Буду твоим пёсиком

Спустя день всё пошло под откос. Та тихая, почти церемониальная покорность, что Гость продемонстрировал в первый вечер, начала трещать по швам, обнажая нечто более дикое и требовательное. Сначала это было почти мило. Ну, насколько нечто, исходящее от Бледного, вообще могло быть милым. Вечером они сидели на диване, и Репортёр, всё ещё находясь в лёгком ступоре от вчерашнего и чувствуя себя нелепым актёром в чужой пьесе, осторожно, кончиками пальцев, коснулся его чёрных, неестественно гладких волос. В ответ Гость издал тихое, горловое урчание и повернул голову. Следующее, что почувствовал Репортёр, было долгое, влажное, целенаправленное движение холодного и очень длинного языка по его ладони. Его текстура была иной, более шершавой, а температура заставляла кожу мгновенно покрыться мурашками. Репортёр дёрнулся, пытаясь найти рациональное объяснение. Мол, неумелые, странные ласки, что с него, в сущности, взять? Он – иное. Ему неведомы человеческие условности. Но с каждым днём становилось только хуже. Эти ласки быстро превратились в настойчивое, почти животное требование внимания. Теперь, стоило Репортёру присесть в кресло с книгой или опуститься на край кровати, чтобы снять носки, как к нему тут же тянулся Бледный. Язык, длинный и цепкий, принимался вылизывать его пальцы, скользил по тыльной стороне ладони, поднимался к запястью, оставляя на коже блестящие, липкие дорожки, которые медленно высыхали, стягивали кожу и напоминали о себе лёгким зудом. Он пытался ладонью отстранить от себя его голову, но Гость лишь прижимался сильнее, всем весом своего тощего, но невероятно сильного тела, и издавал тот самый тихий, похожий на скулёж звук, что сводил с ума смесью щемящей жалости и раздражения. Потом это перешло все границы. Бледный внезапно рванулся вверх, и прежде чем Репортёр успел отклониться, его лицо оказалось в зоне доступа. Холодный, шершавый язык прошёлся быстрым, отрывистым рывком по его щеке, от скулы до виска, оставив за собой мокрую, липкую и отвратительно холодную полосу. Репортёр ахнул и дрогнул, но Гость, не обращая внимания на его реакцию, продолжил с тем же собачьим энтузиазмом. Короткие, быстрые тычки языком в подбородок, в нос, попытка лизнуть прямо в губы. Это было стремительно, навязчиво и унизительно. Слюна, холодная и нечеловеческая, капала на его шею, затекала за воротник рубашки. «Да прекрати же!», – взвыл наконец Репортёр, отбиваясь и вытирая лицо рукавом. Но протест только подстегнул “пёсика”. Тот с новым рвением принялся вылизывать его скулу, словно пытаясь смыть следы человеческого недовольства, вновь и вновь покрывая кожу той же леденящей, липкой влагой. В конце концов всё стало совсем плохо. Однажды вечером, измождённый после особо изнурительного эфира, где пришлось с улыбкой комментировать очередной бредовый бюллетень от КЧС, Репортёр развалился на диване в гостиной, чувствуя, как каждую мышцу пронзает тупая, высасывающая силы усталость, а его рука, почти на автомате, потянулась к угольным шелковистым волосам. Гость лежал у него на коленях, как часто бывало в последнее время, и в этой привычной позе была какая-то обманчивая нормальность. Пальцы уже готовы были утонуть в этой шевелюре, как вдруг… Бледный резко дёрнулся. Вместо того чтобы прижаться к ладони, он внезапно и стремительно тыкнулся лицом ему в промежность. Жёстко, настойчиво, с явным, животным любопытством. Репортёр почувствовал через ткань брюк давление костистого носа и короткий, шумный вдох. Тот самый звук, каким собака принюхивается к чему-то запретно интересному. Репортёр ахнул не своим голосом, и отпрянул, ударившись спиной о подлокотник дивана. «Что ты делаешь?! – его голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте. Он отполз к противоположному краю дивана, прижимаясь к нему, как к спасительному берегу, его пальцы впились в бархатную обивку. – Это же… неправильно! Всё! Стоп! Стоп!» Гость не стремился повторить попытку. Он откинулся назад, устроившись на полу у его ног, и просто смотрел. Его бездонные глаза были прикованы к пунцовому, искажённому гримасой стыда лицу Репортёра. Но в этих глазах не было ни смущения, ни раскаяния. Напротив, в их смоляной глубине плясали весёлые, почти озорные искорки. Его губы, обычно поджатые в тонкую ниточку, растянулись в едва уловимой, но оттого ещё более жуткой ухмылке. Он не выглядел смущённым. Он выглядел… довольным. Довольным произведённым эффектом, этой вспышкой тревоги и отвращения. Апофеоз наступил на кухне, в том самом месте, где ещё недавно пахло чаем и витали призраки нормальной жизни. Репортёр стоял у плиты, механически помешивая тушёные овощи в сковороде. Шипение масла и пар, поднимающийся к потолку, были последним оплотом рутины, за которую он цеплялся, пытаясь убедить себя, что жизнь всё ещё имеет хоть какие-то подобия нормы. Он чувствовал присутствие Бледного за спиной, тот тяжёлый, леденящий взгляд. Он старался не оборачиваться, впиваясь взглядом в желтеющие луковицы и размягчающуюся морковь, как вдруг почувствовал настойчивое, ритмичное давление на свою ногу. Он обернулся, и остатки его шаткого спокойствия рассыпались в прах. Гость стоял вплотную к нему, прижимаясь своим бёдрами к его ноге и совершая откровенные, навязчивые толчки, грубую и безошибочную имитацию садки. Разница в росте делала зрелище сюрреалистичным и невыносимо унизительным: это высокое, жуткое существо, обладающее силой, способной крушить кости, теперь с похотливым, сосредоточенным видом терлось о его застиранные домашние брюки, издавая низкие, хриплые звуки, похожие на довольное рычание. Это была откровенная, животная демонстрация инстинкта, лишённая всяких прикрас. «Нет! – вырвалось у Репортёра, и его собственный голос прозвучал чужим, перекошенным от ужаса. – Немедленно перестань! Так нельзя! Мы должны… мы должны поговорить, как нормальные люди!» Слова, как и всегда, разбивались о каменную стену его одержимости. Отчаяние и ярость, копившиеся все эти дни, прорвались наружу с такой силой, что разум отключился. Репортёр, не думая, схватил первую попавшуюся вещь – деревянную лопатку, ещё тёплую от сковороды, и со всей силы хлестнул ею Бледному по плечу. «Я сказал, прекрати! – он замахнулся снова, чувствуя себя абсолютным идиотом. – Фу! Плохо! Плохой пёс!» Второй удар пришёлся по груди, третий, отчаянный, скользнул по лицу. Репортёр бил его, словно непослушную собаку, захлёбываясь в собственной ярости и унижении. Где-то на дне души он ожидал ответной реакции: вспышки того самого, смертоносного гнева, что он видел раньше. Ждал, что его швырнут о стену, что костлявые пальцы вцепятся ему в горло, положив конец этому кошмару. Но ничего этого не произошло. Гость замер, принимая удары с каким-то почти блаженным видом. Каждый удар, каждое оскорбление, каждая отчаянная попытка оттолкнуть лишь сильнее разжигали странный огонь в его глазах. Он видел долгожданное участие. Видел, что Репортёр, наконец, играет в его игру, принимает его правила, как бы тот ни отнекивался. Репортёр, запыхавшись, опустил лопатку. Его руки тряслись, пальцы онемели от сжатия. Он смотрел на это безумие, на это существо, которое он только что бил, и которое смотрело на него не с яростью, а с обожанием и безмолвной благодарностью. «Чего ты от меня хочешь? – в его голосе чувствовалась дрожь. – Я не понимаю. Я не понимаю тебя.» Гость медленно, не спуская с него горящего взгляда, снова придвинулся. Он не стал тереться о его ногу. Вместо этого он наклонился и, прежде чем Репортёр успел отреагировать, лизнул его прямо по лицу, от подбородка до лба. Долгим, влажным и унизительным движением. И тогда до Репортёра наконец дошло... Слова не работали. Отталкивания не работали. Даже удары, и те не работали. Всё, что он делал, чтобы остановить это, все его крики, его гнев, его отвращение – всё это лишь подстёгивало Бледного, лишь убеждало его в правильности выбранной роли. Границы были не просто стёрты, они были растоптан. Его отвращение было поощрением, а гнев самой желанной лаской.