Буду твоим пёсиком

Прошло несколько дней. Затем неделя. Время утратило свою форму, слившись в одно сплошное, изматывающее испытание на прочность, где границы между сутками стирались в тягучую дымку одних и тех же унизительных ритуалов. И с каждым днём это начинало порядком надоедать. Нет, не надоедать, это слово было слишком мягким. Это начало бесить. Выводить из себя, раскаляя кровь тлеющим гневом. Сначала Репортёр, как и всегда, пытался найти сложное оправдание, списать всё на некий странный кризис личности или новую, абсолютно непонятную ему форму общения, доступную лишь существам извне. Он выстраивал в голове хрупкие теории, оправдывая каждое поведение Бледного Его сущностью. Но иллюзии таяли с каждым часом, и теперь он начал с ужасом различать в этом чёткий, выверенный, намеренный метод. Гость не просто “был пёсиком”, Он играл эту роль с таким фанатичным усердием, с таким вниманием к деталям, словно стремился к чему-то абсолютно конкретному. Он словно намеренно, с холодной, хищной расчетливостью, испытывал на прочность терпение такого прилежного, такого простодушного мужчины, каким был Репортёр, растягивая его нервы, как струны, до того момента, пока они не лопнут с отчаянным звоном. Всё это были не спонтанные, случайные проявления животной природы. Нет. Это были выстрелы. Прицельные, без промаха, рассчитанные на поражение самых уязвимых, самых человеческих его мест: потребности в чистоте, личном пространстве, праве на неприкосновенность. И Репортёр с леденящим душу ужасом понимал, что является мишенью в этой странной, извращённой охоте. Он пытался до него достучаться, пробиться сквозь эту новую, непроницаемую личину. «Что тебе нужно? – спрашивал он, из последних сил стараясь говорить твёрдо, глядя прямо в эти насмешливые глаза, в которых не читалось ничего, кроме довольного ожидания. – Скажи прямо! Чего ты добиваешься? Язык мы, вроде бы, понимаем один!» Но в ответ был лишь тот самый оглушающий скулеж, потирание щекой о его колени, или новый, ещё более отвратительный и изобретательный трюк, призванный вывести из равновесия. Гость, как всегда, виртуозно играл в свои загадки. Только на этот раз Он даже не давал намёков, не бросал в воздух многозначительных цитат Летова или собственных философских максим. Нет. Ответа не было вовсе. Он просто вёл себя как животное. Настоящее, неконтролируемое, движимое одними лишь базовыми инстинктами. Эта примитивность была куда более сбивающей с толку, чем любая сложная уловка. И для Репортёра это было горьким осознание, что его, человека, чья жизнь была построена на логике, пусть и иногда абсурдной, низводят до уровня беспомощного дрессировщика, который не может справиться с единственным, пусть и жутким, зверьком. И этот “пёсик”… Эта шавка, наслаждалась каждым моментом глумления, видя, как трескается и осыпается привычный, упорядоченный мир Его хозяина. Он методично, шаг за шагом, добивался срыва. И Он был чертовски близок к своей цели.

***

Тишина спальни была обманчивой, словно подобие перемирия. Репортёр, наконец-то уложенный в постель, со стоном наслаждения растянулся на прохладных простынях, зарывшись лицом в подушку. Прошедшая неделя, сплошная череда издевательств, вымотала его донельзя, выскоблив всё изнутри. Единственным спасением, последним прибежищем неизменно оставался сон, тот самый, что дарует временное забвение. И тут он почувствовал знакомое, ненавистное движение у края кровати. Он не открывал глаз, с отчаянной силой воли вжимаясь в подушку и надеясь, что это лишь игра перегруженного сознания… Но нет. Матрас слегка прогнулся под Его весом. Холодные, костлявые пальцы вцепились в рукав пижамы. Сначала просто держали, как бы изучая ткань. Потом дёрнули. Резко, требовательно. Репортёр открыл глаза и увидел склонившегося над ним Гостя, чей силуэт вырисовывался в полумраке спальни. Тот не просто трогал его. Его губы были оттянуты в оскале, обнажая ряд слишком ровных, слишком белых зубов, и Он, с низким, предупредительным рычанием, натужно вцепился резцами в ткань, пытаясь стащить его с кровати. Словно щенок, таскающий поводок в игре. Но это не был щенок. Это была та самая тварь, что внушала ужас целому городу, и которая теперь решила, что может делать с ним, Репортёром, абсолютно всё, что взбредёт в её голову. И в этот миг что-то в Репортёре окончательно щёлкнуло. Та самая, последняя, натянутая до предела струна терпения, что всё это время удерживала его в рамках приличия, лопнула. Он рванулся вперёд. Не отталкивая, не защищаясь, как до этого, а нападая. Затем вцепился в твёрдые, костлявые плечи Бледного и с силой, которую давала лишь слепая, копившаяся неделями ярость, повалил его на пол. Тот рухнул на ковёр в спальне с глухим, мягким стуком, но не стал сопротивляться. Его бездонные глаза, широко раскрытые, смотрели снизу вверх с каким-то безумным, ликующим ожиданием, будто он достиг долгожданной цели. «Довыпендривался? – прошипел Репортёр, его голос хрипел от нахлынувших эмоций, сдавливая горло. Он не думал. Он только чувствовал жгучую обиду, недельное испытание для нервов, негодование от собственного бессилия. Он грубо, почти рванув, стянул с Гостя штаны, обнажая гладкую кожу бёдер. – Вот этого ты хотел, да?! Этого?! Ты этого добивался?!» Его взгляд скользнул по бледной коже, и в мозгу, затуманенном адреналином, вспыхнули обрывки воспоминаний: навязчивые тычки носом в пах, ритмичные толчки о его ногу, этот вечный, требовательный скулёж. Не просьба о ласке, нет. Это было требование чего-то грубого, примитивного, лишённого всех этих человеческих условностей, в которых он, Репортёр, пытался укрыться. И сейчас он наконец понял язык, на котором с ним всё это время говорили, что именно Тот так немо, но настойчиво выпрашивал всем своим отвратительным поведением. Чтож, если это то, чего Он хочет – Он это получит. Получит сполна, без нежностей, грубо и прямо, как, вероятно, и мечтал все эти дни. Репортёр не готовил Его, не был аккуратен. Его собственное тело было одним сплошным напряжённым мускулом, сжатым в комок злобы, выстраданной за неделю унижений. Вся его сознательность, вся наивная вера в диалог и “нормальные отношения” испарились, оставив после себя лишь желание положить конец этой изощренной пытке. Он вошёл в него резко, сухо, почти бешено, одним решительным, движением. Гость издал сдавленный, короткий звук, похожий на захлёбывающийся вдох. Его бледное тело вздрогнуло, выгнувшись в неестественной дуге, пальцы судорожно впились в ворс ковра. Это была часть спектакля, тот самый долгожданный кульминационный аккорд, ради которого затевалась вся эта гротескная игра. «Никакой ты не монстр… – выкрикивал Репортёр, вжимая Его в ворс ковра, движения были суровыми, порывистыми, лишёнными какого-либо намёка на удовольствие, лишь механическим исполнением акта агрессии. Это было то, о чём Бледный умолял его всю неделю своим поведением. – Просто течная сука! Вот кто ты на самом деле! Просто грязная, похотливая тварь!» И Гость… Гость принимал это. Но не так, как, возможно, ожидал Репортёр. Он не стонал от боли или внезапного, экстатического наслаждения. Вместо этого Его тело затрепетало в серии мелких, судорожных спазмов, словно по нему пропускали электрический ток. Он извивался, не пытаясь вырваться, а скорее погружаясь в каждое жёсткое движение, Его зубы впились в свою же ладонь, пытаясь заглушить… что? Дикий, сумасшедший, победоносный смех? Его глаза были закатившимися так, что были видны только красноватые белки, прорезанные алыми прожилками напряжённых сосудов. Слюна пузырями выходила у Него изо рта, смешиваясь с соплями и тонкими струйками крови от укушенной ладони, стекая по подбородку и создавая на Его бледном, искажённом гримасой лице маску абсолютной, животной эйфории. Это был не оргазм плоти, а оргазм воли. Ему не было физически приятно в человеческом понимании. Его странное, иное тело не реагировало на грубость так, как откликалось бы человеческое: волнами сладострастия, теплом, разливающимся по жилам. Не было той биохимии наслаждения. Но это и не было нужно. Он получал удовольствие от другого, гораздо более глубокого и изощрённого источника. От самого действия Репортёра. От зрелища того, как этот сдержанный, наивный, прилежный человечек, которого Он так долго и методично терзал, провоцировал и соблазнял своими отвратительными собачьими повадками, наконец сорвался с цепи. Наконец-то его стена учтивости рухнула, обнажив ту самую дикую, первозданную сущность, которую Бледный так жаждал высвободить. Что он переступил через себя, через все свои принципы, приличия, и вот теперь Он, Гость, лежит под ним, будучи трахнутым не как возлюбленный, а как никчёмный жиголо, как вещь, как объект, чья единственная ценность быть использованным. В этом акте самоуничижения была для Него высшая форма власти. Каждое резкое, лишённое нежности движение Репортёра, каждое выкрикнутое с ненавистью и отчаянием оскорбительное слово были для Него божественной музыкой, сладчайшим нектаром, ради которого и затевалась вся эта многодневная пытка. Он добился своего. Он заставил его пасть на Него самого, в акте, который был для одной стороны наказанием, а для Другой – высшей наградой. Он довёл ангела до греха и теперь впитывал каждую частичку его гнева, каждую каплю его утраченной невинности, как единственную субстанцию, способную утолить его вечный, метафизический голод. Репортёр, видя этот бредовый, слюнявый, нечеловеческий восторг на лице Бледного, чувствовал, как в нём самом что-то переворачивается. Отвращение и остервенение, кипевшие в нём секунду назад, внезапно смешались с щекочущим нервы осознанием собственной силы. Остановиться он уже не мог. Да и не хотел. Теперь он шёл до конца, ведомый уже не слепой яростью, а этим новым, мрачным пониманием. Он шёл до полного физического и эмоционального опустошения, пока его первоначальный гнев не выгорел дотла, не оставив после себя ничего, кроме горького пепла на языке и тяжёлого, прерывистого, почти рыдающего дыхания Гостя, нарушавшего пошлую, звенящую тишину спальни. Каждое его движение теперь было не просто грубым, а обдуманно-жестоким. Репортёр вжимал Его в пол, чувствуя, как тощее тело под ним полностью расслабляется, обмякает в долгожданной покорности. Он давал Ему именно то, что было нужно: не ласку, не нежность, не диалог, который Тот так язвительно отвергал. Давал Ему это тотальное доминирование, в котором Бледный мог полностью раствориться, наконец-то перестать быть «Гостем» с Его вечными загадками и угрозами, и стать просто «пёсиком», тем, кем Он так отчаянно притворялся, чья единственная цель – получить Свою долю внимания самым унизительным и, как теперь стало ясно, желанным для Него образом. Вскоре всё закончилось, и когда последние судороги ярости и странного возбуждения покинули его тело, Репортёр отполз и поднялся на ноги, пошатываясь. Его тело, всего несколько минут назад пылавшее досадой, теперь ощущалось чужим, разбитым и невероятно тяжёлым. Он направился прочь, не глядя на То, что осталось лежать на полу. Не мог. Не смел. В глубине души, на самом дне своего опустошённого сознания, он с леденящей ясностью понимал – он проиграл. Он дал Гостю именно то, чего Тот хотел. И речь шла не о физическом акте, не о грубом соединении тел. Нет. Репортёр отдал Ему свою душу, вывернутую наизнанку, всю свою накопленную свирепость, отчаяние и потерю контроля. И Бледный, заливаясь слюной и соплями в припадке экстаза, с видимым, жадным наслаждением в этом купался. Репортёр молча, не включая свет, дотащил себя до ванной. Его ноги были ватными, а в ушах стоял оглушительный звон. Он включил воду и сунул руки под ледяные струи, смывая с кожи липкий пот и невыносимый, едкий стыд, который, казалось, въелся в поры. Потом вернулся в спальню, дрожащий и чистый, но чувствующий себя грязнее, чем когда-либо. Бледный всё ещё лежал на ковре, но уже перевернувшись на живот, подложив руки под подбородок. Репортёр сел на край смятой кровати, не в силах поднять глаза и встретиться с тем взглядом, который, как он знал, будет ждать его полным того же безумного торжества. Его пальцы судорожно сжали край матраса. «Ты извини за это… – его голос прозвучал хрипло, разорвав тишину, и показался ему неестественно громким. – За слова… Я не со зла. Просто… Ну… Знаешь, резьбу сорвало. И… за то, что был жесток. Всё-таки надо было… надо было как взрослые люди поговорить, а не… не вот это всё.» Гость медленно, будто сквозь сон, повернул голову, положив щеку на ковёр. На Его лице не было ни тени обиды, ни вспышки гнева, которые Репортёр, возможно, подсознательно ждал и даже желал, ведь гнев был бы понятен, он был бы человечен. Вместо этого на Его губах играла лёгкая, усталая, почти снисходительная усмешка. «Наивный придурок, – отрезал Он тихо. – Ты до сих пор не понял? После всего этого?» Бледный приподнялся на локте, и Его взгляд стал пристальным, пронзительным, почти жалостливым. Эта жалость жгла сильнее любого презрения. «Все твои разговоры “как взрослые люди”, “обсудить проблему” – это твои детские сказки, которые ты себе рассказываешь, чтобы не сойти с ума. Слова – это просто шум. Белый шум, который ничего не значит и ничего не меняет. – Он облизнул губы, смачивая их. – А то, что было сейчас… вот это… – Он сделал небольшую паузу, – это был самый охрененный секс за всё наше милое, долгое и такое странное знакомство.» Репортёр слушал, и его заранее заготовленные, жалкие извинения застывали у него в горле, превращаясь в странное, непонятное облегчения. Будто с него сняли тяжёлые, невидимые оковы, которые он таскал годами. «Так что хватит уже извиняться, – Гость махнул рукой, с лёгким пренебрежением, и снова повалил на ковёр. Его голос прозвучал уже почти сонно. – И возьми себя в руки. Не в смысле “успокойся”. А в смысле – не будь тряпкой. Ты мне таким нравишься куда больше.»