Скульптор и Колыбельная

глава 1

тень в зеркале

они пересеклись из-за ошибки. вернее, из-за жертвы, которая принадлежала к миру обоих. жертва. пожилой владелец частного приюта для бездомных. для Джисона он был монстром, годами растлевавшим детей-сирот и умело скрывавшим следы. для Минхо - символом лицемерного спокойствия и добропорядочности, за которыми скрывалась гниль. Джисон пришел первым. он проник в особняк старика. он уже подготовил свою «студию» в кабинете, разложил инструменты. он собирался превратить этого человека в живое доказательство его преступлений, вывернув его пороки наружу. но когда он вошел в спальню, он замер. старик был уже мертв. он сидел в кресле-качалке. его лицо было искажено немым криком, рот растянут до невозможного. в горле торчал ручка дорогой перьевой ручки, вонзенная точно в гортань. но самое шокирующее было в глазах. на веки были аккуратно наклеены... кусочки кружевных салфеток, будто кто-то хотел дать ему возможность «не видеть» собственной смерти. это была работа Минхо. быстрая, ироничная и до жути театральная. Джисон не почувствовал гнева. он почувствовал... интерес. кто-то другой. кто-то, кто мыслил иначе, но так же изощренно. он подошел ближе, изучая почерк. и тут из темного угла комнаты раздался спокойный, бархатный голос. «жаль, что ты опоздал. он мог бы стать твоим шедевром?» Джисон резко обернулся. в кресле напротив, сливаясь с тенью, сидел молодой человек с кошачьими глазами. Ли Минхо. он держал в руках бокал виски хозяина дома. «я наблюдал за тобой, - продолжил Минхо, отхлебывая виски. - твоя работа с тем адвокатом... это было красиво. как анатомический атлас. но без души. ты вынимаешь грязь, но не вкладываешь ничего взамен». Джисон, обычно холодный и молчаливый, не нашлся что ответить. его поймали. и не просто поймали - его оценили. «а твои колыбельные... они полны души, - тихо сказал Джисон, делая шаг вперед. - но это душа самого дьявола». уголки губ Минхо дрогнули в подобии улыбке. в воздухе повисло напряжение, густое, как кровь. два хищника изучали друг друга. не как враги, а как редкие экземпляры одного вида, наконец-то нашедшие себе пару. «меня зовут Ли Минхо». «Хан Джисон». они не пожали руки. они просто стояли и смотрели друг на друга над телом старика, чья смерть стала для них брачной церемонией.

глава 2.

симфония из плоти

их связь началась как опасный танец. они стали «встречаться». их свидания проходили на местах их будущих «работ». заброшенный оперный театр. их следующая общая жертва - известный дирижер, известный тем, что доводил своих молодых протеже до самоубийства. «давай создадим дуэт», - предложил Минхо, его глаза блестели лихорадочным блеском. Джисон, обычно работавший в одиночку, кивнул. идея казалась... завершенной. они похитили дирижера вместе. Минхо «беседовал» с ним на сцене, под аккомпанемент его же дирижерской палочки, которой он выбивал ему зубы. он создавал свою «колыбельную» - атмосферу абсурдного ужаса. а потом вступил Джисон. пока жертва была в сознании, оглушенная болью и страхом, Джисон, с хирургической точностью, начал свою работу. он не убивал ее сразу. он... дирижировал ее телом. он перерезал определенные сухожилия на руках, заставляя их застывать в неестественных, похожих на дирижерские, позах. он работал с гортанью, настраивая ее на беззвучный крик. Минхо в это время сидел в первом ряду партера, смотря на это с восхищением, как зритель в театре. он шептал: «прекрасно...» в итоге они оставили тело дирижера на подиуме. его руки были замерли в последнем, мощном аккорде, а лицо отражало ту самую «тишину», которую так любил Минхо, но достигнутую через «порядок» Джисона. в ту ночь, запачканные кровью, они впервые по-настоящему прикоснулись друг к другу. это не была нежность. это было животное, яростное соединение, взрыв плоти и духа на фоне их общего творения. это была печать их союза.

глава 3

тень следователя

прошло три недели после их первой встречи.

Кан Ён, бывший военный психолог, а ныне специальный советник Национального агентства полиции.

15 ноября, 08:00.

зал заседаний оперативного штаба.

стол был завален фотографиями. адвокат Ким с выпотрошенной грудной клеткой. библиотекарь Юн с обугленными веками. дирижер с застывшими в вечном жесте руками. и последнее - О Сокчжу с перьевой ручкой в горле. Кан Ён, мужчина лет сорока с усталым, испещренным морщинами лицом и глазами, видевшими слишком много, медленно прохаживался вдоль стола. его коллеги, опытные следователи, смотрели на него с смесью надежды и скепсиса. его наняли как «профилировщика-интуита», и его методы часто шли вразрез с учебниками. «ошибочно считать, что мы имеем дело с двумя отдельными маньяками, - его голос был тихим, но он резал тишину, как скальпель. - «Скульптор» и «Колыбельная». мы ищем не их. мы ищем их». он ткнул пальцем в фотографию О Сокчжу. «это точка пересечения. Здесь они встретились. «Колыбельная» пришел первым. он убил быстро, театрально. его почерк - насмешка, символизм. он оставляет... эстетические карикатуры. «Скульптор» пришел вторым. он был готов к долгой, методичной работе. но он ее не завершил. почему?» Ён подошел к фотографии дирижера. «а вот это... это их первый совместный «проект». здесь видна рука обоих. жестокость «Колыбельной» доведена до абсурда, а хирургическая точность «Скульптора»... извращена. они не просто объединились. они вдохновляют друг друга. они соревнуются». один из следователей, ветеран Пак, хмыкнул. «вы хотите сказать, что у нас два психопата влюбились друг в друга? это бред.» Кан Ён улыбнулся беззвучно, уголки его губ не дрогнули. «любовь? нет. это не любовь. это симбиоз. как акула и рыба-прилипала. один находит жертву, играет с ней, ломает ее психологически. другой... доводит физическое уничтожение до уровня высокого искусства. они нашли друг в друге идеального партнера. и это делает их в тысячу раз опаснее». он подошел к доске и написал два имени, которые дал им сам: ОРФЕЙ и ЭВРИДИКА. «почему такие клички?» - спросила молодая следовательница Ким. «потому что один тянет другого в самое пекло, - ответил Ён. - и я еще не понял, кто из них Орфей, который оглянется, и кто - Эвридика, которая будет затянута в бездну навсегда. но их танец... он имеет ритм. и мы должны его найти».

глава 4

искушение хаосом

Ли Минхо.

18 ноября, 14:20.

публичная библиотека.

Минхо читал газету. на первой полосе - очередная статья о «дуэте дьявола». его кошачьи глаза с интересом скользили по строчкам. их работа вызывала резонанс. о них спорили, их боялись. это было... забавно. он отложил газету и достал свой ноутбук. несколько щелчков - и он был в закрытом форуме для криминальных репортеров. он нашел статью с анализом их последнего «творения» - дирижера. автор, некий Кан Ён, писал не о жестокости, а о «симфонии в плоти», о «диалоге двух художественных школ насилия». это был не полицейский протокол. это была критическая рецензия. Минхо улыбнулся. кто-то понял. кто-то увидел в их кровавом балете высшую математику. Джисон был гением, но его гений был ограничен рамками его собственного перфекционизма. он был как виртуозный музыкант, играющий сложнейшие этюды, но не способный к импровизации. а этот Кан Ён... он был ценителем. идея родилась мгновенно, как вспышка. острая, запретная, неотразимая. он нашел служебную почту Кан Ёна. и отправил письмо. без подписи. только одна строка, цитата из Ницше, которую он адаптировал: «кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы он при этом не стал чудовищем. и если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя, инспектор. хочешь потанцевать?» он отправил письмо и закрыл ноутбук. предвкушение сладкой иглой прошлось по коже. он представлял лицо Джисона, если бы тот узнал. ревность. гнев. это было бы… восхитительно.

глава 5

ревность Скульптора

Хан Джисон.

20 ноября, 23:10.

их общая «студия» - заброшенная часовня.

они нашли это место вместе. была часовня на заброшенном кладбище. Джисон приносил сюда свои инструменты. Минхо - свою патефонную коллекцию. это было их святилище. сегодня они были здесь вдвоем. Минхо, развалившись на разбитой церковной скамье, с наслаждением рассказывал о своем «флирте» со следователем. «...и он назвал нашу работу с дирижером «симфонией», Джисон! он понял! разве это не прекрасно? нас наконец-то оценили по достоинству!» Джисон стоял у импровизированного алтаря, протирая свои инструменты спиртом. его спина была напряжена. «это глупо и безрассудно, Минхо, - его голос был плоским, как лезвие. - ты играешь с огнем. ты ведешь его к нам». «о, он и так придет, рано или поздно, - парировал Минхо, вставая и подходя к нему. - разве не скучно работать в вакууме? без зрителей? без... ценителей? он - наш идеальный зритель. он видит то, что не видят другие». Джисон резко обернулся. в его обычно пустых глазах бушевала буря. «он не зритель! он охотник! и ты бросаешь ему вызов, как... как кокетливая балерина, жаждущая аплодисментов! наша работа - не для него! она для нас!» в его голосе прозвучала неподдельная, дикая ревность. он не боялся быть пойманным. он боялся, что Минхо, этот капризный, непредсказуемый художник, найдет в ком-то еще источник вдохновения. что их хрупкий, безумный симбиоз будет разрушен. Минхо улыбнулся, видя эту бурю. он подошел вплотную, его пальцы легли на грудь Джисона. «ты ревнуешь?» - он прошептал, и его губы почти касались губ Джисона. «не бойся. ты - мой самый главный шедевр. и я никому не позволю его испортить. но игра... она делает все так остро, не находишь?» Джисон схватил его за запястье. его хватка была железной. «ели ты продолжишь, я положу конец этой игре. по-своему». угроза висела в воздухе, тяжелая и реальная. впервые их танец грозивал превратиться в схватку.

глава 6

первый ход Орфея

Кан Ён.

25 ноября, 09:00.

его кабинет.

он получил то письмо. и он понял. это был «Колыбельная». игривый, демонстративный, нарциссичный. тот, кто жаждал признания. вместо того чтобы бежать с этим в отдел киберпреступлений, Кан Ён сел и написал ответ. так же кратко. цитатой из Камю. «во власти дьявола лишь те, кто ему сопротивляется. а те, кто принимает его, - свободны. как насчет дуэта, маэстро?» он отправлял письмо и откинулся на спинку кресла. он не нарушал протокол. он вел свою игру. он знал, что ступает на опасную территорию. чтобы поймать дьявола, нужно заглянуть в его глаза. и он смотрел. и бездна... смотрела в ответ. он чувствовал странное возбуждение. охотник и жертва поменялись местами, слились в одном танце. и он, Кан Ён, был теперь его частью. теперь все зависело от того, чья воля окажется сильнее: его собственная... или та, что пряталась за кошачьими глазами Ли Минхо. и от того, как долго «Скульптор» будет терпеть эту игру, прежде чем его ревность и гнев выльются во что-то поистине ужасающее.

глава 7

анатомия ревности

Хан Джисон.

28 ноября, 02:17.

их «студия» в заброшенной часовне.

Джисон стоял перед своим рабочим столом - старым мраморным алтарем, на котором лежали разложенные в безупречном порядке инструменты. лунный свет, пробивавшийся через разбитое витражное окно, окрашивал все в синевато-мертвенные тона. но внутри него бушевал огонь. не очищающий, как в его работе, а черный, едкий, разъедающий. он снова и снова прокручивал в голове слова Минхо. «он - наш идеальный зритель». «ты ревнуешь?» ревность. примитивная, животная эмоция, которую он давно считал выжженной из своей души. она горела в нем теперь, как кислота. Минхо был его. его единственным зрителем, его соавтором, его... собственностью. той хрупкой, безумной частью его вселенной, которая одна придавала его работе смысл, выходящий за рамки холодного порядка. а теперь этот... этот следователь осмелился встать между ними. и Минхо, этот непостоянный, капризный хаос, поощрял его. флиртовал. искал в нем нового источника вдохновения. Джисон взял в руки самый острый из своих скальпелей. лезвие блестело в лунном свете. он представлял, как вонзит его не в безликую жертву, а в горло этому Кан Ёну. медленно. чтобы тот почувствовал, как его дыхание превращается в клокочущий хрип. чтобы он осознал, что его любопытство, его интеллектуальные игры привели его на алтарь. но это было бы слишком просто. слишком... эмоционально. это был бы почерк Минхо, а не его. нет. он должен был действовать иначе. более изощренно. он должен был не уничтожить угрозу, а... переубедить Минхо. доказать ему, что их связь - единственное, что имеет значение. что любое внешнее влияние лишь оскверняет их искусство. идея начала формироваться в его сознании, холодная и ясная, как кристалл. он не тронет следователя. он обратится прямо к Минхо. на языке, который тот поймет лучше всего. на языке их общего творчества. он положил скальпель на место. его лицо, искаженное минутной яростью, вновь стало гладким и безразличным. но в глубине глаз застыла решимость. он знал, что должен сделать.

***

Ли Минхо.

29 ноября, 20:45.

их логово  бывшая квартира смотрителя кладбища.

Минхо был в приподнятом настроении. он получил ответ от Кан Ёна. дуэт! следованик предлагал ему дуэт! ирония была восхитительной. он представлял, как лицо Джисона исказится от ярости, когда он ему об этом расскажет. эта мысль вызывала у него сладкий трепет. он вошел в их логово - две комнаты над часовней, которые они обустроили с мрачной роскошью. Джисон стоял у камина, в котором потрескивали настоящие дрова. он был спокоен. слишком спокоен. «Джисон, ты не представляешь!» - начал Минхо, сбрасывая пальто. «наш ценитель...» «закрой рот», - мягко прервал его Джисон. он не обернулся, продолжая смотреть на огонь. Минхо замер, удивленный не столько самими словами, сколько тоном. в нем не было гнева. была ледяная, неоспоримая окончательность. «я не буду слушать ни слова об этом человеке, - продолжил Джисон. - твоя игра окончена». Минхо фыркнул, подходя ближе. «о, мой дорогой Скульптор, ты не можешь диктовать мне правила. хаос не подчиняется порядку». Джисон наконец повернулся к нему. его глаза были пусты, как всегда, но в них читалась необычная твердость. «я не диктую. я показываю. завтра. у нас будет новая работа. наша самая важная работа. ты увидишь, чего на самом деле стоит наша связь. без посторонних глаз. без... зрителей». у его голосе прозвучала не угроза, а обещание. обещание чего-то столь грандиозного и ужасающего, что даже Минхо, любитель острых ощущений, почувствовал легкий холодок. «что ты задумал, Джисон?» - спросил он, его голос потерял свою игривость. Джисон подошел к нему вплотную. он поднял руку и провел тыльной стороной пальцев по щеке Минхо. прикосновение было холодным, как сталь. «я дарю тебе истину, Минхо. истину о нас. в плоти и крови. а потом... мы посмотрим, захочешь ли ты еще играть в свои игры». он развернулся и ушел в свою комнату, оставив Минхо одного перед камином. предвкушение сменилось тревогой, а тревога - лихорадочным возбуждением. Джисон никогда не был так серьезен. что бы он ни планировал, это изменит все. их танец достиг своей кульминации. и Минхо, дрожа от волнения и страха, не мог дождаться следующего акта. ревность Скульптора оказалась куда более страшной и непредсказуемой силой, чем он мог предположить.

глаза 8

жертвоприношение

прошло три дня.

2 декабря, 04:00.

подвал частной клиники пластической хирургии, принадлежавшей «благотворителю» О Сокчжу.

клиника была закрыта на «ремонт». Джисон выбрал ее не случайно. это было место, где О Сокчжу приводил своих жертв, где стирались следы, где творилось зло под маской медицины. ирония была горькой и совершенной. в стерильном белом подвале, освещенном яркими хирургическими лампами, стояли двое. Джисон в своем белом пластиковом комбинезоне. и Минхо, одетый в черное, наблюдал, прислонившись к стене с холодной металлической таблицей с анатомическими схемами. между ними, на хирургическом столе, лежала женщина. доктор Кан, бывший главный хирург клиники, правая рука Сокчжу. именно она проводила «операции», калечившая детей, чтобы заставить их молчать. она была в сознании. ее рот был заклеен, глаза, полые от ужаса, метались между двумя мужчинами. «это наша итоговая работа, Минхо», - голос Джисона под маской был ровным, но в нем вибрировала странная нота. не холодная ясность, а нечто тяжелое, преднамеренное. «наше заявление. последнее, перед тем как мы... исчезнем». Минхо молча кивнул. он все еще чувствовал ледяную хватку того разговора у камина. он наблюдал. Джисон начал работу. но на этот раз это было не анатомическое вскрытие. это было нечто иное. более медленное. более... личное. он не торопился очищать скелет. вместо этого он работал с мышечной тканью, с сухожилиями. его скальпель вырезал на ее теле не просто разрезы, а... символы. сложные, переплетающиеся узоры. это был не его почерк. это была пародия на театральность Минхо, доведенная до хирургического, нечеловеческого совершенства. Минхо смотрел, и его первоначальное возбуждение начало сменяться растущим недоумением, а затем - холодным ужасом. это не было их совместное творчество. это был монолог. ужасающий, гениальный, обращенный только к нему. «она - наша связь, Минхо, - говорил Джисон, его голос был приглушен маской, но каждое слово било точно в цель. - все, что было между нами. каждая наша совместная работа. каждая капля крови, которую мы пролили вместе. я вырезаю это на ней. чтобы ты видел. чтобы ты помнил». женщина на столе издавала сдавленные, хриплые звуки. ее тело было живым холстом, на котором Джисон выписывал историю их безумной любви - кинжалы, переплетенные с нотами, кошки с раскосыми глазами, скелеты в объятиях. «ты говорил о зрителе, - продолжал Джисон, его движения стали резче. - о том, кто оценит наше искусство. но он не увидит этого. никто, кроме тебя. это только для тебя. наша последняя симфония. наша последняя... колыбельная». он закончил свой узор и отступил на шаг. тело на столе было покрыто сложной вязью ран, кровь струилась по металлу. это было одновременно прекрасно и чудовищно. и тогда Джисон повернулся к Минхо. он снял окровавленные перчатки, потом - маску. его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. «теперь твой ход, - тихо сказал он. - закончи это. своим почерком. своей «колыбельной». дай ей ту тишину, которую ты так любишь». Минхо замер. это был ультиматум. не словесный, а кровавый, воплощенный в плоти. Джисон предлагал ему не совместное творчество, а ритуал. жертвоприношение их связи. если Минхо совершит это, он докажет, что их дуэт для него важнее любых внешних игр. если откажется... это будет самым страшным предательством. Минхо посмотрел на окровавленное тело. на узоры, рассказывающие историю их адского романа. он посмотрел на Джисона. и впервые за долгое время он почувствовал не возбуждение, а леденящий страх. страх потерять его. страх перед той пустотой, что останется после. он медленно подошел к столу. его пальцы дрожали. он взял с инструментального столика не нож, не утюг. он взял простой шприц с прозрачной жидкостью - быстродействующий миорелаксант, парализующий дыхание. он встретился взглядом с женщиной. в ее глазах была мольба. он посмотрел на Джисона. в его глазах была бездна. «спи, - прошептал Минхо, вводя иглу в вену на ее шее. - наша симфония окончена». тело на столе обмякло. тишина, наступившая в подвале, была оглушительной. Джисон подошел к нему. он не улыбался. он смотрел на Минхо с интенсивностью, граничащей с безумием. «теперь ты понимаешь? никаких больше игр. никаких следователей. только мы. всегда». Минхо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. он понял. ревность Джисона не была простой эмоцией. это была тотальная одержимость, готовая на любое жертвоприношение, чтобы сохранить их связь. и он, Минхо, только что принес эту жертву. он переступил очередную черту, и на этот раз не ради острых ощущений, а из страха потерять единственного человека, который понимал его безумие. он был пойман. не полицией. а своим же Скульптором. и самое ужасное было в том, что часть его... любила это чувство.

глава 9

первый камень

5 декабря, 14:00.

кабинет Кан Ёна.

он сидел перед монитором, перечитывая свою переписку с «Колыбельной». дуэт. это слово теперь преследовало его. с тех пор как он его отправил, прошло несколько дней, и «Колыбельная» замолчал. не было новых тел, не было новых посланий. тишина была неестественной, зловещей. Ён откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. он мысленно возвращался к самому началу, к первому делу «Скульптора» - адвокату Киму. что-то не сходилось. манера была та же, хирургическая точность, но... было чувство, будто это была репетиция. более неуверенная, менее... уверенная. он порылся в архивах, запросил данные по нераскрытым делам за последние пять лет. и наткнулся на одно старое, почти забытое дело. семь лет назад. жертва - известный арт-дилер, известный тем, что разорял молодых художников. убийство было жестоким, но не таким изощренным, как у «Скульптора». однако один элемент привлек его внимание: на стене над телом было нарисовано углем... нечто, напоминающее стилизованную кошку. расследование зашло в тупик.

кошка. кошачьи глаза «Колыбельной».

мысли в голове Ёна начали складываться в ужасающую, невозможную мозаику. он открыл досье на самого себя. семь лет назад он был молодым, амбициозным военным психологом, работавшим с самыми сложными случаями. один из его пациентов... молодой человек, проходивший по тому самому делу об арт-дилере как свидетель. тот, чьи рисунки, полные мрака и насилия, поразили Ёна. Тот, с кем он провел десятки сеансов, пытаясь заглянуть в бездну его сознания.

его звали Ли Минхо.

Ён почувствовал, как кровь стынет в его жилах. он не просто вел переписку с маньяком. он вел переписку со своим бывшим пациентом. с тем, в чье сознание он когда-то погружался с научным любопытством, не подозревая, что сам становится частью его больной мифологии. он вспомнил их сеансы. Минхо говорил о «Скульпторе» не как о реальном человеке, а как о концепции. об идеальном партнере, который сможет придать форму его хаосу. Ён тогда списал это на бредовые фантазии. но что, если это была не фантазия? что, если Минхо с самого начала искал такого человека? или... что, если он его создал? новая, еще более чудовищная мысль заставила его вскочить с кресла. он снова открыл первое дело «Скульптора». адвокат Ким. и стал искать любые упоминания, любые связи. и нашел. за год до убийства адвокат Ким вел дело о халатности в частной клинике. клинике, где работал молодой, подающий надежды хирург, обвиненный в непрофессионализме после смерти пациента из-за ошибки анестезиолога. дело было замятно, карьера хирурга разрушена. этого хирурга звали Хан Джисон. вся картина рухнула и сложилась заново, открывая страшную правду. Ли Минхо не просто нашел себе партнера. он его спроектировал. он, с его манипулятивным гением, вышел на сломленного, изгнанного из профессии хирурга, чей талант искал выхода. он изучил его, он подпитывал его обиду, его жажду порядка в хаотичном мире. он направлял его, подбрасывал ему «подходящих» жертв, тех, кто действительно заслуживал наказания в их извращенной морали. он лепил из Джисона своего «Скульптора», своего идеального соавтора. их первая встреча над телом О Сокчжу не была случайностью. это был запланированный Минхо финальный акт, церемония представления. он свел их вместе, чтобы наблюдать, как две части его замысла соединятся. Кан Ён понял это с ужасающей ясностью. он охотился не за дуэтом равных. он охотился за кукловодом и его самой совершенной куклой. и теперь, когда кукла начала проявлять собственную волю, ревнуя и требуя исключительности, кукловод был в опасности. жертвоприношение в подвале клиники было не доказательством любви. это был акт отчаяния Минхо, попытка успокоить разбуженного им же монстра. Ён смотрел на экран, на последнее сообщение от Минхо. тот не просто флиртовал с ним. он звал его на помощь. бессознательно или намеренно, но «Колыбельная» понимал, что игра выходит из-под контроля, и искал нового игрока, который сможет его спасти. или... стать новой, более совершенной куклой. финал был предрешен. и Кан Ён, сам того не желая, стал ключевой фигурой в этой игре. ему оставалось решить: позволить Скульптору и Колыбельной уничтожить друг друга, как и должно было случиться по замыслу Минхо? или вмешаться и попытаться спасти того, кто, возможно, заслуживал этого меньше всех, но чье безумие он отчасти понимал лучше, чем кто-либо другой? он медленно набрал новое сообщение. всего одну фразу. «я знаю, кто начал этот танец. хочешь, чтобы он закончился?»

глава 10

последний танец в аду

24 декабря, 23:55.

заброшенная часовня.

рождественская ночь. город сиял огнями, звучала музыка, люди готовились к празднику. у заброшенной часовне царила иная реальность. елочкой служила старая вешалка, увешанная хирургическими инструментами. вместо гирлянд - засохшие брызги крови на стенах. а в центре, на импровизированном алтаре, лежало их последнее «праздничное угощение» - тело коррумпированного судьи, дело которого когда-то разрушило жизнь Джисона. но атмосфера была отнюдь не праздничной. воздух был густым, как сироп, и трещал от невысказанных обвинений. с тех пор как Минхо получил письмо от Кан Ёна - «я знаю, кто начал этот танец» - что-то в нем надломилось. он был нервным, взвинченным, его кошачьи глаза постоянно метались, будто он искал выход из ловушки, которую сам же и построил. Джисон наблюдал за ним. его ревность не утихла после жертвоприношения в подвале. она превратилась в нечто холодное и неумолимое, как лед. он видел, что Минхо отдаляется. что его мысли снова там, с тем следователем, который «все знает». «он написал тебе снова», - не вопрос, а констатация. голос Джисона был глухим, будто доносился из-под земли. Минхо вздрогнул, отрывая взгляд от окна, в котором отражались их искаженные силуэты. «что? нет. почему ты так решил?» «ты врешь, - Джисон медленно подошел к нему. он не был в своем комбинезоне. он был в обычной одежде, и это делало его еще более опасным. - ты всегда врешь, Минхо. с самого начала. с того дня, когда ты «случайно» нашел меня». Минхо попытался улыбнуться, но получилось жалко. «о чем ты? это была судьба». «судьба?» - Джисон издал короткий, сухой звук, похожий на лай. «ты думаешь, я не проверял? тот арт-дилер, семь лет назад. его смерть... это была твоя первая работа, да? неуклюжая, грязная. но ты оставил свой знак. кошку. а потом... потом ты нашел меня. ты узнал про мое дело, про адвоката Кима. ты подбросил мне его, как кость голодной собаке! ты направлял меня! ты сделал меня этим... этим Скульптором!» последние слова он выкрикнул, и эхо покатилось под сводами часовни. маска холодного рационализма с него спала, обнажив года накопленной боли, манипуляций и осознания, что твоя единственная опора в этом аду - лишь часть чьего-то безумного плана. Минхо отступил на шаг. его собственная маска игривого безумца треснула, обнажив испуганного мальчика, который слишком долго играл в бога. «я... я дал тебе цель! я дал тебе искусство! мы были прекрасны вместе!» «мы были твоей марионеткой!» - Джисон рванулся вперед и схватил Минхо за горло, прижимая его к холодной каменной стене. - «я любил тебя! я думал, что мы... что мы одно целое! а ты... ты был просто режиссером, наблюдающим за своей пьесой!» Минхо задыхался, его глаза полны слез - не от страха смерти, а от крушения всего его замысла. «нет... Джисон... это не так... я люблю тебя... по-настоящему...» «лжешь!» - Джисон встряхнул его. в его глазах стояли безумие и горе. - «ты даже сейчас лжешь! ты связался с ним, с этим следователем, потому что испугался! испугался, что твое творение вышло из-под контроля!» он отпустил его, и Минхо рухнул на колени, кашляя. Джисон отошел к алтарю, его плечи тряслись. он смотрел на тело судьи, на их «последнюю работу», и видел лишь финальный акт своего собственного унижения. «все это время... я думал, что нашел родственную душу, - его голос стал тихим, разбитым. - а оказалось, я был всего лишь глиной в руках скульптора пострашнее меня». Минхо поднял на него глаза. в них не было хитрости, только отчаяние. «Джисон... прости... я не хотел... я просто... я был так один...» Джисон повернулся к нему. в его руке был скальпель. тот самый, с которого все началось. «один? - он улыбнулся, и это было самое ужасное, что видел Минхо. улыбка была полена безумия и бездонной печали. - теперь ты будешь один по-настоящему». он не стал придумывать сложный ритуал. не стал создавать шедевр. это было бы слишком по-старому. слишком по-ихнему. он просто шагнул вперед и одним быстрым, точным движением, каким когда-то вскрывал грудные клетки, провел лезвием по горлу Минхо. звук был негромким. шелковый разрез. теплая кровь брызнула на руки Джисона, на его лицо. глаза Минхо широко распахнулись от шока. он попытался что-то сказать, но из разреза вырвался лишь клокочущий, алый пузырь. он рухнул на пол, дергаясь в последних конвульсиях. Джисон стоял над ним, скальпель выпал из его пальцев. он смотрел на тело своего создателя, своей любви, своего проклятия. безумие в его глазах сменилось пустотой. глухой, бездонной, бессмысленной пустотой. он медленно опустился на колени и взял голову Минхо на свои окровавленные колени. он начал гладить его волосы, как когда-то, после их первых совместных работ. «спи... - его голос сорвался на надрывный шепот. - спи, моя радость, усни...» он начал напевать. ту самую колыбельную, которую так любил ставить Минхо. его голос был хриплым, срывающимся, полным слез, которых не было на его глазах.

спи, моя радость, усни...

он сидел так, качаясь, с телом своего единственного человека на руках, и пел. он пел, пока его голос не превратился в беззвучный шепот, а потом и вовсе умолк. часовня погрузилась в тишину. настоящую, окончательную тишину, которую так любил Минхо. тишину, в которой не было больше ни музыки, ни криков, ни шепота двух безумных душ. только запах крови и смерти. и одинокий Скульптор, навеки оставшийся с самым страшным своим творением - с пустотой, оставшейся после того, как он уничтожил единственный смысл своего существования. снаружи, ровно в полночь, зазвонили колокола, возвещая о Рождестве. но в часовне ад уже состоялся. и его дьяволы уничтожили друг друга, оставив после себя лишь леденящую душу тишину.