Не добро и не зло

      Мир Чонгука сузился до звуков, запахов и прикосновений. Утро начиналось с запаха свежесваренного кофе и звука шагов. Тихих, кошачьих шагов Тэхёна, которые Чонгук прекрасно помнил и отличил бы из тысячи.       — Подъем, — голос Тэхёна прозвучал совсем рядом, справа. — Восемь утра.       Чонгук сел на кровати, инстинктивно пытаясь проморгаться и сбросить пелену. Но серая муть никуда не делась. Она была плотной, вязкой, как туман в порту.       — Как голова? — теплая ладонь Тэхёна коснулась его лба.       — Гудит, — честно признался Чонгук. — Но меньше. Зрение… без изменений.       — Врач сказал нужно время. Терпи. — Тэхён вложил ему в руку горячую кружку, который Чонгук почувствовал на коже. — Осторожно, горячо. Ручка на три часа.       Чонгук сделал осторожный глоток. Горячая жидкость обожгла горло, прогоняя остатки сна.       Он ненавидел это состояние до скрежета зубов. Не темноту, а собственную беспомощность. То, как Тэхён вынужден водить его за локоть в ванную, как вкладывает зубную щетку в ладонь, словно ребенку.       «Рис на шесть часов, мясо на двенадцать».       Эти инструкции звучали как приговор. Он чувствовал себя обузой. Сломанным затвором, который клинит в самый неподходящий момент. И хуже всего было то, что Тэхён ни разу — ни вздохом, ни интонацией — не показал раздражения. Он был спокоен, методичен и пугающе терпелив.       Они переместились на кухню. Чонгук ориентировался на звон приборов и звук отодвигаемого стула.       — У меня новости, — произнес Тэхён, когда с завтраком было покончено. — Пришел заказ. Крупный.       Спина Чонгука мгновенно выпрямилась, мышцы напряглись.       — Ли Сон Хо?       — Нет. Заграница. Повстанцы на границе с Мьянмой. — Тэхён сделал паузу. Чонгук слышал, как он отбивает ритм пальцами по столешнице — привычка, когда он просчитывал риски. — Они защищают свои деревни от военной хунты, которая проводит зачистки. Им нужно всё: от патронов до переносных зенитных комплексов. Сделка через восемь дней. Сроки горят, —стук пальцев прекратился. — Груз нужно собрать, проверить и доставить в порт.       — Езжай, — Чонгук уставился невидящим взглядом перед собой, туда, где по звуку сидел Тэхён. — Я останусь здесь.       — Исключено. — Ответ был резким, не допускающим возражений. — Ты не останешься один.       — Хён, я слепой, а не немощный! — вспыхнул Чонгук, резко отодвигая стул. Ножка противно скрежетнула по полу. Он хотел встать гордо, но колено ударилось о ножку стола, и он болезненно зашипел, растеряв весь запал. — Я в состоянии дойти до чертового туалета и не убиться!       — Дело не в туалете, — Тэхён оказался рядом мгновенно. Чонгук почувствовал запах его парфюма. — Дело в твоей голове, Гук-а. Вчера я вышел всего на двадцать минут. Двадцать! А когда вернулся, ты… ты не знал, где ты… не знал, кто вошел. Если тебя опять накроет, и меня не будет рядом…       Чонгук стиснул челюсти так, что заболели скулы. Воспоминание о вчерашнем дне жгло стыдом. Тьма, которая внезапно показалась живой, сжавшаяся грудная клетка, невозможность сделать вдох… Тэхён был прав. Черт бы его побрал, он был прав.       — И ещё, — Тэхён понизил голос, и в нем зазвенела сталь. — У нас завелась крыса. Кто-то из своих слил информацию Ли Сон Хо о твоем ранении и маршруте. Этот «кто-то» сейчас улыбается мне в лицо и ждет момента.       Чонгук замер. Ярость сменилась холодным осознанием.       — Ты не знаешь кто?       — Нет. Поэтому я не могу оставить тебя с кем-то из своих людей. Я не знаю, кто из них охраняет, а кто — ждет команды пустить тебе пулю в затылок.       Тяжелая теплая ладонь легла на плечо Чонгука, большой палец успокаивающе погладил напряженную мышцу у шеи. Этот жест всегда означал одно: «Я тебя держу».       — Поэтому ты едешь со мной. Будешь моими вторыми ушами. Ты услышишь то, что они попытаются скрыть от меня.       Стул скрипнул — Тэхён отошел, разрывая контакт.       — Выезд через двадцать минут. Вставай, солдат.       Склад обрушился на него лавиной звука. Для зрячего это было просто огромное помещение, заставленное ящиками, но для Чонгука это был хаос. Океан, в котором нужно было научиться плавать заново. Скрежет металла о металл. Эхо голосов, кашель, отражающиеся от высоких потолков. Запах смазки, пыли и старого бетона.       Пальцы Тэхёна на локте сжались чуть сильнее, чем требовалось. Это был единственный признак того, что он тоже на взводе.       — Осторожно.       Чонгук кивнул. Он не просто шёл — он сканировал пространство, запоминая маршрут так, как солдат запоминает карту минного поля. Десять шагов прямо. Поворот направо — ориентир: гул работающего генератора на три часа. Еще двадцать шагов — пол сменился на гулкую металлическую решетку, вибрирующую под ногами.       — Мы на месте, — выдохнул Тэхён. Его рука скользнула с локтя на плечо, надавила, заставляя сесть. Старый кожаный диван просел под весом, скрипнув пружинами. — Сиди здесь. Я буду в двух метрах, у стола. Если что-то нужно — просто скажи. Или щелкни пальцами.       Началась рутина. Чонгук сидел, прикрыв бесполезные глаза, и слушал. Лишенный картинки мозг выкрутил настройки громкости на максимум. Теперь он не видел людей Тэхёна, но он «читал» их. Не по лицам, а по звуковым маркерам.       Джи Су. Правая рука Тэхёна. Его шаги были быстрыми, шаркающими. Он пах кофе и мятной жвачкой.       — Босс, логистика по маршруту готова. Но есть проблема с таможней на юге.       Начальник охраны — тяжелые, уверенные шаги армейских ботинок. Запах табака.       — Периметр усилен. Новых дронов запустили.       Чонгук слушал их голоса, интонации. Он пытался уловить фальшь. Страх. Злорадство. Что угодно, что выдало бы предателя. Но все звучали обычно.       Ближе к обеду звуковая картина изменилась.       Новые шаги. Мягкие, пружинистые. Дорогая спортивная обувь, почти не издающая шума. Запах… Сладковатый одеколон и что-то кислое. Энергетик?       — Кан, — произнес Тэхён. Его голос остался спокойным, но Чонгук, знающий его интонации лучше своих, уловил микроскопическую нотку напряжения. — Ты закончил проверку второй партии?       — Так точно, босс, — голос был молодым, с легкой, располагающей хрипотцой.       Кан. Один из новых бойцов, которых Тэхён нанял полгода назад. Чонгук смутно помнил его — крепкий парень, всегда улыбчивый, исполнительный.       — Все стволы чистые, смазка обновлена. Упаковываем?       — Да. Что с боеприпасами?       — Ждем подвоза вечером. Я лично проконтролирую приемку.       Шорох одежды — Тэхён подошел к бойцу вплотную.       — Хорошо. Посмотри на меня.       — Да, босс?       Повисла пауза. Чонгук напряг слух. Тэхён стоял близко к бойцу. Наверное, смотрел ему в глаза — своей фирменной проверкой. Обычно в такой момент люди нервничали: учащалось сердцебиение, сбивалось дыхание, скрипела обувь от переминания с ноги на ногу.       Но Кан повел себя странно. Он перестал дышать. Чонгук четко услышал вдох… и тишину. Кан задержал дыхание. Секунда. Две. Три. Четыре. Это была не случайная пауза. Это был контроль. Полный, жесткий контроль тела. Так делают снайперы перед выстрелом.       — Ты уверен, что справишься с приемкой один? — спросил Тэхён, не разрывая зрительного контакта.       — Абсолютно, — ответил Кан. И только после этого выдохнул. Тихо, но Чонгук услышал этот тонкий свист воздуха сквозь зубы.       — Свободен, — бросил Тэхён.       Мягкие шаги удалились. Чонгук сидел неподвижно. В его голове крутилась эта звуковая аномалия. Задержка дыхания. Зачем? Это не страх перед боссом — когда боишься, дыхание становится поверхностным, частым. Задержка — это попытка скрыть реакцию?       — Тэхён, — позвал он.       — Что? — Тэхён уже вернулся к бумагам.       — Кан. Он всегда так делает?       — Как?       — Задерживает дыхание, когда ты подходишь близко.       Тэхён замер. Слышно было только, как он медленно постукивает ручкой по столу.       — Я не замечал. Он хороший боец. Исполнительный. Никогда не задает лишних вопросов.       — Слишком хороший? — уточнил Чонгук.       — Возможно… Думаешь, это он?       Чонгук медленно покачал головой. Доказательств не было. Задержка дыхания — это не улика. Может, парень просто робеет перед боссом.       — Не знаю. Но это… неестественно. Обычный человек так не делает. Так делают те, кто пытается что-то скрыть. Присмотрись к нему.       — Присмотрюсь, — голос Тэхёна стал серьезным, исчезла будничная расслабленность. — Спасибо, Гук-а. Твои уши сейчас и правда полезнее моих глаз.       Следующие дни слились для Чонгука в бесконечный, тягучий белый туман. Зрение не возвращалось. Он различал, где окно (размытое яркое пятно), а где коридор (серое пятно), но лица, предметы, собственные руки оставались призраками.       Квартира Тэхёна стала его полигоном. Тэхён был безжалостным инструктором и самой заботливой сиделкой одновременно. Они тренировались часами.              — Закрой глаза, — командовал Тэхён. — Твои глаза пытаются видеть свет и обманывают мозг. Слушай воздух.       Чонгук учился ориентироваться по вибрации шагов, по скрипу паркета, по дыханию. Это была странная, пугающая близость. В бою зрячих есть дистанция. В бою слепого дистанции нет. Чтобы понять, где Тэхён, Чонгуку нужно было подпустить его вплотную.       Прошло 4 дня.       Гроза над Сеулом разыгралась ближе к вечеру. Они только закончили тренировку — мышцы Чонгука ещё гудели от напряжения, кожа липла от пота, а в воздухе витал запах разгорячённых тел. Они сидели на кухне. Тэхён заваривал чай, а Чонгук слушал привычные звуки — тихий звон керамики, шуршание пакетиков, нарастающий шум закипающей воды. За панорамными окнами дождь струился ровными, успокаивающими полосами. Всё было спокойно. Почти по-домашнему. Почти так, как могло бы быть всегда — если бы у них была другая жизнь.       И тут небеса раскололись. Удар грома был чудовищным, как если бы сам бог войны решил напомнить о себе. Сухой, трескучий звук, похожий на разрыв артиллерийского снаряда прямо над крышей. Он не просто прогремел — он ударил по дому, заставив вибрировать пол под ногами. Реакция Чонгука была привычной, выработанной годами — тело сжалось инстинктивно, голова втянулась в плечи, сердце пропустило удар, а в ушах зазвенел знакомый тиннитус, тонкий и пронзительный, как игла, вонзившаяся в мозг. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться на размытой серой пелене перед глазами, но это не помогло — мир оставался призрачным, недостижимым.       А вот Тэхён…       Со стороны столешницы раздался грохот. Что-то металлическое упало на пол, покатившись с громким звоном. Но Тэхён не поднял это. Он перестал дышать.       Сердце Чонгука сжалось от внезапного страха, не за себя, а за него — за эту скалу, которая всегда держалась, но теперь, кажется, треснула.       — Хён? — позвал Чонгук в пустоту, голос его вышел хриплым, с ноткой тревоги.       Тишина. Только шум дождя, теперь уже яростный, хлещущий по стеклу. Чонгук напряг слух, отчаянно цепляясь за другие чувства, поскольку зрение предавало его. Он слышал, как что-то мелкое дробно стучит. Тук-тук-тук. Это стучала крышка чайника в руке Тэхёна о столешницу.       Рука Тэхёна тряслась, и этот звук пронзил Чонгука насквозь. Он представил — нет, почувствовал — как пальцы Тэхёна белеют на металле, как мышцы напрягаются до боли, пытаясь удержать контроль, который ускользает.       Чонгук встал, вытянув руки вперед, пальцы дрожали в воздухе, ощупывая пустоту. Он сделал шаг, наткнулся бедром на край стола — острая боль прострелила ногу, но он лишь зашипел сквозь зубы, обошел препятствие, цепляясь за столешницу для опоры.       — Тэхён!       Тэхён стоял у окна — Чонгук знал это по направлению звука, по тому, как воздух вокруг него казался гуще, теплее от присутствия тела. Его дыхание было рваным, словно он забыл, как делать вдох, словно лёгкие отказывались принимать воздух, пропитанный воспоминаниями.       Чонгук нащупал его плечо — оно было каменным, как броня, но под тканью рубашки Чонгук почувствовал, как мышцы вибрируют от напряжения. Тэхён вцепился в край столешницы так, что побелели костяшки — Чонгук не видел этого, но ощутил, когда его пальцы скользнули вниз, наткнувшись на сжатые кулаки, холодные и влажные от пота.       Тэхён не был здесь, на кухне, в этой безопасной квартире с видом на город. Он был Там. В пустыне. Под бомбежкой. Тот, кто всегда был скалой, кто вытаскивал Чонгука из тьмы воспоминаний, сейчас сам тонул в ней, и это разрывало Чонгука изнутри — смесь жалости, любви и беспомощности.       — Хён, — Чонгук положил ладони ему на лицо, пальцы дрожали, ощупывая знакомые черты: острые скулы, напряжённую линию челюсти, кожу, которая была влажной от холодного пота, пропитанного страхом. — Послушай меня. Это гром. Просто гром. Сеул. Мы дома.       Тэхён вздрогнул от прикосновения, как от ожога, тело его дернулось, но он не отстранился — лишь судорожно выдохнул, и этот выдох был прерывистым, как всхлип. Колени Тэхёна подогнулись, он начал медленно оседать на пол. Чонгук опустился вместе с ним, не разрывая контакта, обхватив его за плечи, чтобы не дать упасть в эту бездну одному.       Они сидели на холодном кафеле. Тэхён уткнулся лбом в плечо Чонгука, его трясло крупной дрожью.       — Я ненавижу громкие звуки, — прохрипел Тэхён, голос его был слабым, ломким, полным той уязвимости, которую он никогда не показывал, и это хриплое признание повисло в воздухе, тяжелое, как груз невысказанных лет. Он сделал паузу, пытаясь собраться, но дрожь не унималась, и Чонгук почувствовал, как слёзы — или пот? — капают на его плечо, горячие и солёные. — Каждый раз… кажется, что это снова начинается. Взрывы… крики… Я не могу… не могу остановить это в голове.       Чонгук обнял его крепче, гладя по спине широкими, успокаивающими движениями, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, которые постепенно, очень медленно, начинали расслабляться. В этот момент что-то изменилось. Окончательно. Тэхён больше не был «богом войны», недосягаемым идеалом. Он был таким же сломанным, таким же раненым, с трещинами в броне, через которые сочилась та же боль, что и у Чонгука. Они были равны. Два осколка одного взрыва.       — Я знаю, — шептал Чонгук, прижимаясь щекой к его волосам, вдыхая знакомый запах, смешанный со страхом. — Дыши со мной. Вдох… выдох… Ты в безопасности. Я держу тебя.       Тэхён медленно успокаивался, дыхание его выравнивалось, становилось глубже, синхронизируясь с ритмом Чонгука, как в те далёкие ночи на базе, когда они делили одну палатку и один воздух. Но он не отстранялся — его руки, наконец, поднялись, обхватили Чонгука за талию, прижимая ближе, и в этом объятии была не только благодарность, но и что-то голодное, отчаянное, как будто Тэхён боялся, что если отпустит, то всё рухнет снова. Он поднял голову, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга — Чонгук видел лишь размытое пятно, серое и нечёткое, но он чувствовал жар, исходящий от Тэхёна, тепло его дыхания на своей коже, лёгкий трепет ресниц, когда Тэхён моргнул.       — Спасибо, — тихо сказал Тэхён. — Прости, я…       — Заткнись, — мягко перебил Чонгук. — Тебе не за что извиняться.       Рука Тэхёна коснулась щеки Чонгука — пальцы были ещё холодными. Большой палец провел по скуле, медленно очерчивая линию губ, движение было неуверенным, вопросительным, как будто Тэхён спрашивал разрешения, боялся перешагнуть грань, которую они оба так долго охраняли. Чонгук подался вперед. Сам. Его губы нашли губы Тэхёна — слепо, инстинктивно, ведомые теплом и дыханием.       Это не было нежно. Это было отчаянно. Как столкновение двух планет. Как глоток воздуха перед смертью. Тэхён ответил мгновенно, с гортанным стоном вцепившись пальцами в волосы Чонгука, притягивая его ближе, еще ближе, пытаясь стереть любое расстояние между ними. В этом поцелуе не было романтики. В нем была соль слез, горечь трёх лет разлуки, вина и дикая, звериная необходимость чувствовать друг друга живыми.       Они переместились в спальню, не разрывая поцелуя — движимые единым порывом, спотыкаясь о пороги, о мебель, цепляясь за дверные косяки. Темнота комнаты окутала их, густая, бархатная, пропитанная ароматом дождя, который всё ещё стучал по окнам, и лёгким мускусом их разгорячённой кожи. Но для Чонгука ничего не изменилось. Его мир и так был полумраком, серой пеленой, где формы растворялись в неопределённости, и теперь, в этой близости, он полагался на другие чувства, на те, что не лгали. Сейчас его глазами стали руки — дрожащие, жадные, исследующие.       Чонгук толкнул Тэхёна на кровать, нависая сверху, его вес прижимал Тэхёна к матрасу, и в этом движении была смесь доминирования и отчаяния, как будто он боялся, что если отпустит, то Тэхён растворится в тьме.       Чонгук провел ладонями по груди Тэхёна, чувствуя, как кожа под ними горячая, живая, покрытая лёгкой испариной. Биение сердца под ребрами — быстрое, сильное, отдавалось в кончиках пальцев. Его пальцы скользнули ниже, читая рельеф тела как карту — знакомые контуры мышц, напряжённые от желания, и неровности, которые рассказывали историю боли.       Гладкая кожа. Твёрдые мышцы, отточенные годами тренировок и выживания. А потом — неровность. Длинный, узкий рубец на ребрах справа, шершавый под пальцами. Чонгук задержал дыхание, проводя по нему кончиком пальца, чувствуя, как Тэхён вздрагивает под ним, и воспоминание нахлынуло, острое, как осколок.       — Осколочный, — прошептал Чонгук, голос его был хриплым, полным той боли, что эхом отдавалась в груди. — Операция в горах под Чхорвоном. Я помню. Ты тогда кричал, пока медик шил тебя без наркоза. Кровь была везде, и ты держался за мою руку, сжимал так, что кости хрустели, но не отпустил.       — Верно, — выдохнул Тэхён, запрокидывая голову. Дыхание сбилось, стало прерывистым, а пальцы сжались на простыне, как будто он пытался удержать контроль, который ускользал.       Пальцы Чонгука пошли ниже, скользя по коже, которая становилась всё горячее, всё чувствительнее под его прикосновениями. Левый бок. Бугристый, уродливый шрам, неровный, как вспаханная земля, и Чонгук нахмурился, чувствуя, как комок в горле нарастает — это было новое, незнакомое, как пробел в их общей истории.       — Этого я не знаю, — прошептал он, проводя по рубцу ладонью, и в голосе сквозило напряжение, смесь ревности и боли за то, что он не был там, не смог защитить. — Это когда? Как это случилось?       — После тебя, — глухо ответил Тэхён. Голос дрогнул, и Чонгук почувствовал, как тело под ним напрягается, как мышцы каменеют под пальцами. — Первый год в подполье. Цена за ошибку на переговорах. Нож вошёл глубоко, я думал, это конец, но… я не мог сдаться. Не тогда.       Чонгук сглотнул, горло сжалось от внезапного жара в груди — «После тебя». Целая жизнь, полная боли, о которой он ничего не знал, пока он сам тонул в своей тьме, в своей ненависти.       Он продолжил исследование, ладони скользнули на спину Тэхёна, очерчивая позвоночник, лопатки, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от его прикосновений, и замерли, когда пальцы наткнулись на новые отметины — там, чуть ниже лопатки, и спереди, на боку, были два круглых, как монеты, втянутых шрама, впечатанные в тело. Это были пулевые. И еще одно — на бедре. Такие получают, когда бегут под перекрестным огнем, подставив спину.       Чонгук задохнулся, воздух вырвался из лёгких с хриплым стоном, и он прижался лбом к груди Тэхёна, чувствуя, как слёзы жгут глаза, невидимые в темноте. Он знал дату появления этих шрамов. 0820. Тот день, когда Тэхён стал приманкой, когда он уводил погоню, жертвуя собой.       — Господи… — прошептал он, касаясь дрожащими пальцами рубца на боку Тэхёна. — Два ранения. Сквозные. И ты еще пытался вернуться…       — Я должен был убедиться, — голос Тэхёна дрожал, прерывистый, полон той же боли, что и у Чонгука, и он сделал паузу, сглатывая, как будто слова жгли горло. — Я не мог умереть, не узнав, что с тобой.       — Как же ты выжил… — слезы обожгли глаза Чонгука, капая на горячую кожу Тэхёна, горячие и солёные, смешиваясь с потом, и он почувствовал, как грудь сжимается от вины, от любви, которая жгла изнутри. — Как ты выжил в том каньоне, раненый, один?       — Я хотел жить, — Тэхён притянул его к себе, рывком, зарываясь пальцами в волосы на затылке. — Я хотел вернуться к тебе.       Слова исчезли, растворились в густом воздухе между ними. Остались только прикосновения — резкие, требовательные, не скрывающие больше ничего. Близость была острой, почти болезненной, на самой грани, где заканчивается нежность и начинается что-то древнее и необузданное. Каждый вздох, каждый стон, каждое движение отдавалось эхом в пустотах их израненных душ, заполняя их, пусть и ненадолго. Но в какой-то момент, когда реальность растворилась в ощущениях, Чонгука накрыло.       Вестибулярный аппарат, лишенный поддержки зрения, дал сбой. Темнота перед глазами вдруг стала слишком густой, слишком реальной, не просто пелена, а бездна, которая засасывала. Он потерял ориентацию — где верх? Где низ? Ему показалось, что он снова падает в пропасть, где боль и одиночество ждали его. Он один. Тэхёна нет. Вокруг только чернота и холод.       Чонгук дернулся, вцепившись в плечи Тэхёна до синяков, ногти впились в кожу, оставляя следы. Он задыхался, воздух входил в лёгкие с хрипом.       — Нет… — вырвалось у него, голос сломался, полный ужаса, который нарастал внутри, как звон в ушах. — Где ты? Я не вижу!       — Чонгук! — голос Тэхёна прорезал панику. Сильные руки обхватили его, перевернули, вжимая спиной в матрас. Тяжесть тела Тэхёна сверху стала якорем, который удержал его на краю бездны. — Я здесь! Слышишь меня? Я здесь, Гук-а.       Тэхён целовал его виски, его мокрые от слез щеки, губы были горячими, солёными от слёз Чонгука, и он шептал прямо в ухо, дыхание обжигало кожу:       — Это не тогда. Это сейчас. Мы в Сеуле. Мы вместе. Слышишь? Дыши со мной, вдох… выдох…       Чонгук всхлипнул, цепляясь за спину Тэхёна, как утопающий за спасательный круг, пальцы скользили по потной коже, оставляя следы, и слёзы хлынули потоком, горячие, неудержимые.       Это были не просто слезы страха. Это выходила вина — за три года ненависти, за то, что он обвинял, не зная правды. Три года одиночества, где он строил стены, а Тэхён нёс их общую ношу один. Впервые за всё это время он позволил себе быть слабым, позволил кому-то быть его защитником, и это разрывало его изнутри, но и исцеляло. Он плакал, и Тэхён целовал эти слезы, принимая их, разделяя эту боль на двоих, его собственные слёзы смешивались с ними.       Когда буря утихла, оставив после себя дрожь в мышцах и солёный привкус на губах, они лежали под одним одеялом, которое казалось слишком тонким барьером от мира, но сейчас оно было их убежищем. Тэхён гладил Чонгука по руке, перебирая пальцы медленно, задумчиво, и в этом прикосновении была нежность, полная подтекста — страх потери, желание защитить.       — Я думал, что потерял тебя навсегда, — тихо сказал Тэхён в темноту, голос его был низким, вибрирующим в груди Чонгука, и пауза повисла, тяжёлая, как невысказанные годы. — Когда увидел тебя на том ринге… Я испугался. Я подумал: «Неужели я опоздал снова?»       Он помолчал и добавил, едва слышно, с дрожью в голосе, которая выдавала глубину страха:       — Я тоже боюсь, Гук-а. Я боюсь потерять тебя снова. Второй раз я не выживу. Это сломает меня окончательно.       Чонгук повернул голову на звук его голоса. Он не видел лица Тэхёна, но знал, что тот смотрит на него.       — Ты не потеряешь, — прошептал Чонгук, сжимая его руку, переплетая пальцы, и в этом обещании была сила, подкреплённая слезами, болью, любовью. — Теперь я держу тебя так же крепко, как ты меня. Мы вместе, хён. Навсегда.