Не добро и не зло

      Шоссе летело навстречу черной лентой, которую дождь превратил в дрожащее зеркало. Чонгук вцепился в руль, щурясь до рези в глазах. Зрение, вернувшееся после выстрела в порту, вело себя как сломанный объектив. Оно не было стабильным. Картинка «дышала»: на секунду контуры дороги становились резкими, почти идеальными, а в следующий миг всё снова расплывалось в мутное, водянистое пятно, словно он смотрел сквозь толстое, неровное стекло, густо намазанное жиром. Плюс постоянное двоение, будто мир накладывался сам на себя.       Встречные машины были самым страшным испытанием. Их фары превращались в гигантские, агрессивные звезды с длинными лучами, которые резали глаза, оставляя после себя цветные пятна, плавающие перед взором. Чонгук вел машину, балансируя на грани: инстинкты, мышечная память и те крохи визуальной информации, что удавалось выхватить в моменты просветления.       — Правее… — тихий хрип с пассажирского сиденья.       Тэхён полулежал, откинув спинку кресла. Плотная ткань куртки скрывала масштаб катастрофы, впитывая алую жидкость, но Чонгук чувствовал металлический запах, заполняющий салон. Руки Тэхёна, прижатые к животу, были темными и блестящими в свете приборной панели. Пальцы дрожали, судорожно сжимаясь в слабом, беспомощном треморе. Каждый толчок машины на кочках, каждый резкий поворот отзывался в его теле тихой волной агонии: мускулы на лице напрягались, веки вздрагивали, губы, побелевшие от сжатия, на мгновение приоткрывались в беззвучном стоне.       — Там отбойник… — выдохнул Тэхён, не открывая глаз.       Чонгук резко дернул руль вправо, увидев серое размытое пятно ограждения слишком поздно.       — Вижу! — соврал Чонгук, моргая, чтобы согнать пелену. — Я вижу, хён. Держись.       — Ты слишком… гонишь… — Тэхён попытался пошевелиться, но только судорожно втянул воздух. — Сбавь… нас занесет.       — Если я сбавлю, ты сдохнешь! — прорычал Чонгук.       Он ненавидел эту дорогу. Ненавидел огни Сеула, которые то и дело расплывались в его глазах, мешая ориентироваться.       Тэхён, даже в таком состоянии, продолжал быть его штурманом. Его «глазами», корректируя то, что упускал поврежденный зрительный нерв Чонгука.       — Впереди… развязка… — шепот стал совсем тихим. Каждое слово давалось ценой невероятных усилий. — Нам на съезд… под мост…       — Понял, — перебил его Чонгук, боясь, что тот вот-вот замолкнет навсегда. Он наклонился чуть ближе, не сводя глаз с дороги, которая плыла и двоилась. — Держись, Тэ.       Они свернули с магистрали на тёмную, узкую дорогу, ведущую к окраинам. Здесь не было фонарей, и глазам Чонгука стало легче: агрессивные лучи исчезли, оставив только мягкую, бархатную тьму, в которой зрение, всё ещё предательское, могло хоть немного отдохнуть. Но облегчение было обманчивым, страх внутри сжался в ледяной ком — Тэхён замолчал. Его дыхание стало поверхностным, частым и прерывистым — как у загнанного животного, которое вот-вот сдастся. Голова моталась из стороны в сторону на каждом ухабе.       — Тэхён? — позвал Чонгук. — Мы почти приехали. Ещё немного, держись. Куда нам? В квартиру нельзя, там могут ждать люди Кима.       Тэхён не ответил на вопрос. Он словно не услышал. Вместо этого его губы вдруг дрогнули и растянулись в слабой, мечтательной улыбке. Она была не от мира сего — светлая, почти детская.       — В Пусан… — прошептал он.       Чонгук похолодел.       — Что? Какой Пусан?       — Поехали к морю, Гук-а… — голос Тэхёна был чистым, лишенным боли, и от этого стало жутко. — Ты же хотел… помнишь? Белый песок… Дом на берегу… И никакой войны. Только волны.       Это был бред. Мозг Тэхёна, отчаянно цеплявшийся за сознание, но уже проигрывающий битву с кровопотерей, начал отключаться от реальности, уходя в самое безопасное, самое сокровенное убежище — в их старую, несбывшуюся мечту.       Чонгук ударил ладонью по рулю.       — Нет! — заорал он, перекрывая рёв мотора. Голос его был хриплым от слёз, которые он не выпускал. — К черту море! Не смей прощаться! Не смей уходить туда без меня!       — Там тихо… — Тэхён на секунду приоткрыл глаза, и на его ресницах, длинных и тёмных, блеснула влага. Его рука, зажимавшая рану, ослабла и сползла на сиденье. — Я так устал, Чонгук-а…       — Ты обещал мне! — голос Чонгука сорвался на отчаянный, животный вопль. Он одной рукой впивался в руль, а другой схватил Тэхёна за плечо и с силой тряхнул его. — Ты обещал показать мне этот чёртов дом! Живым! Ты не имеешь права сбегать сейчас!       Тэхён не реагировал. Голова безвольно упала на грудь, волосы, слипшиеся от пота и крови, закрыли лицо, и дыхание… дыхание стало ещё тише, почти неуловимым.       — Тэхён!!! — крик полный агонии, разорвал тишину салона.       Чонгук ударил по тормозам так, что асфальт взвыл под колёсами. Внедорожник пошел юзом и замер на обочине. Лицо Тэхёна — бледное, как утопленника, с синеватыми тенями под глазами. Чонгук приложил пальцы к его шее. Пульс почти не прощупывается.       — Думай, думай, чёрт возьми, думай! — Чонгук бил себя кулаком по бедру, снова и снова, пытаясь вышибить из оцепеневшего мозга хоть какую-то спасительную мысль. — Больницы? Нельзя. Ножевое — это сразу доклад в полицию. Полиция — это Ким. Нужен врач. Свой. Проверенный.       В памяти всплыло имя. Доктор Пак. Бывший полевой хирург их батальона. Тот, кто умел «доставать» медикаменты и списывать наркотики для самых безнадёжных. Тот, кто ушел в тень еще до 08-20. Тэхён упоминал его. «Если в больницу нельзя, звони Аптекарю».       Чонгук дрожащими руками полез в карман Тэхёна. Вытащил смартфон. Экран был скользким от крови. Блокировка. Чонгук схватил безвольную руку Тэхёна, вытер его большой палец о свою джинсу, стирая кровь, и приложил к сканеру. Пилик. Экран разблокировался.       Контакты. Поиск. Буквы расплывались перед глазами Чонгука. Он щурился, приближая экран к самому носу. «Пак (Аптека)». Он тыкнул в имя и поднёс телефон к уху, чувствуя, как его собственное сердце колотится в такт гудкам.       Гудок. Второй Третий.       — Ну же… возьми трубку…       — Слушаю, — голос на том конце был хриплым, настороженным. Никаких имен.       — Это «Тигр-2», — выпалил Чонгук. Он использовал свой старый позывной. Код, который знали только «свои» из отряда. — Командир — «груз 300». Ножевое. Глубокое, под ребра. Кровопотеря критическая.       На том конце повисла секундная пауза.       — Чонгук? — в голосе Пака проскользнуло настоящее, неподдельное потрясение. — Ты же мертв.       — Мертв сейчас будет Командир, если ты не поможешь! — заорал Чонгук, и его голос сорвался, стал сиплым от бессильной ярости и надвигающейся истерики. — Нам нужно место. Срочно. Чистое, с оборудованием. У меня нет времени на объяснения!       На том конце послышалось шуршание и звук отодвигаемого стула.       — Пиши координаты, — голос Пака стал сухим, профессиональным. — Старая ветеринарная клиника на окраине Ильсана. Она заброшена, но подвал мой. Ключ под ковриком. Пак быстро продиктовал адрес. — Я выезжаю. Буду через полчаса.       — У меня нет получаса! — рявкнул Чонгук, заводя мотор одной рукой. — Я буду там через десять минут. Придётся начинать без тебя.       — Там есть всё: зажимы, шовный материал, — быстро говорил Пак, понимая ситуацию. — Если задета печень или селезенка… тебе придется зажать артерию и ждать меня. Ты помнишь анатомию?       Чонгук посмотрел на Тэхёна, который уже не дышал, а лишь судорожно хватал воздух ртом.       — Я вспомню, — мрачно сказал Чонгук. — Конец связи.       Он швырнул телефон на торпеду и вдавил педаль газа в пол. Машина рванула вперед, разрывая ночную тьму. Теперь у Чонгука была цель. И он не собирался отдавать смерти своего Командира.       Машина с визгом затормозила у обшарпанного одноэтажного здания, которое казалось заброшенны. Окна были заколочены досками, потемневшими от времени и дождя, вывеска «Ветеринарная помощь» наполовину отвалилась и скрипела на ветру. Чонгук вывалился из водительской двери, подбежал к пассажирской. Тэхён был без сознания.       Руки сами потянулись к ремню безопасности, отстегнули, и он вытащил Тэхёна. Взвалил на плечо пожарным хватом, чувствуя, как горячая кровь Тэхёна пропитывает его куртку и футболку. Ноги подгибались, в глазах плясали разноцветные круги, но он упрямо тащил его к задней двери.       Ключ. Под ковриком. Он опустился на одно колено, почти падая под весом тела на плечах, и нащупал пальцами холодный, ребристый металл. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. Дверь поддалась с длинным, противным скрипом, впустив их.       Внутри пахло тлением, сырой штукатуркой, отслаивающейся от стен, и резкой, въедливой химией — хлоркой, перекисью и чем-то ещё, горьким и медицинским. Запах смерти и стерильности.       — Еще немного… потерпи… — прохрипел он, пинком открывая последнюю дверь в конце коридора.       В центре комнаты стояло два металлических стола. Холодных, сияющих тусклым блеском нержавейки, с жёлобами для стока жидкостей по краям. Чонгук с глухим стуком уложил на один из них Тэхёна.       На стене висел старый выключатель с торчащими проводами. Чонгук ударил по нему ладонью. Щелк. Лампа под абажуром над столом вспыхнула, зажужжала, как разозлённая оса, и начала мигать с неровным, судорожным ритмом.       — Черт… — Чонгук зажмурился, смахнул слезы, снова открыл глаза.       Он метнулся к шкафам. Стеклянные дверцы звенели. Он не читал этикетки — он не мог прочитать мелкий шрифт. Он искал по форме. Блеск металла. Лоток. Скальпель. Зажим. Иглодержатель. Спирт? Вот эта бутылка пахнет спиртом. Он плеснул жидкость на инструменты, потом на свои руки. Кожу защипало. Резиновые перчатки натягивались с трудом, липли к влажным, дрожащим ладоням.       Он вернулся к столу. Тэхён лежал неподвижно. Слишком неподвижно. Чонгук взял ножницы и разрезал пропитанный кровью бомбер и футболку, с треском разрывая ткань. Рана открылась полностью. Глубокий, уродливый разрез под ребрами.       Внезапно Тэхён дернулся. Боль пробилась сквозь шок, достигнув сознания. Он открыл глаза, пытаясь сфокусироваться на лице Чонгука, нависающем над ним в мигающем свете.       — Оставь… — прошелестел он, пытаясь оттолкнуть руки Чонгука. — Пак… приедет… зашьет…       — У тебя нет времени! — рявкнул Чонгук. — Пак приедет к трупу, если я не остановлю кровь сейчас!       — Больно… — выдохнул Тэхён.       — Я знаю! — Чонгук отбросил ножницы. Он ничего не видел в этом кровавом месиве. Свет лампы бликовал на влажной крови, создавая слепые пятна. Он зажмурился: «Подреберная артерия. Вглубь и чуть вверх». — Тэ, потерпи, я должен это сделать.       Чонгук погрузил пальцы в рану. Тэхён закричал. Его тело выгнулось дугой на металлическом столе, мышцы спазмировало, пальцы вцепились в край стола.       Пальцы Чонгука искали. Кровь была везде. Вот оно. Пульсация. Тонкая, упругая трубка, из которой била жизнь. Чонгук перехватил сосуд пальцами, сдавливая его. Поток крови уменьшился.       Вслепую, второй рукой, он нащупал на лотке знакомый инструмент. Щелчок металла. Зажим встал на место, перекрывая кровоток.       Тэхён обмяк, потеряв сознание от болевого шока. Чонгук стоял над ним, тяжело дыша. Его руки были в крови. Тело била мелкая дрожь. Но он сделал это. Он выиграл время.       Послышался визг тормозов на улице и быстрый топот ног. Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина средних лет с медицинским чемоданом. Доктор Пак. Он окинул взглядом картину: мигающая лампа, залитый кровью пол, Чонгук с безумными глазами и Тэхён с торчащим из раны зажимом.       — Отлично сработано, парень — бросил он, мгновенно включаясь в работу. — Отойди. Дай мне место.       Чонгук, не в силах вымолвить ни слова, лишь отступил на шаг, прислонившись к холодной стене. Дальнейшее превратилось для него в сюрреалистичный, затянутый туманный кошмар, где он двигался на автопилоте. Пак работал — быстро, молча, с пугающей, почти механической точностью. Он зашил сосуд, очистил рану, наложил швы. Чонгук ассистировал — подавал инструменты, держал края раны крючками, вытирал кровь стерильными салфетками. Его зрение всё ещё плыло, мир дёргался в ритме лампы, но руки уже не дрожали.       — Давление падает, — сказал Пак, глядя на монитор, который он подключил. — Критическая кровопотеря. Нужно прямое переливание. У тебя какая группа?       — Первая положительная. Как у него.       — Ложись на соседний стол. Быстро, — скомандовал Пак, доставая из чемодана стерильный набор для прямого переливания.       Чонгук послушно взгромоздился на холодную поверхность второго стола. Пак протёр спиртом сгибы их локтей, ввёл иглы и соединил их длинной системой переливания. Чонгук лежал, повернув голову к Тэхёну. Он видел, как темная венозная кровь бежит по прозрачной трубке. От него — к Тэхёну.       Прошёл час. Или вечность? Время потеряло смысл, измеряясь лишь ритмичным, обнадёживающим писком монитора. Лицо Тэхёна начало приобретать оттенок живого человека — щёки порозовели, губы перестали быть синими, дыхание стало глубже, ровнее. Кризис миновал.       Тэхён пошевелился. Его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. Первое, что он увидел — Чонгука, лежащего на соседнем столе, бледного, с трубкой, всё ещё торчащей из вены, с лицом, на котором смешались пот, кровь и слёзы.       — Отличная работа… солдат… — прошептал он. Голос был тихим, но в нём прозвучала та самая, неподдельная нежность.       Чонгук вздрогнул, как будто его ударили током. Он увидел, что Тэхён смотрит на него и из груди вырвался судорожный, почти болезненный выдох, похожий на всхлип.       — Хён…       Тэхён попытался поднять руку, чтобы коснуться Чонгука, но сил не было. Его пальцы лишь слабо дернулись. Чонгук заметил это движение. Он протянул свою руку, накрыл ладонь Тэхёна. Их пальцы переплелись.       — Я больше не солдат, хён, — тихо сказал он. Голос дрогнул от того, что эти слова наконец-то стали правдой, которую можно было произнести вслух. Он сжал руку Тэхёна крепче, чувствуя ответное, почти неуловимое пожатие. — Я просто… просто больше не хочу быть один.       Тэхён посмотрел на него долгим, затуманенным взглядом.       — Всё закончилось, — выдохнул он, прикрывая глаза, но не разжимая пальцев. Голос был слабым, почти призрачным, но в нём была та самая спокойная уверенность, которой всегда хватало, чтобы Чонгук поверил. — Ты больше не один. Мы выбрались.       Чонгук не ответил. Он просто сжал его руку ещё крепче. Слёзы снова подступили — горячие, солёные, — но на этот раз он не стал их прятать. Они катились по щекам, и Чонгук позволил им течь. Потому что это были не слёзы слабости. Это были слёзы облегчения.