Как шепчут звезды

Этот четверг, пятнадцатое октября, заканчивается мягким полумраком кухни, бокалом вина и статьёй на экране ноутбука. Иными словами – свиданием с научной работой.

«Говорят, звёзды — это несбывшиеся мечты. Их оставили на небесах древние люди, то ли считая, что там им самое место, то ли надеясь, что кто-нибудь другой их исполнит. Время от времени звёзды падают – когда кто-то воплощает ещё одну мечту. Поэтому, видя вспышку в ночи, люди загадывают желание: чтобы заполнить свободное место на небосводе и заручиться поддержкой судьбы».

По стеклу стучит дождь, и Тигнари делает глоток напитка, радуясь, что вернулся до начала ливня: встретить его могли бы только цветы, которые он никак не вернёт Махфи, а просушивать лисью шерсть в одиночку… легче прыгнуть в Мёртвое Море. И утопиться. Диплом меда имеет побочные эффекты: круги под глазами, желание всё, что прочёл, проверить на практике и не в меру развитый скепсис. И Тигнари хмыкает: «Те же люди говорят, что луна сделана из сыра». Набирая текст в раздел «Традиции и легенды», он инстинктивно опирается на воспоминания из детских книг, пока сознание проходится по списку завтрашних дел: вернуть кактусы, воскресшие назло законам природы, провести дневные лекции в академии и впервые после больничного приступить к работе в поликлинике. Будто чувствуя, что о ней вспомнили, сломанная и зажившая рука задорно стрельнула в локоть: даже Сахара под боком не спасает Каир от «аномальных ливней». Даже тысячелетия эволюции не спасают валука шуна от метеозависимости. Радио на фоне тихо переливается всеми оттенками новостей погоды: ведущие гадают, когда Каирцы вновь смогут увидеть Солнце, а локальная власть даёт интервью:

«Это самый насыщенный ливнями год за последнее десятилетие. Мы просим подготовиться к продолжению сезона дождей несмотря на то, что мы делаем всё возможное для эффективного управления погодой. Учёные Академии вывели регулятор экосистем на новый уровень, что позволяет… ».

Дальше Тигнари не слушал: если бы климат-машину вправду усовершенствовали, как в СМИ убеждают уже второй месяц, то сейчас бы его окно не надрывалось от дождя. Он переводит мягкий взгляд на тёмное небо: капли слезами стекают по стеклопакету, подтверждая: законы природы не обойдёшь даже со всей наукой мира так же, как медицина не сможет избавить людей от смерти. Кактус Тигнари даже не лечил.

«Так как главный инженер Академии до сих пор числится пропавшим без вести, новые разработки возглавил отдел магических наук. Мы ожидаем от них прорыва на новом поприще, какие они уже совершили в области транспорта и коммуникаций…».

Последние слова падают в электронный документ, Тигнари хлопает крышкой ноутбука и довольно потягивается. Технологический прогресс… что ж, у них машины по улицам не летают, но информации и оборудования достаточно для комфортной работы. По крайней мере, среднестатистическому научному сотруднику. – Акаша, стоп, – его голос разрезает умиротворение кухни, и голосовой помощник послушно замолкает. Теперь тиканье механических часов вышло на первый план: оно задаёт ритм барабанящему ливню, и в тишине Тигнари находит стук своего сердца. Он прекращает вслушиваться, когда в мозг врезается шуршание автомобиля по асфальту. Девятый этаж – достаточно высоко, чтобы забыть о суперслухе, разве нет?! Тигнари поёжился. Он встаёт подушечками лап на холод пола – мурашки пробивают его до макушки, – глубже кутается в плед и по памяти проходит в спальню. Щелчок выключателем, и джунгли из горшковых растений встречают его отблестками лепестков с подоконника. Книги на стеллаже до потолка по правую руку приветствуют разноцветными обложками, а мягкие ворсинки ковра сливаются в одно с мехом на лапах. Да, Тигнари никогда не жил с кем-то, кроме родителей, но сейчас у него есть дом, куда хочется возвращаться. И обезбол для гудящей руки в ящике над кроватью, который хочется принять.

***

Утро пятницы кончилось не начавшись. Тигнари проспал будильник, наспех оделся и на смех промок. Пятница завещала свой ливень субботе: из-за длинной наследственной линии отключили часть наземного транспорта, а оставшаяся – забилась на трассы под завязку, так что, прижимая уши и обнимая хвост, валук шун выиграл в битву за место в метро. Не за сидячее, нет – для него нужно быть инвалидом, пожилым или беременной женщиной, а Тигнари всего лишь изгой. Жаль, что мир – не аниме фестиваль: там его принимают за своего. В большом городе от ушей и хвоста мало пользы: их обладатель глохнет с первыми шагами на улицу, избегает яркого солнца в лучших традициях вампиров и…тратит баснословные суммы на уходки? С другой стороны, в лесах Амазонки от ума учёного ещё меньше пользы. И, что ж, с такой свободой выбора Тигнари может потерпеть. Даже если вынужден слышать разговоры своих соседей, просто отдыхая у себя дома, или терпеть особенное отношение. Даже в утренней толчее люди избегают прикосновений с ним: то ли потому что он мокрый как собака, то ли – потому что выглядит как лиса. По дороге от метро до академии Тигнари шипит проклятья и задумывается начать возносить молитвы к Богу Ра. И едва аспирант и преподаватель успевает переодеться, его тут же требуют к проректору. – Доброе утро, господин Нафис, – он стучится в дверь и входит, хороня последние надежды на завтрак. Если бы Тигнари играл в покер, то всегда проигрывал бы из-за худших разменов. Мужчина, сидящий напротив, поднимает глаза, отвлекаясь от ковра бумаг, и легко улыбается: – Тигнари! Садись, я ждал тебя, – проректор Нафис начинает собирать свои документы в одну стопку, и у Тигнари впервые за день разливается тепло в груди: откладывает работу ради встречи – как же он скучал. Кабинет проректора пахнет библиотекой, кофе и незабудками, хотя окно стало удручающим напоминанием об отпуске Солнца, – Я же просил на «ты», Нари, – Нафис подождал, пока его гость расположится в удобном кресле, обитом синим бархатом, – неужели трёх совместных работ, диплома и десяти лет знакомства не хватает? – растерянно улыбнулся он. Тигнари наклонил голову к плечу и тихо посмеялся с видом нашкодившего ребёнка. Его осанка перестала быть идеальной, напряжение ушло из конечностей, а вялые уши вдруг оживились, встали вертикально, отлепившись от макушки, и взгляд Нафиса потеплел: его крохотная миссия выполнена. – Прости-прости, – Тигнари не заметил, как сам растянулся в улыбке, а его хвост завилял за спиной, – я на автопилоте сегодня: сумасшедшее утро, – он ставит локоть на мягкий подлокотник и опирается щекой на ладонь, читая с лица собеседника «Да ну, правда? Ты как в воду опущенный». Если бы Тигнари не знал проректора так долго, он бы подумал обидеться. Тот, в свою очередь, усмехается и барабанит пальцами по столу: – Не кисни так, я даю тебе первашей, – голос Нафиса звучал ласково, и у Тигнари засияли глаза: на первых курсах ты объясняешь простые вещи интересным языком, поэтому чаще находишь отклик от аудитории. Вступить в диалог со студентом, особенно если тот и правда увлечён темой, Тигнари не может оценить ни в какие деньги мира. Первокурсники горят великими открытиями или высшей медицинской целью: ведь идея спасать – или хотя бы улучшать – жизни выглядит так благородно. Врачи нужны всем, и врачи же рискуют собой с момента получения образования и до конца. Поэтому клятва Гиппократа вызывает у первашей благоговейный трепет: подумать только, когда-нибудь они осмелятся бросить вызов самой Смерти. Как человек, Тигнари не может не заражаться восхищением. Но как наставник – советует обратиться к фразе «Оставь надежду, всяк сюда входящий», нависшей над всем медом. – Правда?! – утро перестаёт быть томным! Он едва не вскочил, придвигаясь на край стула, а его хвост завилял веером. Но вдруг остановился: пресекая воодушевляющую мысль, Тигнари подозрительно сощурился, закинул ногу на ногу и скрестил руки, – с чего вдруг такая щедрость? Нафис складывает руки на столе и на секунду задумывается. – Ммм…субсидия для жертв бесконечного ливня? – хитрая улыбка. – Пф, – бывший студент пренебрежительно дёргает хвостом и расцепляет ноги, – лучше бы ты разбрасывался милостыней, когда давал мне энциклопедию за месяц до защиты, – он помнит, как положил весь сон на алтарь высшего образования, дополняя диплом всеми материалами из книги, которую даже поднять не мог. Успел к самому дедлайну, но какой ценой… – Кладезь знаний не смотрит на твоё время, – Нафис легко пожимает плечами, подавая жизненную мудрость как лёгкий завтрак, – Случай приходит, когда удобно ему: не давай этому вставить тебе палки в колёса, – он откидывается на своём кресле, заходя на новую работу по философии с низкого старта. Тигнари цепляется за мысль о завтраке, которого у него не было. Духовная пища не в счёт – если бы валук шун умел питаться знаниями, то родился бы с ожирением. Его живот урчит, намекая хозяину поторопиться. – Да, но всё-таки… – Твоя последняя научная работа многим понравилась… – Нафис возвращается в рабочее русло таким же ровным голосом, когда сердце Тигнари падает в пятки. Та самая работа, над которой он корпел последний год. Та самая, ради которой он только мёртвого из-под земли не достал. Большие уши обращаются во слух, и мир сжимается до слов наставника: – … у тебя хотели бы взять интервью. … оу. Светиться…в СМИ? Тигнари превращается в каменное изваяние, чудом не продавившее мягкое кресло. Его глаза округляются, а руки опадают верёвками. Он ожидал появление спонсора или предложение о сотрудничестве «сверху», но стать объектом внимания и говорить о работе вместо того, чтобы выполнять? Это… поток ненужного внимания, а он им так давно захлебнулся. Валук шун сделал вдох, расставляя всё по своим местам: сердце – в клетку рёбер, наклонившиеся вперёд уши – назад, на макушку, в дружелюбный жест, а пушащийся хвост – на пол меховой тряпочкой. Ладони легли на подлокотники: чтобы по-человечески найти больше точек опоры, а по-звериному – выглядеть больше перед лицом опасности. Нафис знает его слишком хорошо, чтобы потревожить тонкий ритуал заземления. Он терпеливо ждёт, пока Тигнари вернётся. – Я хочу внести ясность, – Тигнари удивился угрозе в собственном голосе и усилием смягчился, – мне это не нравится. Нафис хорошо его понимает. Опыт прожитых лет и толстое портфолио не спасают от… страха перед отличиями. Сколько бы знаний ты не вынес, сколько бы открытий не совершил и каким бы человеком ни был, отвержение общества оставляет на тебе свой след. Людям, которые вписываются, просто повезло. Но Тигнари – даже восемнадцатилетним мальчишкой, только попавшим под крыло Нафиса, – повезло в другом: он умело сочетает острый ум и большое, доброе сердце. И, смотря на успехи подопечного, Нафис всё чаще задумывался: возможно, обществам по-настоящему не хватает мудрости древних? Выдержав паузу, он отвечает спокойно, будто атмосфера дружелюбия только что не осыпалась битым стеклом. – Я ответил так же, – его голос звучит звучит по-родному, и Тигнари смаргивает пелену: ощущение угрозы уходит, и юноша выглядит растерянно, осознавая, что перед ним всего лишь наставник, – и мы нашли компромисс: никаких фото и видео. Это письменное интервью в нашем институте, Нари, – в комнате потеплело на пару градусов, – ответишь на несколько вопросов, а там и спонсор найдётся. – Но…это первый раз, когда у кого-то, как я, – «новичка»: Тигнари разводит руками, – берут интервью. Почему они вообще попросили об этом? Нафис промолчал. Его губы сжались в тонкую нить, а пальцы сложенных рук сплелись мостиком. Помолчав пару мгновений, он продолжил на два уровня тише, зная, что Тигнари услышит даже самый тихий его шёпот: – Помнишь тему работы? Лёгкий вопрос. – Влияние эфира как элементарной магии на жизнь и деятельность живых организмов, – чеканит Тигнари полушёпотом, придвинувшись ближе и кладя локти на проректорский стол. – Мне кажется, она… – Нафис соединяет большие пальцы и на секунду отводит взгляд, – затрагивает новую эру Академии, – он звучит встревоженно, и Тигнари замечает, как чужое сердце пропустило удар. В зелёных глазах голосами лесных птиц появляются вопросы: с каких пор Академия вступает в новую эру? Что меняется, и – интереснее – почему? И причём тут работа даже не выделяющегося академического учёного? Прежде, чем хоть слово слетает с чужих губ, Нафис продолжает как ни в чём не бывало: – Впрочем, – беззаботная улыбка, – загад не бывает богат. Просто помни, что интервью – не дружеская беседа, – он возвращает себе вид спокойной добродетели, пока Тигнари рассеянно кивает, выпадая из своих мыслей. Задумчивость выветривалась из комнаты через открытую форточку. – А личные вопросы… – теперь уже он не мог облачить мысль в речь, но, к счастью, Нафис понял его в полуфразы: – Могут быть, – Тигнари почувствовал напряжение в мышцах, но наставник поспешил продолжить, – но за тобой всегда право промолчать, верно? – в его голосе скользнули отеческие нотки, и прямо сейчас Тигнари был благодарен за мудрость, – в конце концов ты не Эйнштейн, и статья о тебе – всего лишь очередная полоса в новостях. Не бывает бочки мёда без ложки дёгтя. Облегчение пришло с уколом гордыни, и научный работник Всемирной Академии вымученно улыбнулся: «я всего лишь капля в море. Спасибо за напоминание, но не стоило». Нафис перегнулся через стол и утешительно похлопал его по плечу. – Не заставляй своих первашей ждать, ладно? – он улыбается так, что грусть исчезает из взгляда подопечного, и в следующий момент Нафиса заключают в объятья. Только валук шун может обойти стол так быстро, и только его уши щекочут щёки мягким, тёплым пухом. – Тогда я…пойду? – спустя несколько долгих минут, Тигнари неловко кашлянул, вновь чувствуя себя студентом. Пусть так, но теперь он выглядит отдохнувшим. Нафис с притворным расстройством вздохнул. – Даже жаль тебя отпускать, – ласково улыбается он, окончательно вернувшись на светлую сторону силы, – но что поделаешь. Удачи, малыш, – традиционно-сентиментальное прощание – До скорой встречи, – традиционно-светлое обещание. В глазах Тигнари на секунду вспыхивает надежда в смеси с благодарностью, а после всё возвращается на свои места: Нафис – на кресло проректора, Тигнари – на порог кабинета. Он оставляет внутри одну лёгкую улыбку прежде, чем закрыть дверь. Путь к кофейному автомату пролегает через пустыню размышлений, в которой путешественник окончательно потерялся. Любая дельная мысль утекает песком сквозь пальцы, стоит вниманию зацепиться за неё, и Тигнари ходит кругами по барханам, возвращаясь к волнению об интервью. В конце концов, один из умов Академии сдаётся: он скидывает утро субботы в переполненный ящик «подумать как-нибудь потом» и, выиграв сделку с совестью, здоровается со студентами в кофейном уголке. Небольшая купюра падает в торговый автомат: обоняние обжигает горьким запахом кофе, а первый глоток прокатывается бодростью по языку. День начался с капучино, а утро умерло не родившись.

***

Глухие шаги доносятся из-за закрытой двери: некто заходит на шестую петлю по маршруту «взад-вперёд», и Тигнари бесшумно сглатывает. Вот бы это был его друг. Он заносит кулак над тёмным деревом, когда вспоминает: это его собственный кабинет. Преподавателю и потенциальной жертве интервью ни к чему стучаться. «Точно, точно. Он здесь гость», — Тигнари отряхивает невидимые пылинки с белоснежного халата, пытаясь избавиться от волнения. Лучше бы там была Махфи. Например, она могла бы вернуться из отпуска раньше срока и устроить сюрприз. Это в её духе: несмотря на объём её компетенций – если бы знания были водой, у неё в голове тёк бы Нил, – она остаётся активным, тёплым и надёжным другом. И Тигнари благодарен: без неё он был и вполовину не таким дружелюбным. Даже если он ворчал, когда она вытаскивала его на прогулки прямо перед началом сессий – или заставляла брать выходные от бесконечных смен, – в глубине сердца, ему всегда её не хватает. Но вместо этого: – Добрый! Меня зовут Эдвард, – Тигнари слегка сощурился: иностранное имя. Неужели у них нет репортёров в Египте?, – на грядущий час, я – ваш интервьюер, и встретить вас – большая честь, – он зачитывает стандартное приветствие так же быстро, как протягивает загорелую ладонь для рукопожатия; приходится жать. – Тигнари. – Я знаю, – Эдвард-Встретить-Вас-Большая-Честь подмигивает, и Тигнари силится не закатить глаза. Из какого века он вылез? На вид блондину в модных очках чуть меньше сорока, но шутки у него на все триста. И если его энергичность похожа на вечеринку на Эйфелевой башне, то восторг Тигнари затерялся в Марианской Впадине. Безнадёжно давно и без дороги назад. С вежливой физиономией без двух минут респодент разрывает касание и садится за ближайший стол. Хвост привычно спадает под стул, и, сцепив руки на парте, Тигнари украдкой бросает взгляд в окно: разноцветные зонты, мягкие пальто и непромокаемые куртки проходят мимо посеревших без солнца зданий; кто-то прикрывается книгами, обувь мокнет в лужах – если ливни продолжатся, улицы попросту затопит. В сухой, светлой и тёплой аудитории респондент вдруг почувствовал себя уютно, и пытка интервью показалась не худшей судьбой. Всё лучше, чем быть в числе бедняг снаружи. Он едва заметно дёргает ушами, когда журналист ставит стул по другую сторону парты; садится напротив Тигнари, достаёт из сумки тонкий планшет, и лисье зрение замечает, что весь экран исписан вопросами. Что ж. Такова цена комфорта. – Сразу к делу, а? – беззлобно усмехается мужчина, и Тигнари не соврёт, если отметит его харизму, – что ж, начнём. Меня зовут Эдвард Уоллес, я представитель портала «Акаша Ньюс», – он тараторит, стремительно пробегаясь по формальной части. Странно, но преподаватель потерял в изначальном сопротивлении: теперь он приятно беседует с человеком, а не машиной по вымогательству информации. Он не изменяет традиции: – Тигнари. – Рад встрече с Вами, господин Тигнари, – Эдвард выглядит так, будто проходится по списку, и сейчас он ставит галочку, – Вы не против, если я задам вам несколько вопросов? – впечатление, что за Тигнари взялись основательно, больше не пугает. – Конечно, – респондент слегка улыбается, хотя кончик хвоста нервно бьёт по полу. – Отлично, – на секунду Эдвард опустил взгляд в планшет, – Расскажите, что подтолкнуло вас на тропу науки? Ответ вспыхивает воспоминанием: угол палатки, застеленный мягкими тканями, сухой воздух и позабытые снаружи лучи знойного солнца. Там же на все тона раздаётся весёлый смех маминых коллег. Похоже, они опять травят байки, но маленького валука шуна это не интересует: на мягких лапах он пробирается к столу, на котором светлым ковром уложены бумаги разных языков, возраста и происхождения, и наугад стаскивает верхний листок. Затаив дыхание, он пробегается по первым строкам, и.... Бинго! Перевод вчерашнего папируса! Свежий, законченный пару часов назад – Нари чувствует запах невпитавшихся чернил: запах истории и новой тайны. После мамы, он первый, чьи руки касаются Перевода... лисёнок устраивается поудобнее в своём (личном!) гнезде из одеял и спальников, предвкушая чтение. – Моя семья занимается историческими исследованиями, – размытая формулировка не передаёт, сколько тепла в этих словах, – кажется, у меня не было другого выбора? Тигнари, улыбаясь, колебался, желая дополнить свой ответ, но звук клавиатуры Эдварда помог определиться: «мы говорим для публики, помнишь?». – Получается, вы провели детство в книгах? – интервьюер-на-час удивлённо вскидывает бровь, и Тигнари спешит ответить: – Нет, что вы! – больше всего он хочет развеять образ затворника, – Я часто ездил с родителями на раскопки, – мысль, что это не спасает ситуацию, приходил с опозданием. Надо сказать что-нибудь обычное, – также дружил с детьми их друзей... – То есть вы не ходили в школу? – Нет. Родители нанимали педагогов, чему-то учили сами. Я многое узнал в сети, – «и книгах», – умалчивает Тигнари, – Акаша далеко шагнула. – Кстати, как вам Акаша? Не впервые Тигнари задают этот вопрос. Как и всегда, он ступает на эту территорию осторожно, придерживаясь безопасной зоны. – Собирать знания прямо из умов носителей... сильно оптимизирует процесс. Я и сам пользуюсь ею в малых исследованиях. Без фанатизма, – усмешка, – И как изобретение, Акаща гениальна. Её открытие многое говорит об уровне развития цивилизации. Эдвард задумчиво стучит ногтем по столу, смотря куда-то сквозь Тигнари. Его хвост замер под стулом, в ожидании «атаки»: такой взгляд заставляет Тигнари напрячься. – Но я не вижу на вас терминала. Лисьи уши дёрнулись: фантомная боль прошлась по ушам крупной дрожью, и Тигнари прижал их к голове с кислым лицом. У него всегда были особые отношения со всем, что надевается на голову: начиная от наушников и виар-очками и заканчивая... терминалом Акаши. И из-за этого начальство тоже относилось к нему по-особенному: тяжело не оглядываться на правила, когда у тебя в штате валук шун, не подчиняющийся фундаментальной рекомендации государства. – Я... – шумный выдох; Тигнари не знает, как объяснить, не сказав слишком многого. Выдавать подробное описание своей расы почему-то не хочется, – чувствителен к звукам. В том числе к электромагнитным волнам, – он стучит большими пальцами друг о друга и смотрит в парту, решив обойтись малой кровью. Хвост, задевая обувь, медленно качается под столом, – Я слышал, как работает ваш терминал, с расстояния трёх шагов, – он поднимает взгляд и ловит тень ошарашенности в глазах Эдварда: тот бессознательно прикасается к своему терминалу, будто он вдруг превратился в первый в мире компьютер. Валук шун переходит на полуголос: – Я не хочу знать, что почувствовал бы, если бы его надел. Эдвард окидывает Тигнари взглядом как-то по-новому, а после смотрит на свою ладонь, будто прикосновение к терминалу Акаши открылоему тайну разницы валука шуна и хомо сапиенс. Он спрашивает полушёпотом: – Как же вы живёте в городе? – минута осознания исписана красками любопытства и... сострадания? Как если бы у друга журналиста нашли болезнь, не совместимую с жизнью, и теперь ему нужно смириться с утратой. Тигнари недовольно ударил хвостом по полу и подпёр голову рукой: – Пф, – «пусть подавится своим сочувствием», – это личный вопрос, господин Уоллес, – он знает, что прерывает чужое озарение. Но также знает, что о валука шуна написано в книгах: можно было бы прочесть их, а не пялиться на полноценного члена общества со сложной эмоцией на лице. – Кхм, верно, – Эдвард кивает и переключается на экран планшета, – вы сказали, что ваши родители – историки, – он возвращает себе деловую хватку, – тогда почему вы выбрали медицину? Лисьи уши навострились. Интересный вопрос. Тигнари с уверенностью назовёт его лучшим за сегодня. – В прошлом нечего менять, а медики помогают прямо здесь и сейчас, – он улыбнулся. В его сердце горело то самое пресловутое «спасать жизни», присущее всем молодым умам. Нельзя сказать, что оно оправдалось: единственная жизнь, какую Тигнари и правда спасает, принадлежит его боссу и зависит от времени сдачи отчётов. Тем не менее, перед глазами встала картотека пациентов: всех, чью жизнь Тигнари изменил к лучшему, – Можно с уверенностью утверждать, что мы пишем историю.

«Гордость – второе счастье, а, лисичка?»

Во внутреннем монологе вдруг прозвучала чужая, незнакомая усмешка.

Что за бред?

– И вы нашли себя… в детской сурдологии? – окликает его Эдвард, в сомнении вскинув одну бровь. – Именно. Слух – это тонкая система. Почти такая же хрупкая, как тысячелетний папирус. Только подумайте: помимо непосредственных функций всех частей уха, мы изучаем ещё нервы и мозг, как средства передачи и обработки информации, – в глазах Тигнари проскочила искра увлечённости. С такой легко забыть, где и когда находишься, – более того, на слух человек ориентируется сразу же после зрения: фактически, потеря слуха ощущается так же, как потеря осязания, но без видимых материальных причин, – хвост начал интенсивно размахивать за спиной. От объёмного продолжения респондента остановил пристальный взгляд интервьюера. Пялится. Тигнари кашлянул и спокойно, осознанно, обобщил: – В юности я увлёкся этой темой. Как вы видите, увлечён по сей день. Эдвард кивнул. Паузу, где один писал, а второй остывал, разрезает следующий вопрос: – Спасибо за ответ. Тогда мы переходим к нашей главной теме: откуда вы взяли идею для своей последней научной работы: «Влияние эфира как элементарной магии на жизнь и деятельность живых организмов»? …тяжело сказать. Много факторов сыграло: сложно назвать один, а главное – выбрать правильный. Тигнари помедлил. – Академия…сосредоточена на техническом прогрессе, – вот теперь он чувствует, как ступает по тонкому льду, – Пока все пытались изобрести новый медицинский метод или прибор… я взял что-то позабытое, никому не нужное. Чтобы не оказаться каплей в море изобретений, – выдох. Он продолжает тише, – я и не думал о таком успехе. – Много что позабыто. Были ли у вас другие варианты? – Да. Я хотел написать о древнем транспорте: раньше поезда и автомобили использовали и за переделами городов. Я слышал, что в поездах "дальнего следования" были...ммм, специальные кровати. У машин же были большие колёса и мощные амортизаторы, чтобы ездить по бездорожью, – увлёкся, – ещё, раньше плавали по воде! Были специальные машины, назывались "корабли", на которых ходили по рекам, морям и океанам! А лодках все знают – из школьного курса истории. – А почему не написали? – Это ни к чему не вело. Самолёты быстрее и удобнее. На старом транспорте путешествие длилось от часов до месяцев. А сейчас на самолёте тебе нужны максимум сутки, чтобы долететь куда угодно. – Имеет смысл, – Эдвард пожимает плечами, – то есть вы планируете продолжить исследование? Тигнари медлит. Он не хочет делать громких заявлений, не хочет становиться объектом внимания. Были работы, которыми он не очень гордится. Другие он хотел бы оставить только для себя. У него ещё нет реальной популярности, а за плечах уже огромный булыжник. Тяжело... – Я ещё не думал об этом, – он рассматривает тыльную сторону своей ладони, и сосудов напоминают учёную сеть, – мне хватит и того, что мои труды кому-то помогут. Как и многим из нас, наверное. На минуту комнату наполнила тишина: пальцы Эдварда быстро бегали по электронной клавиатуре, и по их движениям было ясно, что он поправляет структуру интервью в целом. Интересно, зачем он пользуется планшетом, когда его терминал всё равно сохраняет всё в Акашу? Тигнари решает не спрашивать и переводит взгляд на часы над доской: удивительно, но их час почти кончился. – Спасибо за вашу честность, – Эдвард отлипает от устройства, – Я задам последний вопрос, и на этом мы закончим. Как вы считаете, внедрение магии – хорошо? – Спорный вопрос, – Тигнари отвечает без промедления, – магия ещё не до конца изучена. Мы не знаем, чего от неё ждать, – что-то внутри заставляет насторожиться. Опасность пробегает по коже прохладным ветром, но он игнорирует её. Он занят: ему приходится с трудом выдавливать похвалу, – Но она отлично вписалась в нашу реальность. Я буду рад, если так и продолжится. Тигнари кривит душой. Да, все современные устройства базируются на смеси магии и технологии. Да, он не может прожить без интернета хотя бы потому, что буквально поселился на Википедии. Но всё это вытесняет книги, свитки, рукописные тексты – важнейшие атрибуты его детства. Он познавал по ним мир, и каждый раз, когда он меняет книгу на сочетание клавиш – его сердце сжимается тоской. Может, и хорошо, что терминал Акаши не приспособлен для него. Эдвард тем временем дописывает последние строки, выключает планшет и кидает взгляд на наручные электронные часы. Они обвили его кисть тонкой бирюзовой линией, сочетаясь по стилю с терминалом. – Мы вовремя, – он хмыкает удовлетворённо, расслабляя плечи, и переводит взгляд на Тигнари, – Спасибо за ваше время, – он протягивает ладонь: они обмениваются рукопожатиями. – С вами приятно иметь дело, – вежливая улыбка. Преподаватель почти не врёт: всё, что не касалось его расы, он может оценить как проявление высокого профессионализма. Остальное... как «бестактность обыкновенная». В любом случае. Было лучше, чем он представлял. – Интервью будет готово через две недели: вы можете прочесть его на портале «Акаша ньюс», – Эдвард быстро проходится по скрипту и разрывает рукопожатие, – До свидания. – До свидания, – Тигнари кивает ему и остаётся сидеть в кабинете, пока Эдвард выходит. Он ещё минуту слушает его быстрые удаляющиеся шаги, а потом роняет голову на руки. Нет, он берёт свои слова обратно. Это интервью высосало всю душу.

***

Наконец-то этот адский день закончен. Приёмы в поликлинике прошли на автопилоте после выматывающего дня в институте, и Тигнари уверен, что в супермаркет он заходил с лицом мертвеца. Его не смутил странный взгляд кассирши, которая пробила ему бутылку вина, и не испугала стена дождя. Бумаг с собой он не носит, телефон спрятан на дне сумки, а бутылка закрыта герметично. Он хлопает дверью и оставляет мокро-грязные следы на пороге. Ужасный день. Хочется отжать с себя, как с тряпки, всю влагу, ношу и усталость. И последние пятнадцать лет, желательно. Он стаскивает обувь, проходит вглубь дома, развешивает все мокрые вещи на батарею, берёт новую пижаму. В ванной он в каждой детали слышит ссору соседей сверху – включает воду, чтобы наполнить ванну и заглушить голоса. Неважно. Всё, что за пределами его маленького уютного мира – не важно. Он уже не помнит, как справился с бутылкой на кухне. Он приходит в себя уже по плечи в горячей воде, со вторым по счёту бокалом в руках. Свет во всей квартире выключен – его привычка, чтобы дать глазам отдохнуть, – а на бортике ванны – свеча. Когда он успел поджечь её?.. Важно ли это..? Он приканчивает второй бокал и начинает третий. Тигнари не алкоголик. Он никогда не бывал в запоях, никогда не ловил белочки. Тигнари – валук шун в оживлённом городе, и даже гудение всех вместе взятых систем Акаши сводят его с ума. Тигнари не зависим от спирта или вкуса перезрелых фруктов – нет, он интроверт, который задыхается в ритме большого города: без тишины, без уединения, вечно чувствующий больше, чем когда-либо хотел. Когда он только начал жить в мегаполисах, он боялся, что потеряет себя в толпе, растворится в темпе столицы: чьи-то даже самые крохотные мысли были громче его самых искренних слов. Со временем он... не привык, нет. Научился выносить это. Жить стало сносно, но, при возможности, он рад притупить восприятие. Он такой же, как каждый человек на Земле: в его голове тоже роятся мысли, его сердце тоже ускоряется в стрессовой ситуации и после быстрого бега. Он тоже дышит смогом. И он правда хотел бы чувствовать меньше. Говорят, в одиночку пить нельзя – рискуешь не закончить. Тигнари любит компанию Махфи, но чаще всего он остаётся один на один именно со знаниями. Как сейчас: читает очередную статью о звёздном небе, чередуя физику с древней историей. Странно, но звёздные карты выглядят куда понятнее физических. Хотя бы потому, что на ней нет "запретных" частей. Государства охватывают не всю поверхность Земного шара: на необжитых территориях располагаются фермы, заводы, заповедники и дикие земли. На первых процесс автоматизирован – спасибо Акаше, – а на вторых, как Тигнари читал, уникальная экосистема, которую легко нарушить одним своим присутствием. Поэтому как бы он не мечтал воссоединиться со своими далёкими родственниками в диких джунглях – он с ними не приживётся. Или они с ним. Невелика разница. Когда бутылка заканчивается, Тигнари наощупь одевается в пижаму с мухоморами и падает в мягкость кровати.

***

Караван валука шуна начинал загружаться. Захер вешает на своего верблюда корзины цветов, Иалу дремлет у подножия пирамиды, усыплённый лучами утреннего солнца. Яхья ещё не покинул своей комнаты: он надевает лук и колчан со стрелами, проверяет компас и две карты: звёздную и физическую. Из серебряного зеркала зелёными глазами на него смотрит не лидер племени, но простой валук шун. Сегодня ему предстоит повести свой народ к Новым Землям. Сегодня – день, когда умирает многовековая культура пустынных лисиц. Путь к новому дому будет долгим, но с благословением небосвода, с памятью об Ушедшем Царе, с огнём в сердцах, они смогу преодолеть его без потерь. Яхья пока не знает этого, как не знает рыбёшка, какое чудо её ждёт в конце реки. Для него сей час насквозь пронизан разлукой. Здесь, наедине с собой, он чувствует смутную печаль: позади горизонта новой надежды остаётся кто-то, кого он никогда не хотел покидать. Кого хотел бы забрать в новую жизнь – в дыхание зеленеющих лесов, в песню аляпистых птиц, в танец задорных ручьёв. О них писали их предки, и такие земли являлись многим валука шуна в видениях. Яхья заправляет выпавшую прядь за ухо, а потом привычно собирает волосы в длинный низкий хвост. Сегодня день прощания – конец старой эпохи, но вместе с тем – начало новой. На секунду он задумывается, что... не готов принять смерть времён. Времён, какими они знакомы ему. «Никто не умер.», – уверенностью прорезается в сознании родной голос, и Яхья проводит пальцем по краю серебряного зеркала – подарка, ценнее золота. В нём отражается храбрый вожак, который не так давно держал на прицеле Бога Хаоса; Храбрый вожак, который даст расцвет новой эре валука шуна. Он затыкает зеркало за пояс и закидывает на плечо вьюк, выходя из опустевшего помещения. С ухода Царя прошло не так много времени, но эти земли уже ощущаются иначе. Негласные порядки перестраиваются под нового правителя, в воздухе и под землёй сплетается другая – знакомая – магия: Яхья пытается впитать в себя её всю. И чувствует глубину мудрых слов: перед смертью и вправду не надышишься. Но он не уходит с пустыми руками. Хотя бы одну победу он уносит с собой: за поясом поселился посох Алого Короля, а на дне сердца тёплым угольком тлеет вкус выигранного спора. Сборы заканчиваются. Прощания и обещания уже произнесены. Каждый из племени оставил что-то в песках алой пустыни. Впереди пролёг путь через испепеляющий зной и леденящий холод, но они обязательно достигнут Цветущей Земли. И привыкнут к дыханию леса. Торжеством был наполнен тот миг, когда храбрейший из валука шуна пересёк границу миров. Когда сошёл он с зыбких песков на поющую лесную зелень. Когда преодолел иллюзию – из страхов и невежества сотканную прочнейшую стену.

Когда Тигнари свалился в воду.