Как шепчут звезды

– толку от меня без пушки? Таков был слоган первого патруля Тигнари. Кандакия рассказала ему основы дежурства: держать ухо в остро, нос по ветру, не разделяться и не отходить далеко от лагеря. Они охраняют границы невидимой полусферы, которую раскинул бóльший абсорбер на весь палаточный строй. Иначе говоря, дежурить приходится в костюмах. Но Тигнари всё никак не мог взять в толк, зачем безоружному, городскому человеку, который объедает наëмников всего меньше недели – дежурство. Ему нравится компания, свежий воздух и атмосфера – он просто не может понять логики. И опасается за свою жизнь. Для начала, они обошли несколько кругов по территории, и, как выяснилось, из Кандакия такой же приятный собеседник, как кажется. – Оружие, – утешала она, – крайняя мера в нашем деле. Пушки поднимают шум, а на шум сбегаются монстры. – Но у меня и ножа нет, – возражал Тигнари и был, в общем-то, абсолютно прав: за исключением одного: – А ты умеешь с ним обращаться? На это ответа не нашлось. Зато нашёлся вопрос: – Но вы кинули шашку, когда пошли на “штурм” лагеря у пирамиды. Не боялись привлечь животных? – хмыкнул валука шуна, когда Кандакия медленно покачала головой: – Люди страшнее животных, – в её голосе слышится глубина разочарования. Но разочарования не в Тигнари, – люди убивают сознательно. Они создали оружие, – она сжимает свой автомат, – и стратегию. Животным же достаточно того, что дала природа. Атмосфера сгустилась. Тишина опустилась на пару, проникая в лёгкие Тигнари вместе с дыханием. Он спросил то, что уже долго маячило тревожащей задней мыслью: – А те люди, в лагере… вы… – он собирается с думами, но Даки избавляет его от необходимости продолжать: – Дэхья взяла заложника и пытались поговорить. Они догадались, что мы украли “их” сокровище, убили их людей… – Кандакия поднимает взгляд в небо, чуть повыше линии горизонта, – они не были благоразумны, – шепчет она. По коже Тигнари пробегают мурашки. Он молчит. Только встаёт рядом, проникаясь её смутной печалью. Она замечает – не рвёт атмосферу, но объясняет: – Я просто надеюсь, – она звучит отстранённо, – что такая участь минëт нас. Для нас дом – не место, а люди, которые нас окружают. Поэтому, – она смотрит на Тигнари и расцветает улыбкой, – дежурство так важно. Они стоят так ещё немного. Тигнари дышит свежим, ночным воздухом, пропитанным солью и отдушкой песка. Ночи в пустыне влажнее дней: дневная жара конденсируется во влагу, которой пропитываются сухие моря. В один момент Кандакия кидает “Пойдём”, и они огибают лагерь ещё несколько раз. Позже, Кандакия показала обычное место дежурства: на шаг от границы влияния абсорбера всегда располагалась деревянная коробка – эдакий маячок, а заодно и сидушка. Повернись спиной к лагерю, и тебе откроется бескрайнее море пустыни, от которого едва ли отражается лунный свет. Повернись лицом, и увидишь, как один за другим гаснут палатках лампы. Сегодня не разводили костёр. Но в шатре Хайтама – а заодно и в законном пристанище Тигнари – горит фонарь и проглядываются несколько фигур, и валука шуна кусает локти, мечтая присоединиться к народу. А не торчать здесь. – Какой от меня вообще прок? – он меланхолично вздыхает, а Даки садится рядом. – Твои органы чувств втрое острее человеческих, – напоминает она ласково, будто подмечает достоинства. – Ага. И я втрое острее чувствую тишину, – буркает Тигнари обиженно, – там ничего нет, – он оборачивается на бесконечное покрывало пустыни и обводит его пространство ладонью, – мы одни во вселенной! – Так только кажется, – успокаивающе произносит Кандакия, – Кто там? Тигнари смотрит туда, куда она кивнула: на единственную светящуюся палатку. Он пытается вглядеться, но расстояние слишком большое, чтобы узнать фигуры. Приходится выдохнуть и закрыть глаза. Он слышит, как бьётся его сердце. Сердце Кандакии стучит медленнее, увереннее. Ветер гоняет песчинки по далёким барханам; Тигнари ëжится – не так далеко пробегает скорпион. Гудит на переферии больший абсорбер. Края брезента колышутся – под них озорник-ветер поддувает сухой серо-золотой песок. По нему скрипят шаги. Тяжёлые. Кто-то ходит из стороны в сторону. – Там Сайно… По поверхности жужжащей техники барабанят в нетерпении пальцы. – и Аль-Хайтам. – И всё? Валука шуна жмурится и даже перестаëт дышать, но не может никого больше услышать. – И всё. Знаешь, к ним я не хочу. Женщина улыбается в ответ на чистосердечное. Она смотрит на собеседника с интригой, но Тигнари может об этом только догадываться. – О чём они говорят? – искренне интересуется Даки. Для валука шуна она звучит слишком громко, и большие уши дëргаются. Он прислушивается, но не слышит слов. – Ни о чём, – Тигнари переходит на полутон, – молчат. Сайно ходит туда-сюда, Хайтам… думает? – его предположение – пальцем в небо, – или нервничает. О, стоп-... Сквозь относительную тишину прорезается голос Аль-Хайтама: он приглушённо спрашивает: «Какой резон в его действиях?». Тигнари напрягается. – Я не знаю, – отвечает ему Сайно и раскрывает свой рюкзак, а после болезненно шипит и чертыхается, – узнаем со временем. Сам посмотри, – в голосе слышится побуждение, но Хайтам даже не шелохнулся. Он выдерживает паузу, а после меняет тон беседы: тихий, каким говорят в храме или библиотеке – на домашний. – Хорошо тебя подлатали, – он тихо усмехается, – через два месяца будешь как новенький. – Хайтам, – сталь в голосе. – У нас свободна вакансия медика, – смешки на губах. – Исключено. Нам нужен только валука шуна. – И что, запрёшь его? Сайно выдыхает. Он становится на два тяжёлых шага ближе к учёному и цедит сквозь зубы: – Дай мне яд, а не трави душу. Тигнари узнаёт этот тон. В такие моменты по коже идут мурашки, а по комнате газом разливается запах опасности. Но Хайтам просто сжимает пальцы на чём-то стеклянном, полупустом, и через секунду это “что-то” оказывается в руках у генерала. Тот с характерным чпоком откупоривает пробку, наливает жидкость в пустой пластик, скрипяще-уверенно возвращает пробку на место и ставит стекляшку на стол. – Твоё здоровье, – мрачно говорит он прежде, чем опрокидывает в себя стакан и делает глоток. Тигнари ждёт. Он не дышит, считая удары чужого далёкого сердца. Один из них стал последним, и медик рвано выдохнул. Imbécil. Хайтам начинает печатать что-то на своём ноутбуке, когда у него, предположительно, перед глазами лежит бездыханный труп. Так нельзя. – Тигнари? – едва встревоженно шёпотом спрашивает Кандакия, и Тигнари замечает, что вцепился когтями на ногах в дерево коробки. Он шумно выдыхает и раскрывает глаза, переживая вспыхнувший звон в ушах. Так возвращается его обычный слух, где он не слышит чужих тайн. – Я не понял, о чём они говорили, – говорит Тигнари вместо «они сменили загадки на сплетни», – И Сайно выпил яду, – обиженно, с ненавистью выплёвывает он. Вся работа – прахом. Раньше он только догадывался, что чувствуют врачи, спасая суицидников, но теперь он чувствует с коллегами родство по духу. Он смотрит на свои носки и пинает песок в немом разочаровании, когда Кандакия, будто ничего не произошло, мягко переводит тему. – Как же ты с таким слухом жил в городе? Валука шуна меланхолично смотрит вглубь лагеря, разглядывая мелкие детали. В единственной “горящей” палатке вновь бодрствовали две фигуры. – Приноровился, – отвечает он как-то отстранëнно, – Из-за городской жизни у меня слух куда хуже, чем у лесных лисиц. Атрофировался, как рудимент. – Опыт показывает обратное, – ласково напоминает Даки. – Ну, – Тигнари шумно вдыхает и сжимает кулаки на коробке, – я постоянно подслушивал соседей. Нехотя. Соседка слева поёт, у соседа справа – собака. А сверху… – он как-то слабо, неуверенно улыбнулся, – молодая пара. Недавно поженились. Они уезжали на медовый месяц, но… Я думаю, ты понимаешь. Он сдаëтся. Переводит взгляд на Кандакию, ожидая осуждения или страха – в конце концов, он нарушает приватность всех в округе, – но находит только сочувствие. Сожаление, из-за которого возвращается в детство: так на него смотрела мама. – А у тебя есть девушка? – тепло спрашивает Даки. Он чувствует между ними дистанцию: уважение личных границ. Не холодную пропасть или стену отчуждения, а искреннее желание насладиться компанией. Тигнаги слегка мотает головой. – Если бы была, я бы голыми руками забрался на Каирскую стену, – заявляет он наполовину шутливо, – Валука шуна влюбляются раз и на всю жизнь. К тому же, мы тяжело переносим разлуку с партнëром. – Так ты ни разу не был в отношениях?.. – Не-а, – как-то слишком легко отвечает Тигнари, – пробовал общаться с девочками, когда был подростком, но как-то не пошло. Никто не хочет сближаться с получеловеком, – он приулыбается, – да и, мне кажется, отношения отвлекают от науки. Кандакия улыбается, и искра узнавания проскальзывает на её лице. – Поговори об этом с Хайтамом, – мягко советует она, и Тигнари поднимает бровь: – А что с ним? Даки лишь качает головой: – Это не моё дело. Не люблю сплетни, – пожимает плечами она, – кстати, ты не рассказал, чем заканчивается твоя шутка. Тигнари растерялся. – А? – он едва наклоняет голову в сторону, – Какая? – Что суши сказали, когда позвонили пчеле? – напоминает Даки, и Тигнари хлопает себя по лбу: – А, эта! Кхм-кхм, – он делает максимально серьёзное лицо, – what’s up, Bee? Даки накрывает глаза ладонью, но на её губах расцветает улыбка.

***

– Что мы имеем, – оглашает Аль-Хайтам. Это утро началось с очередного военного собрания, от которых Тигнари начал уставать: его спокойная жизнь вдруг обрела безумные обороты, и бедный учёный, засосанный в водоворот событий, теперь вынужден метаться от долгожданного сна к вынужденной коллективной работе, время от времени рискуя жизнью в древней крепости, – Эта бумага датируется /ЦИФРЫ ЦИФРЫ/ веком до нашей эры, – в центре стола лежит заметно пожелтевший, исхудавший лист, заполненный письменами, – Он сохранился чудом, – Хайтам качает капсой, намекая на источник чуда. Дэхья зевает. – Есть перевод хоть? – спрашивает она сонно; Хайтам одаривает её “ты серьёзно?”-взглядом. – Там три языка, – он потряхивает тубусом, – Аль-Ахмарский, Санскрит и Хинди, – сообщает он без удовольствия, и женщина кладёт руку на глаза. – Может нам и не надо его расшифровывать? – с надеждой, будто умоляя судьбу, предлагает она. Хайтам кладёт капсу на стол: – Я мог бы исследовать капсу, если бы мы были в городе, – Хайтам бросает укоризненный взгляд на Сайно, но тот на него даже не смотрит, сложив руки на груди и наблюдая за собранием из-под роскошной чёлки, – Также есть фотография… – Моя! – встревает Кавех, – Тот шар засветился, когда Сайно вставил его в сфинкса, – пересказывает он то ли из уважения к Хайтаму и Кандакии, то ли из искреннего желания поделиться, – Пока все стояли, разинув рты, я сфоткал рисунок. Кандакия тянется к детищу полароида. – Это Индия, – тихо констатирует она, и Хайтам отзывается: – Да, я тоже так думаю. Но это не даёт нам, – он выдыхает, – ровным счётом ни черта, – он переводит внимание на Сайно, – нам нужно вернуться в город. – До Каира полдня, наше топливо на исходе, в пустошах слишком тихо, – хмурой тенью чеканит Сайно, – мне это не нравится. Хайтам отходит на шаг в сторону, увеличивая дистанцию с Сайно, чтобы не вести спор из главы стола. – Мы будем проезжать Каир по пути в Индию. – Мы мотаемся туда-сюда, а где результат? – Сайно разражён. – Вот он, – Хайтам взмахивает ладонью в сторону стола, – и мне нужна лаборатория, чтобы сказать больше, – с нажимом произносит он. Сайно уже готовится ставить его на место крепкими, как доисторический алкоголь, словами, но вдруг спокойно встаёт во главу стола: – Мы остаёмся тут до расшифровки письма, – говорит он и игнорирует чувство, будто воздух вокруг Хайтама сгустился, – Я уже запросил словари из Европы и Абу-Даби. Потом, – выразительный взгляд в сторону Хайтама, – отправляемся в город. Комментарии? Он оглядывает членов стола один за одним, и Тигнари думает, что генерал ужасно плох в обсуждениях: за ним всегда остаётся последнее слово, вне зависимости от того, в каком месте он обрывает дискуссию. Но, как оказывается, в их команде нет убеждённых религиоведов или фанатичных историков; никто не вызывается разобраться в узорах на капсе. Знания лично Тигнари ограничиваются семейными каникулами на раскопках и детскими сказками. Вряд-ли они будут полезны. Сайно выглядит невпечталëнным, собирая тишину в качестве обратной связи. Даже Хайтаму нехотя приходится смириться: вариант генерала кое-как учитывает его интересы, даже если сам генерал по всей видимости не горит желанием учитывать хоть чьи-то. Они расходятся. Неловкой тишины в палатке не случилось: Аль-Хайтам, стоило ему пересечь порог палатки, уткнулся в книгу, а Тигнари – в сомнительной мягкости спальник. Он продежурил всю ночь. И даже отсидел эту пародию на собрание. Он заслужил отдых. Просыпается он один. В главной палатке разгорается спор. Там, обложившись книгами, собрался весь отряд, исключая Рашида и Кавеха, которые должны пастись где-то на границе. Весь стол был устлан бумагами, в центре лежала злосчастная загадка, а Дэхья и Хайтам составляли костяк главного спора: – Она не могла написать «Счастлива», она только что говорила о разлуке! – нападает Дэхья. – Она девушка, – ровным бархатом нажимает Хайтам, – у неё могло измениться настроение. Не вижу проблем, – с уверенностью подчёркивает он. Дэхья загорается пуще прежнего, готовя неопровержимый аргумент: – Я – девушка! И я-... …но оказывается тактично перебита Тигнари. – Что вы делаете? – он входит в палатку и закрывает шторку, вливаясь в атмосферу тусовки. Здесь уютно, даже с разногласиями Хайтама и Дэхьи: на столе поселилось семейство стаканчиков из-под кофе, а у каждого места лежало по разной степени исписанности листку. Видно было, что ялены команды сидят тут не первый час. – Расшифровываем письмо, – отвлекается Даки от массивной книги, – пишет девушка, и пока ничего важного нет. – Она использует древнюю, высокую лексику, не боится метафор и цитирует уже утерянные источники, – хмуро подмечает Хайтам, – мы тут надолго. Тигнари сжал губы: ему не понравилось такое заключение. Эти люди живут охотой за сокровищами, разгадыванием древних шифров, и чем ещё обычно занимаются за стенами. В их распоряжении – всё время мира, в то время как валука шуна уже опаздывает домой. – …насколько надолго? – уточняет он, напряжённо оглядывая количество книг на столе. – Ой, не слушай его, – Дэхья выходит вперёд и отвлекает Тигнари от Хайтама, – у него всегда всё плохо. Мы управимся за половину суток. – Если как минимум двое будут переводить без перерывов на сон и еду, – встревает пессимист. – Нас шестеро, – резонно замечает Дэхья, и Тигнари слышит запах начинающегося заново спора. Похоже, с Аль-Хайтамом мало кто ладит. – Хватит болтать. – доносится приказ из-за книг. Центром бумажного хаоса стал Сайно, подобно Кандакии потерявший в переводе самого себя. Дэхья и Хайтам заметно теряют в конфликтном энтузиазме, а Тигнари игнорирует замечание: – Откуда у вас столько книг? С собой привезли? – Не, – переключается Дэхья, – Нам с базы скинули. И Шохрэ – из Европы, – она смотрит Тигнари в глаза, но не находит понимания. – Из Европы?... Дэхья вздыхает, садясь на своё место. – У нас есть ТПУ – Телепортационное Переносное Устройство. Волшебный факс. Человек на одной стороне сканирует предметы и отправляет на другое устройство. Они появятся рядом, вне зависимости, где ты находишься: на земле, в воздухе или под водой. Тигнари садится рядом: по левую руку Дэхьи, напротив Сайно, поглощённого работой – кажется, это место свободно. – Тогда почему вы ездите целыми отрядами, а не телепортируетесь к разведчикам? Это удобнее раз в сто. – Ещё раз, – Дэхья с озорством смотрит на Тигнари, – он волшебный. Мы не знаем, как он работает. Но он “ловит” везде, где есть магия, – она проворачивает карандаш между пальцев, – то есть буквально везде. – Мгм. Несмотря на многочасовую работу, воздух пах тёплым миролюбием. Такая атмосфера создаётся, когда несколько человек как один корпеют над единым трудом: например, в студенчестве, когда группа студентов собирается для работы над проектом. Сейчас, даже учитывая, что все эти люди, вероятно, работают по приказу Сайно, Тигнари чувствует что-то похожее. Если это ускорит его возвращение домой… – Я могу присоединиться? Дэхья пожимает плечами. Она принимает решение единолично: – Почему нет, – перед Тигнари падает чистый лист и карандаш, – возьми второй абзац. Там санскрит – ничего сложного. Стоило нагнуться к загадке, стало ясно – “ничего сложного” – явно не те слова. Незнакомые символы вводят в ступор, и вместо того, чтобы рыться наобум в словаре, Тигнари откидывается на спинку стула за чтением правил словообразования. Везде есть логика – и в том, что академский учёный учит новый язык, логика явно прослеживается. Пока он читал, Дэхья пополнила кофе. Перед Тигнари приземлился ароматный – дурно-пахнущий – стакан, полный коричневой воды: лучшее, что можно требовать от быстрорастворимого кофе. Он поморщился от резкого горького запаха, но поблагодарил Дэхью, и со временем, машинально, начал пить. Наконец-то работа, достойная исследователя-теоретика: его мозг заточен годами школы, вуза и преподавания, десятками разных исследований, поэтому выделить и запомнить тенденции не составляет большого труда. Проблемы начинаются на словаре: огромная книга пугает масштабами разделов. Не хватает родного поиска по словам, но даже, если бы он был тут – Тигнари с трудом различает буквы. Даже при желании он не смог бы набрать что-то осмысленное. Поиск слов превращается в худшую пытку, и теперь Тигнари готов присоединиться к Хайтаму в борьбе за возвращение в город. Спустя бесконечно тянущиеся древние строки, ужасно медленно наполняющие десятки минут, учёный выдохся. Он тоскует по цивилизации. Он уверен, что у его мамы есть десяток людей, способных перевести это письмо за полдня: египтологи, востоковеды, индиологи. Но у него нет ни телефона, ни оправдания. Обречённо откидываясь на спинку. Тигнари пытается представить этот диалог: “Привет, мам, можешь помочь с переводом? Что? Откуда у меня этот текст? Что ж…”. Тигнари, опытный сурдолог и примерный сын, прикусывает ноготь большого пальца. Стал бы он врать маме? Ведь, в сухом остатке, он потерялся и попал к бандитам. В дурную компанию. “Но почти все они были милы со мной!”. И что, что ни один из них не расстаётся с оружием? Что их командир по воле волшебства закинул смерть в чёрный список, а мир оказался ареной на выживание, где безопасность приравнивается к тепличным условиям. И что, что Тигнари начал слышать голоса? Он выдыхает. Выдыхает, надеясь избавиться от мыслей тяжелее воздуха. Раньше он только знал, почему люди курят, теперь же чувствует жгучую потребность развееться. Но стоит ему, потянувшись, встать и дойти до пол палатки, как на него падает сразу два колючих взгляда: Хайтам и Сайно явно против выхода. – Мне нужно подышать воздухом, – кто сказал, что Тигнари им подчинится? – Ты не можешь бродить в одиночку, – по обыкновению серьёзен Хайтам. – Так дайте мне кого-то в пару. – Нет, – Сайно непреклонен, – мы работаем. Тигнари поспорил бы. Дэхья уже минут пятнадцать рисует на своём листке чей-то портрет, позабыв о задании первостепенной важности. Хайтам вздыхает чаще, чем перелистывает словари: напрягает и нагнетает. И валука шуна собирался открыть рот, чтобы вслух усомниться в эффективности сотрудников или компетентности босса, как вдруг услышал хлопки. Его уши едва дёрнулись. Далеко, в одиноких песках подлунной ночи, раздаются серии едва уловимых хлопков. Тигнари не может понять их происхождения, не может определить, где конкретно они раздаются, а поэтому принимает самое разумное решение. – Пф, – он уже крупнее дёргает ушами, возвращаясь в реальность. Странно, что тишину в палатке никто не нарушил, – как скажешь. Он садится на своё место под сверлящим взглядом Сайно. Удивительно, но он не пропадает, стоит учёному взяться за ручку: командир смотрит в упор, неотрывно. Тигнари пытается это игнорировать, принимая вид наивысшей заинтересованности в работе. Что-то мучает Сайно безответно, но с каких пор Тигнари касаются мысли генерала? Правильно. Ни с каких. Между тяжёлыми вздохами, когда Дэхья устало роняет голову на стол, вдруг оживает рация: – Вызываю подкрепление, – Тигнари впервые слышит голос Рашида: спокойный бас звучит поверх приглушённых звуков выстрелов, – повторяю, вызываю подкрепление. Их слишком много. – Принял, – отзывается Хайтам вперёд Сайно. Тот перехватывает инициативу и командует: – Дэхья, Даки, Хайтам, – составляет он отряд подкрепления, нажимая на последнее имя. Названный смотрит на него скептически, поэтому приходится добавить, – Это приказ. Трое вскакивают с мест, натягивают обмундирование и, схватившись за оружие, выбегают за полы палатки. Напряжение воцарилось в опустевшем рабочем пространстве. Сайно придвинул к себе рацию и ноутбук, и теперь его внимание, напополам с переводами, занимал мониторинг: он всё также ходил по кругу “письмо - первая книжка - вторая книжка - чашка кофе”, но теперь в него последним звеном встал просмотр экрана ноутбука. Тигнари думает, что Сайно не помешает помощь, а ему самому – перерыв от монотонной работы. Потом он вспоминает, кому собирается помогать, и решает забрать ноутбук из чистой корысти. – Тебе помочь? – подмазывается он, высовываясь сбоку от небольшого экрана. – Нет. Работай, – Сайно даже не смотрит на него, как будто Тигнари вовсе не входит в его план. Хотя почему “как будто”. – Мы сидим тут больше часа, – Тигнари наклоняется через стол, опираясь на столешницу предплечьями. Его лицо встаёт на одну линию с ноутбуком, – Не слышал о том, что любому живому существу нужен отдых? – Отдых понижает производительность, – задумчиво, между второй книжкой и отпиванием из стаканчика, отвечает Сайно. – Отдых повышает эффективность, – парирует учёный и заглядывает в монитор. Там царит привычная обстановка, – как показывают исследования… – начинает он, когда вдруг замечает: – погоди, что с пульсом Кавеха?! Сайно приходится отвлечься. Он скользит взглядом от своего листка к цифрам на ноутбуке, но его лицо остаётся таким же: застывшим в смеси сосредоточенности и усталости. Тигнари слышит запах ужасного кофе и сандала, когда грейпрутовые глаза поднимаются на него с остротой вокруг радужки: – Всё в порядке, – говорит генерал, явно не удивлённый. – Он слишком высокий, – нажимает Тигнари, – что там происходит? Сайно силится не закатить глаз. – У него нормальный пульс. Они работают. Должен и ты, – он указывает пальцем в грудь надоедливого новичка, который сует нос не в своё дело. Буквально: дело того лежит на другом конце стола. – Ему нужна по крайней мере госпитализация, – шепчет Тигнари, шокированный халатностью лидера. Его уши наставились, а ладони сжались в кулаки. Сайно глубоко вдыхает. – Ты тут меньше недели. Ты ничего не знаешь о моей команде, – с ледяным спокойствием произносит генерал, – не лезь, куда не просят, – вот это он произносит с притаённой угрозой, от которой Тигнари хочется обнажить клыки. Но вместо этого он безмятежно замечает: – У тебя ошибка во втором абзаце. Сайно хмурится. Он опускает взгляд в лист – Второе предложение. Она пишет, что была бы рада встретить их ещё раз, а не уже встретила, – поясняет Тигнари, пока его собеседник сверяет перевод с оригиналом, – Это понятно из контекста. – Тут частица прошедшего времени, а не сослагательного наклонения, – Сайно задумчиво пялится на лист, и учёный обходит стол, чтобы подсесть к нему по-нормальному. С текстом вверх тормашками много не надискутируешь. – Это часть конструкции, – поясняет Тигнари. Он притягивает к себе учебник и находит нужную страницу – часть из них он уже заучил. Сайно придвигается ближе и наклоняется к книге. Тёплое дыхание мельком касается пальцев валука шуна «Хорошо, – думает тот, – и вправду живой». – Хм, – Сайно исправляет ошибку, – я думал, это отдельные слова. – Я тоже по началу так думал, – Тигнари кладёт ладонь на страницу, чтобы книга не перелистнулась, – но эта девушка очень любит конструкции. Например, тут, – он тыкает в часть перевода Сайно, – фразеологизм. «Пить росу с паутины», – Тигнари берёт лист, – «Испить паутину росы?» – читает он, поднимая бровь, и кладёт лист на место, – как ты себе это представляешь? – Моя работа – переводить, а не представлять, – тихо буркает генерал, смотря куда-то в сторону. – Ты хоть знаешь, что это значит? Сайно усмехается. – Блесни умом. Тигнари вздыхает. – Пить росу с паутины – значит довольствоваться малым. Она рассказывает о поселении, которое возвело нечто, несмотря на их скромный образ жизни. Пока учёный говорит, Сайно тянется за его листком, пользуясь обычной для учёных страстью к поучению. – “Нечто”? – усмехается он, пробегаясь глазами по переводу коллеги. – Я ещё не закончил! – Они возвели храм, Тигнари, – он откладывает перевод на стол и осаживает валука шуна взглядом, – в честь нового божества. – Выдуманного? – предполагает Тигнари. – Возможно, – сухо выдаёт Сайно и начинает раскладывать бумаги с самым незаинтересованным видом на Земле. Но это служит лишь прикрытием для: – слышал что-нибудь о Великом Озеленении? – Не особенно, – валук шун уклончив: боится, что при честном отказе Сайно и впрямь сольётся с темы. – Изначально Индия была неплодородна. Слишком жарко, нет сквозных рек, – Сайно останавливается, – пока не пришла Она. – он смотрит на Тигнари и ловит нотки непонимания в осанке, – Богиня Руккадевата, – говорит он так, что у Тигнари замирает дыхание, – Она появилась из ниоткуда, и Индия расцвела. – А потом пришли валука шуна, – подхватывает Тигнари. – Да, – кивок, – намного позже. Тогда Руккадевату уже считали мифом. Она не появлялась на людях, но иногда отвечала на молитвы. – Кто как, – хмыкает он, – Для моих предков она была главной богиней, – не соглашается валука шуна, – после миграции она была и остаётся нашей покровительницей. – Миграции? – когда генерал переспрашивает, Тигнари понял, что сказал лишнего. Становится волшебным компасом в пустыне не хочется, – другие лисы со мной не общались, – язвит Сайно, когда пауза затягивается. – Я бы тоже не общался, – на автомате выдаёт валук шун, а после задумчиво смотрит между строк, – наше государство умирало, поэтому мы ушли. – Магия? – сразу же спрашивает Сайно. – Не знаю, – пожимает плечами Тигнари, пытаясь избавиться от напряжения в них, – У нашего правителя не было потомков. Мы ушли, когда он умер, – с каждым словом Сайно теряет зажёгшийся интерес. Тигнари замечает это. Как его движения становятся менее активными, как воодушевление покидает каждый мускул, сменяясь привычной тихой сосредоточенностью, – Так, ты думаешь, храм из письма построили Руккадевате? – Предполагаю, – Сайно краток. Пару секунд он молчит, будто катая какую-то мысль в уме, и, наконец, решается: – Если так, у меня много вопросов. – От кого и кому письмо? – наугад спрашивает Тигнари. – Зачем бы говорить о никому не известном храме? – подхватывает генерал. – Откуда письмо в Египте? – спрашивают они в унисон. Внутреннюю сторону рук Тигнари, вплоть до локтей, на мгновения щекочет статическим электричеством. Волосы на руках встают дыбом. Сайно же только резюмирует: – Нам нужно закончить перевод. Следующие полчаса они проводят за работой. Бок о бок перевод идёт быстрее: вязкая тишина наполняется дыханием дискуссий, и, в итоге, тандем останавливается на обсуждении смысла очередного фразеологизма. Когда обе стороны уже поднялись на ноги, когда Тигнари широкими жестами объясняет свою версию, когда Сайно поправляет его фигуры словами, будто живую статую, они берут перерыв. – Пополни кофе, – просит Сайно в ответ на экспрессивный монолог Тигнари, – склад через две палатки направо. – Хорошо, – сдаётся Тигнари, – Приду – договорю! – Хотя он и вошёл в раж, мечтам о маленькой прогулке уже минут сорок. Он быстрым шагом заходит в складскую палатку и бесконечно долго шарится среди всевозможных коробок. Они подписаны, но это не помогает. Почему-то кофе оказывается в коробке “первая необходимость”, и, набрав пять пакетиков растворимой бурды, Тигнари выходит из палатки. Он возмущается жизненным приоритетам этой команды, когда в нос ударяет сладковато-тошнотворный запах. Он тут же находит источник: сгорбленный мужчина в слишком большой для него, сползающей рубашке, полной дыр, плёлся вперёд, не разбирая дороги. Он в последний момент огибает угол палатки, входя в поле зрения Тигнари. Куфия сидела на полулысой голове набекрень. У Тигнари по коже пробежали мурашки. Кем бы ни был этот человек, он заблудился. И, судя по запаху, скитается далеко не первый день. – Извините! – обращается Тигнари на английском, увязавшись за путником, – Вам помочь? Человек не отвечает. Он плетëтся ко входу в главную палатку, покачиваясь на скользком песке. Тигнари, замедляя шаг, идёт с ним вровень. В глубине души он считает, что с каждым живущим можно наладить связь. Найти общий язык. Поэтому он продолжает говорить: – Тут небезопасно, вам стоит скорее уходить, – валук шун заглядывает в лицо путнику для убедительности, надеясь установить зрительный контакт: может, прочитать эмоции со дна наверняка потерянных глаз – но не находит в них человека. Серая в лунном свете кожа слезает с лица, обнажая молочно-белые кости черепа: из открытых челюстей исходит зловоние, а выкатившиеся на орбиты глаза не могут похвастаться осознанностью. Тигнари едва не тошнит, когда глазные яблоки, перекатившись одним резким движением устремляются на него. В них просыпается какой-то ненормальный блеск: зрачки отливают всеми цветами радуги – валук шун чувствует ненормальный заряд бодрости. И монстр кричит. Из его глотки рождается то ли хрип, то ли рык, с каким он бросается на Тигнари, размахивая руками и клацая ртом. Колени Тигнари подкашиваются: он в ужасе падает на песок: сердце бьётся часто до боли, а сам Тигнари глупо хватает ртом воздух и всхлипывает, не в силах закричать. Он быстро отползает спиной назад, не спуская глаз с мутанта, раскидывая везде песок, как вдруг упирается хвостом в стенку палатки. Дрожащими руками он кидается в качающегося противника песком. В нос, в рот, в глаза. Тщетно: оппонент не чувствует боли. Он неспешно плетётся к своей жертве, и Тигнари живо представляет, как его берёт в заложники чужое посмертное окоченение. Раздаётся выстрел. Пуля пробивает дряхлый череп и уходит в песок. Дырявая голова с хрустом проворачивается на сто восемьдесят прежде, чем обессиленное тело падает замертво. За его спиной с пистолетом возвышается Сайно. Тигнари смотрит на него большими глазами: белые волосы переливаются драгоценным перламутром в свете полной луны, оранжевые глаза горят единственным ярким, цветным пятном в сине-серой ночи. Стоящий над трупом силуэт вдруг наступает на облезлый череп и ломает его в труху тяжёлой армейской подошвой. – Хм. Старый. – тихо выдаёт Сайно перед тем, как развернуться, пройти несколько шагов от палатки и подобрать разбросанные пакетики кофе. На дрожащих ногах Тигнари поднимается с песка, отряхивает чёрный костюм: больше, чтобы успокоиться и привести в порядок свою – целую – голову, а не одежду. Он делает два глубоких вдоха, выравнивая дыхание, прежде, чем подходит к Сайно. Дрожащие руки он прячет в карманы. Они заходят в палатку в тишине, и генерал нарушает её первой: – Доложите обстановку, – спешно кидает он в рацию, вставая возле лавки, на которую садится Тигнари. Крепкая ладонь в чёрной перчатке ложится на стол и принимается чеканить нетерпеливо. Отсюда Тигнари чувствует тепло и видит очертания пистолета в кобуре под одеждой. Вот и подтверждение: Тигнари не удивится, если Сайно и спит с оружием. Пару секунд длится пауза. – Мы закончили, – отчитывается Дэхья. Её голос искрит нотками едва заметного веселья, но Сайно не собирается его разделять: – Дэхья, Кавех, Даки – прочесать площать. Хайтам, Рашид – на дежурстве, – он распределил роли и уже задумал отложить рацию, как вдруг его план прервали: – Что с переводом? – вклинивается в поток Хайтам. – Скоро закончим, – бросает он раздражённо и отрезает: – Отбой. Пока Сайно раздавал указания, Тигнари начал заваривать невкусные, но заряжающие напитки. Они не дадут той нереальной бодрости, которую Тигнари встретил в зомби: будто доверенный голос нашептывает тебе “встань и иди” – запретный плод чужеродного знания. Они не дадут вечной жизни, которую один бандит получил от запретного артефакта. Но подарят ещё пару часов без сна. Убрав рацию, Сайно сел на лавку: он наблюдал, как крутится в чайном уголке учёный, аккуратно разливая кипяток по сосудам. Руки гостя всё ещё слегка дрожали, но, сделав над собой усилие, у него получилось не пролить ни капли на стол. На всякий случай, за кофе Сайно подошёл сам. – Тебя не учили в детстве не говорить с незнакомцами? – подходит он со спины, с усмешкой забирая свой стакан. Тигнари ощетинивается, оборачивается на него фурией. Глаза в глаза; он успокаивается с простым осознанием: все свои. – Ни. Слова, – шипит он, сжав в кулак край своей кофты. Это был не гнев: не лесной пожар, стихийное бедствие, от которого ни скрыться, ни спастись. Нет, в нём плескался стыд. Предложить помощь зомби, думает он, позор, – разве лагерь – не безопасное место? Сайно пожимает плечами и отхлёбывает кофе. – Все за его пределами мертвы, – слегка приулыбается он, – сделай выводы, – он расслаблен. Его плечи едва опущены, в руке, как родной, обосновался стакан, а вокруг воцарилась атмосфера затишья. Тигнари никогда бы не сказал, что Сайно проводит свои хорошие минуты так: с острыми намёками, второсортным кофе и случайно попавшимся собеседником. Несмотря на это, валук шун, вслед за ним, растерял остатки своего напряжения, – так что ты говорил о том фразеологизме? Они проходят за рабочее место Сайно, и учёный с лёгкостью вспоминает, на чём остановился в своём экспрессивном монологе. Его остаток получается не таким эмоциональным, но, в итоге, собеседники приходят к общему мнению. Когда команда “прочесать площадь” возвращается, от непереведённого письма остаётся один последний – наименьший – абзац. Десять минут назад он лёг на плечи одного Тигнари, потому что генерал в один момент лёг на стол и уснул. Пришлось умыкнуть его лист из-под носа и отсесть на свою сторону, чтобы не тревожить чуткий сон. Сон и вправду был чутким. Стоило отряду переступить порог, Сайно сел, как ни в чём ни бывало. – Дэхья, – говорит он, и та понимает без уточнений. – В лагерь пробрались несколько зомби. Теперь они дважды мертвы, – усмехается она, – площадь пуста. Атака отражена. Как у вас тут дела? – Нам остался последний абзац, – довольно вставляется Тигнари. Дэхья и Сайно смотрят на него, и генерал добавляет: – Кавех свободен. Остальные – за работу. Упомянутый отсалютовал и, не оставляя пушки, скрылся за выходом. Дамы вернулись на свои места за столом, и Тигнари предложил им кофе, пока Сайно заливал в себя концентрированные остатки. Они управились до рассвета, и днём, по общему решению, отсыпались. На закате знойного солнца Аль-Хайтам, как примерный сосед по палатке, будит Тигнари очень чётким “пора”. Голова валука шуна трещит от ночной работы, во рту повесилась мышь со вкусом просроченных какао-бобов, а шерсть на лапах и хвосте свернулась под влагой от дневной жары. Приходится приводить себя в порядок дольше обычного. Но, сосредоточившись, он слышит разговоры из главной палатки. Пересказывают содержание письма: « – кхм-кхм, – прокашливается Хайтам и взмахивает листом, – Вкратце, писательница адресует это письмо своему другу. Она говорит, что её путешествие “проходит благостно”, и сейчас она гостит в маленьком поселении. Вопреки размерам поселения, местные жители возводят роскошный храм имени Великой Властительницы Руккхадеваты. Она рассказывает о местных ритуалах и приглашает “дорогого друга”, – он выразительно подчёркивает эту фразу, – в гости. – И это всё? – спрашивает Кавех, – вы над этим всю ночь парились. Воцаряется тишина, и Тигнари может только додумывать, что происходит в палатке. Это мотивирует его собираться быстрее. – Понял-понял, – восклицает Кавех спустя паузу, – я просто спросил!» Тигнари покидает домашнюю палатку. Когда он входит в главный зал, стол обсуждений уже возглавляет Сайно. – Индия, – говорит он, не глядя на вошедшего валука шуна. Тот садится на своё обычное место рядом с Дэхьей, – Навестим храм. Поплывем на корабле. – Серьёзно? – включается Дэхья, – Сайно, на машинах быстрее. Ты уверен? – Да, – не медля отвечает генерал, – Мы не поедем по горам. Хайтам выходит из-за его спины. Он ставит руку на стол, наклоняясь, чтобы заглянуть в глаза Сайно: – Ты обещал мне город. Тигнари не чувствовал от них рокочущей ярости, не чувствовал пламени спора: лишь сухая констатация факта. Он не видит взгляда Сайно, но тот не отшатывается, не меняет позиции, лишь так же холодно отвечает: – Я дам тебе его. Как только будет по пути. Хайтам не насыщается таким ответом, потому выпрямляется и открывает рот, чтобы привести точно вымеренный неопровержимый аргумент. Но Сайно успевает быстрее: – Ты же не хочешь повредить оборудование? – судя по всему, он знал, на что давить. Учёный осекается, придерживает невысказанную мысль при себе и, хмыкая, отходит на прежнее место. Сайно выдерживает паузу. “Раз уж мы разобрались”, – умалчивает он, возвращаясь к обсуждению. – Переправа займёт десять дней. Мы отойдём от Порт-Галиба и причалим в Мормугао, штат Гоа, – перечисляет он формальности, когда Тигнари встревает: – Разве порты не контролируются государствами? И почему мы не причалим в Мумбаи? – он складывает локти на стол и заинтересованно, собирая реакции, оглядывает участников обсуждения. Никто не говорит вперёд генерала, но при упоминании города стол переглянулся. – Не все, – наконец, отвечает Сайно, – Мумбаи – горячая точка. Всем, кто не входит в определённые банды, дорога туда заказана. – Особенно нам, – кашляет Дэхья, и Тигнари этот комментарий кажется содержательнее предыдущего. – А меня с Хайтамом в город пустите? – на пробу, без особой надежды спрашивает он. Прощупать границы бывает полезно: вдруг у незаконных бандитов – незаконные пути посещения культурных мест? На это Дэхья только усмехается. – У тебя документов нет, забыл? Кто тебе границу откроет? – щёлкает она Тигнари по метафорическому носу, и тот лишь закатывает глаза: «да-да, помню. Просто спросил». Когда диалог затухает не начавшись, Сайно продолжает план: – Красное море пройдём напрямик. Будет остановка в Дукме. Плаванье займёт неделю, – перед ним – излюбленная карта, которой он наполовину делится с Кавехом. Тот, зыркая на неё периодически, производит нехитрые вычисления, подсовывая их под нос генералу: в какой-то момент он хмурится, в то время, как на лице Кавеха расцветает озорство – хмурится и отмахивается от листков, направляя всё внимание на аудиторию, – вопросы? Зал остаётся молчалив. «Это не первое их путешествие», – предполагает Тигнари, находя в собственной голове перекати-поле вместо полезных и уместных вопросов. Сайно хмыкает. – Выдвигаемся через десять минут. Этот срок оказывается по-армейскому сжатым. Только Тигнари расправляется с палаткой, как находит весь лагерь свёрнутым и упакованным в ранглеры. Воздух уже знакомо накалился и уплотнился: пустынная духота непрошенным гостем проникает в лёгкие, пульсирующие магией частицы щекочут нос – это Хайтам собрал технику и теперь ковыряется возле машин. Рядом с ним ошивается Кавех, Дэхья копошится в салоне, и машина лидера, и так не возглавлявшая список приоритетов в голове Тигнари, меркнет по сравнению с командой мечты. С лёгкой душой валук шун присоединяется к ним, чтобы обнаружить, что Кавех, показав язык Хайтаму, быстро вваливается на водительское сиденье. – Кавех умеет водить… это? – Тигнари не знает, как обозвать машину перед ним: на культурный автомобиль, особенно после пережитого, он не тянет, а других слов на язык не просится. Обращается он к Хайтаму, как к единственному, кто обитает “снаружи” на все сто процентов, но отвечает Дэхья, высовываясь из салона. – Он умеет водить всё, у чего есть руль, – она отряхивает руки и почему-то поджимает губы, окидывая взглядом Тигнари снизу вверх. Аль-Хайтам садится в салон, увесисто закрывая дверь на переднее сидение, и валук шун вздрагивает от резкого звука. – У меня что-то на лице? – он едва наклоняет голову, а Дэхья выдыхает и качает головой. – Нет-нет. Не важно. Садись, мы выдвигаемся. В салоне было душно, воняло табаком и кожей, а мотор – старый, от бензина, предполагал Тигнари – рычал, как дикий зверь. Как восставший мертвец. У Тигнари было много вопросов, но ни один из них не шёл на уста и в такой обстановке. Ему всё меньше нравятся закрытые пространства: он усилием воли заставляет себя сидеть на месте, а не попросить высадить его у ближайшей пустоты, чтобы идти по пустыне под палящим солнцем. Дэхья всучивает ему эспандер. Кавех заводит обсуждение о том, что ждёт их в Индии: в стране раскидистых ветвей, зелёных кущ и духовно просвящённых людей. Какой, по крайне мере, Тигнари знает её из книг. По мере приближения к морю разговор клеится всё лучше – воздух свежеет, солнце уже не печёт на металл машины так яростно, а прохладный ветерок всё чаще играет за приоткрытым окном. Тигнари не знает, что конкретно они встретят в Индии. Но он знает одно: там не будет пустынь.