Burn

Goodbye, farewell

Missing you was hell

So I'm gonna

Burn, baby, burn, baby, burn

      Во сне и наяву; днями и ночами; весной и осенью; в одиночестве и в толпе; в квартире и посреди пустого поля; каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду Ыйджу вспоминал Николаса и дорисовывал его в своей голове таким, каким он был раньше. Видел его так, словно он стоит рядом, и касания чувствовал, и взгляд его, и даже голос слышал. Вероятно, хотел бы слышать, но все же.       Уже год ему было холодно. Ыйджу иногда прикрывал глаза и проговаривал про себя: «Представляешь, уже год прошел? А ты ведь обещал, что рядом будешь, и вот уже год я – один». Он обхватывал себя руками и рисовал, как Николас бы сейчас заковал его в объятия, усмехнулся и сказал: «А я рядом, просто ты меня не видишь». Точно так бы он и сказал, один-в-один!       На осеннем пустыре он снова был один, ветер завывал страшно, тучи сгущались, но дождя так и не пошло. Ыйджу всматривался в лесную чащу и думал: «А что если он сейчас выйдет из-за того дерева?». Тогда он бы точно побежал навстречу и бросился ему на шею и целовал бы, и плакал бы, и пытался полной грудью втянуть запах его ментоловых сигарет и дешевого парфюма с нижними древесными нотами. Но он не вышел.       Зато на пустырь выбежала маленькая полевая мышка – крошка такая; Ыйджу с ней поздоровался, спросил, не видела ли лесная жительница его Николаса, но она не ответила и побежала по своим делам дальше – должно быть, правда не видела. Что ж, он тоже давно его не видел.       На самом заднем ряду последнего междугороднего автобуса Ыйджу сидел один – место у окна он оставил пустым. Николас бы сейчас сложил руки на своих коленях, подпер бы лицо и уставился в окно, рисовал бы на стекле персонажей из детских мультиков. Когда закончил, он бы показал свое творение Ыйджу, он бы сказал: «Забавные», Николас бы хмыкнул: «И все?». Пожалуй, и все.       «Ночь же, ты чего один по ночам ходишь? Лучше бы меня подождал!» – Николас бы так сказал. На скейтерской рампе было пусто, здесь некого бояться, разве что самого себя. Ыйджу забрался на самый верх, точно туда, где сидел обычно, и ждал минуту, две, десять, почти час – ждал, как Николас съедет с противоположного края, примчится точно сюда, и воскликнет: «Видел? Круто получилось!». Ыйджу казалось, что он даже слышит скрежет колес по бетонной конструкции, но его так и не увидел. Может, в дороге задержался.       Уличный фонарь теряет свою яркость. Нужно лампы заменить, чтобы как раньше стал – с выразительным светлым светом. Потому, наверное, и кажется, что конец вымощенной тропы в городском парке стал таким... Другим. Не потому что его здесь нет, конечно, не поэтому, а потому что свечение приглушенным стало, раньше такого не было. Ыйджу смотрел прямо перед собой и ждал, как на плечи ему опустились бы теплые большие руки, как он бы снова услышал голос и развернулся, и увидел его перед собой. Ждать сил нет. Развернулся сам, но рядом никого не было – он был один.       Вторую подушку не убирал – если он вернется, то в первую очередь спросит, куда же подевалась его большая перьевая подушка, а потому она была здесь, ждала своего обладателя. Ыйджу даже белье на ней менял, чтобы свежее было, только вот на левой стороне постели пусто, туда больше никто не ложится.       Кофта его долго висела на уголке двери, пока кошка не стянула и не улеглась прямо на черную ткань. Ыйджу питомца не сгонял, только сел на пол и гладил пушистую шерстку, а кошечка зарывалась сильнее в хозяйскую вещь, чувствовала родной запах и шумно мурчала. Потом, как выспалась, он кофту отряхнул, повесил снова. Пусть висит и ждет своего момента, он ругаться не будет, скажет только: «Опять в шерсти все. Ну и ладно! Так даже лучше».       Записки его он долго не трогал, не перечитывал, просто хранил. Вечером как-то ветром из открытого окна по столу их раскидало, некоторые прямо текстом вверх и показались, только их прочитал, остальные решил не переворачивать. «До магазина, вернусь через полчаса». «Одевайся теплее!». «Соскучился?».       Соскучился. Так сильно соскучился.       Ночь тогда сложная выдалась. Обещал не плакать, а все равно прорыдал весь вечер и уснул, вроде как, только под утро, да и то ненадолго, и проснулся неожиданно. Скрипнула половица в коридоре. Потом тишина. Еще несколько шаркающих шагов по направлению к комнате. Ыйджу молился про себя, чтобы он в комнату зашел, но тот остался в коридоре. Постоял немного, а потом деревянный пол снова скрипнул у самого выхода из квартиры. Ушел и даже заходить не стал.       Лезвие его за ванной нашел. Не планировал, не искал, просто блеск заприметил и решил достать. В ладони Ыйджу крохотный острый предмет с каплями его крови казался целым миром. Слезы в глазах стояли, но не разрешил себе заплакать, потому что подумал, как Николас бы сейчас обнял и сказал: «Не буду больше, это последний раз, клянусь». На балконе еще несколько лезвий нашел, в комнате тоже оставил, на кухне всего пару штук.       Пепельницу на балконе не опустошил, она так и стоит там, на половину заполненная окурками ментоловых сигарет. Ыйджу на балкон иногда выходил один, садился на пол и долго смотрел вдаль. Думал даже, что сейчас дверь откроется, Николас зайдет, прозвучит характерный звук зажигалки, а потом – дрожащий звук тяги. Пепельница больше не пополняется.       Ыйджу знает, что Николас не обижается на то, что на похоронах его не было. Он бы не хотел, чтобы последний раз он увидел его холодным, бездыханным и с синими губами. Уж лучше навсегда отпечатать в голове то, как они прощались последний раз. Ыйджу сказал: «До вечера», Николас улыбнулся и ответил: «Пока», а потом дверь закрылась.       Не глухой ведь, слышит, как соседи шепчутся. «И почему убил себя? Такой молодой был, и ни с того, ни с сего». А Ыйджу такими вопросами не задается, понимает же, что он боролся долго. Правда столько сил стоило не винить себя, что в тот день ушел из дома, что рядом не остался. Себя винит, нисколько не Николаса.       Ровно год прошел, день в день, двадцатое число было. Звонок пришел с незнакомого номера. Ыйджу ответил, по ту сторону на трубке была тишина. Соединение не прерывал, ждал, когда там сбросят. А вдруг он звонил?       Напишет. Позвонит. Придет. Засмеется. Скажет. Наденет. Закурит. Нарисует. Поведет. Ляжет. Затронет. Обнимет. Обхватит. Поцелует. Извинится. Поклянется. И наступит вечер.

So let it burn