Небрат мой названный

***

      Он умирал. Умирать в девяносто — это закономерно. А законы он чтил всегда. Надоедливый писк мониторов его раздражал. Он полагал, что из уважения к возрасту ему могли бы дать умереть в тишине. Неужели нынешние врачи настолько измельчали, что не смогут без приборов отличить живого от мёртвого? На тонких, пергаментных губах проскочила едва заметная усмешка. Дышать стало тяжелее, но мысли вдруг приобрели неожиданную лёгкость. Ему казалось, что они уже отделились от дряхлого тела и существуют сами по себе. Ему было легко и радостно. Когда-то давно он, наверное, где-то прочитал, а может, услышал, что умирающие всегда о чём-то сожалеют: о несказанном, несделанном, невстреченном. Он не жалел ни о чём. Более того, он даже радовался. Радовался тому, что на его могиле будет высечено его настоящее имя — Алоиз Грюнер, а не Теодор Блюменталь, под которым он прожил шестьдесят лет.       Когда они были совсем маленькими, они были даже друзьями. Их отцы воевали плечом к плечу в Великую войну: делили на двоих скромное довольствие, рыли вдвоём окоп и даже ранение получили одно на двоих, когда осколками французского снаряда зацепило обоих. После войны, в самые тяжёлые годы, они держались друг друга. У Блюменталей был торговый дом, который выстоял и в войне, и в инфляции, и туда сразу после войны молодой Пауль Блюменталь пристроил своего фронтового друга Германа Грюнера. В тот же год оба, словно стремясь наверстать упущенное на войне, женились, а в 1919-м, с разницей в два месяца, стали отцами. К 1933 году Герман дорос до управляющего торговым домом Блюменталь. Фронтовая дружба переродилась в деловые встречи — вероятно, ещё и потому, что жёны обоих не переносили друг друга. Но дети, Алоиз и Теодор, ходили в одну школу, а после любили проводить время в картинной галерее, основу которой заложил ещё прадед Теодора и которая с годами из пятка известных картин, купленных «на будущее и всякий случай», разрослась до солидной коллекции.       После 1933 года в школе они уже не пересекались. Он, Алоиз, не задумывался над этим — просто делал вид, что они не знакомы. Да, в сущности, был не единственным: у многих были приятели-евреи. Визиты в галерею, понятное дело, тоже закончились. Но на их место пришёл юнгфольк с его занимательными спортивными секциями и походами. Довелось увидеться в 1935-м — в той же галерее. В рамках ариизации Пауль переписывал торговый дом на своего управляющего. Сделка не интересовала Алоиза — он решил посмотреть на картины и очень удивился, не найдя солидную их часть, о чём не преминул спросить бывшего одноклассника. Теодор, потупившись, сказал, что дед разделил всё между детьми, и уехавшие из Германии дяди решили взять с собой свою долю.       О Теодоре он больше слыхом не слыхивал. Его больше занимала собственная карьера в Гитлерюгенде. В семнадцать он был руководителем отряда. Настала пора думать, как быть дальше. Хотя думать было и не о чем — его карьера лежала перед ним на блюдечке с голубой каёмочкой. Оставалось только протянуть руку.       Унтершарфюрер Грюнер протянул руку и взял со стола фуражку с серебряным черепом. Здесь, в Терезине, он занимался «тыловой» работой, служил в отделе снабжения и распределения имущества и считал, что обычная работа внутри периметра — не для него. Но, как назло, в июле началась вспышка дизентерии, и ему пришлось работать на приёмке. Ничего, неделю можно потерпеть и побыть регистратором живой силы.       Прибыл эшелон из Берлина. Казалось, людям не будет конца. Он не запоминал их. Требование назвать себя, сличить с документами, записать в журнал, документы положить в коричневый конверт. Всё.       — Имя, фамилия.       — Теодор Блюменталь.       Они узнали друг друга. План созрел мгновенно.       — Эй, Штольц, подмени. Кажется, тут «особый учёт», надо бы сверить. А ты следуй за мной.       В тиши учётного кабинета Алоизу не стоило большого труда убедить Теодора в своей дружбе. Стоило лишь сказать, что его, как уроженца Берлина, не отправят на Восток и что он, его школьный приятель Алоиз, позаботится о том, чтобы и его жену с годовалой дочкой определили в этот образцовый лагерь — стоит лишь пожертвовать в пользу Рейха ту самую коллекцию... Глупец, наивный глупец Теодор Блюменталь! Он, конечно, отпирался, говорил, что в Хрустальную ночь конфисковали всё. Алоиз молчал. И лишь в конце, бросив многозначительное «жаль», встал из-за стола. Тут Теодор и рассказал ему о двенадцати особо ценных полотнах, хранящихся в одном из швейцарских банков.       — Я позабочусь о том, чтобы всё было хорошо, — была последняя фраза Алоиза.       Не пришлось даже заботиться. Весь прибывший берлинский транспорт в течение недели был отправлен в Треблинку. А то, что унтершарфюрер Грюнер не сдал в канцелярию конверт с документами заключённого Блюменталя, никто и не заметил.       В 1945-м Грюнер возблагодарил самого себя за находчивость. Тогда, два года назад, он думал лишь о коллекции. Сейчас бонусом к ценным картинам шла новая жизнь с чистого листа. Отца к тому времени не было в живых, а семьёй он благоразумно не обзавёлся. Так в 1946 году в Швейцарии появился Теодор Блюменталь — беженец, выживший еврейский узник Терезина. Довоенное свидетельство о рождении помогло ему получить и коллекцию. Спустя три года он женился, с «соплеменниками» связей не поддерживал, тихо и скромно жил в Люцерне, занимался антиквариатом. Иногда ему казалось, что он действительно Теодор Блюменталь и то, что имя это не исчезло среди живущих ,— в принципе его заслуга. Возмездия не боялся: в конце концов, он не был охранником, не участвовал в акциях и никого не убивал. Слишком мелкая сошка, чтобы им заинтересовался хоть кто-то.       Всё открылось внезапно. Его дочурка, трижды бывшая замужем, завела себе женишка-альфонса. Её дорогие подарки, помноженные на его карточные долги, привели к тому, что Агнесс решила продать одну из картин. Дотошный оценщик выяснил, что картина принадлежала торговому дому Блюменталей из Берлина. И всё бы ничего, если бы не Эва Блюменталь — как оказалось, выжившая каким-то чудом дочь Теодора. Именно она разыскивала потерянную семейную коллекцию. Именно у неё на руках были неопровержимые доказательства гибели отца в Треблинке. В дело вмешались журналисты. На горизонте замаячил суд.       Грюнер был спокоен. Время работало на него. Так и вышло. Уголовное преследование закончилось оправданием. Отдел снабжения и распределения не занимался уничтожением узников. Гражданская часть закончилась обещанием передачи после смерти Грюнера картин Цюрихскому художественному музею. Ведь, в конце концов, он не использовал эту коллекцию для наживы, ведь так?       Пять лет он жил под своим именем, а теперь и умирал под ним. Его это вполне устраивало, как и в целом прожитая жизнь. Что будет после него, Грюнера волновало мало. У детей и внуков было приличное образование и неплохой стартовый капитал для дальнейшего устройства. В загробный мир он не верил, равно как и в какую-то высшую справедливость. Его жизнь была тому доказательством.       Алоиз Грюнер умер на рассвете от естественных причин на девяносто первом году жизни. Его смерть не вызвала ажиотажа — журналистам этот старик был уже неинтересен. В моду входила неоднозначность, чёрное переставали называть чёрным, а в белом искали пятна. Ведь жизнь — непростая штука...