За маской JK

Тепло той ночи, проведенной в объятиях, растаяло как дым, оставив после себя странную, зыбкую почву под ногами. В последующие дни Чонгук снова стал надевать маски, но теперь между ними что-то изменилось. В его прикосновениях, даже самых стремительных и требовательных, появилась тень той ночной уязвимости. Он больше не смотрел на Чимина как на вещь, но и не становился мягче. Скорее, в его поведении появилась какая-то притихшая, изучающая интенсивность, словно он сам пытался понять, что между ними теперь происходит. Именно в это время, когда Чимин начал позволять себе смутную, почти запретную надежду, в их общем пространстве появилась Она. Ли Дживон. Новая студентка по обмену из богатой семьи, яркая, уверенная в себе, с обезоруживающей улыбкой и манерами, не оставляющими сомнений в ее происхождении. Она не вздыхала украдкой, как другие. Она с первого дня выбрала своей мишенью Чонгука и начала открытую, настойчивую осаду. Она ловила его после пар, касалась его руки, смеясь над его шутками, и смотрела на него прямым, заинтересованным взглядом, который говорил: «Я тебя хочу, и я это получу». И Чонгук, к изумлению и растущему ужасу Чимина, отвечал ей. Не холодной, отстраненной вежливостью, что обычно отпугивала поклонниц, а легкой, непринужденной улыбкой, которая раньше была предназначена только для него в редкие моменты затишья. Он шутил с ней, проводил ее до общежития, и Чимин, прячась за углом, видел, как она, стоя на цыпочках, что-то шептала ему на ухо, а он в ответ закидывал голову и смеялся — чистым, естественным смехом, который Чимин слышал лишь пару раз. Это было как удар ножом под ребра. Глупый, иррациональный, но оттого не менее болезненный и оглушительный удар ревности. Он не имел на это права. Он прекрасно знал, что их «сделка» не подразумевает верности, не подразумевает прав. Но та ночь, та беззащитность, которую Чонгук ему показал, поселила в нем какую-то надежду, крошечный росток, который теперь кричал от боли, залитый кислотой ревности. Он пытался не смотреть, отворачивался, когда видел их вместе, уходил в другую сторону, но его взгляд, предательский и голодный, сам цеплялся за них, выискивая новые, все более болезненные доказательства. Вот он поправил ей прядь волос, смахнув ее с лица. Нежный, почти интимный жест. Вот она взяла его за локоть, рассказывая что-то оживленно, и он не отстранился, а снисходительно улыбался. Каждая такая мелочь впивалась в сердце Чимина острыми когтями. Он чувствовал себя призраком, тенью, наблюдающей со стороны за жизнью, в которой ему не было места. На одной из лекций они сидели впереди него, и Чимин видел, как ее плечо касается его плеча, и как Чонгук не отодвигается. В его ушах стоял оглушительный гул, заглушающий голос профессора. Весь мир сузился до этих двух фигур, и каждая их улыбка, каждый взгляд были для Чимина личным оскорблением. Вечером, не в силах справиться с гнетущим чувством, Чимин, как заведенный, включил стрим JK. Он сидел в темноте, сжимая подушку так, что пальцы затекали, и ждал. Сердце ныло, сжимаясь от тяжелого предчувствия. JK появился в кадре. Он был один, и его настроение казалось задумчивым, даже меланхоличным. Он не начинал с привычных шуток или дерзких замечаний, а просто сидел, погруженный в свои мысли, его пальцы бесцельно водили по поверхности стола. — Знаете, — начал он тихо, и его голос был непривычно мягким, без привычной бархатной сладости, — иногда кажется, что ты нашел кого-то, кто видит тебя настоящего. Кто принимает твое грязное, испорченное нутро, все эти сломанные и некрасивые части. — Он тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. — И это так... освежает. Так хочется верить, что это навсегда. Что наконец-то можно перестать прятаться. Чимин замер, вцепившись в край стола. Он говорил о ней? О Дживон? Неужели она и правда смогла разглядеть в нем что-то? — Но потом, — голос JK внезапно стал жестче, в нем зазвучали знакомые стальные нотки, — ты понимаешь, что это просто еще одна иллюзия. Что люди видят не тебя, а тот образ, который ты им показываешь. Даже те, кто клянутся, что видят глубже, на самом деле просто проецируют на тебя свои собственные фантазии. — Он горько усмехнулся. — Все хотят кусочек тебя. Твоей силы. Твоего статуса. Твоего внимания. Никому не нужен ты сам, со всеми твоими трещинами и страхами. Он помолчал, его пальцы замерли. В его глазах плясали отражения монитора, делая их бездонными. — Но есть один человек... — он снова посмотрел прямо в камеру, и его взгляд стал пристальным, почти нежным, пронзающим экран, — который не просит ничего. Который просто... наблюдает. Принимает. Молча. И в чьих глазах я вижу не образ, не проекцию, а отражение самого себя. Иногда красивого, иногда уродливого, но... настоящего. Единственного настоящего. Чимин перестал дышать. Комната исчезла. Существовал только этот взгляд и этот тихий, исповедальный голос. — И знаешь что? — шепот JK был таким тихим, что Чимин невольно придвинулся к экрану вплотную, как будто боясь пропустить хоть слово. — Мне все равно, что думают остальные. Мне все равно, кто и как пытается привлечь мое внимание, какие яркие фейерверки они запускают. — Его губы тронула легкая, знакомая ухмылка, но на этот раз в ней была не насмешка, а что-то теплое и защищающее. — Потому что мое внимание уже занято. Безраздельно. Занято тем, кто смотрит на меня прямо сейчас. Из темноты. И видит только меня. Он томно потянулся, и его взгляд снова стал томным и соблазняющим, но теперь в нем была четкая, неоспоримая направленность, луч света, пробивающийся сквозь экран прямо к нему. — Так что не волнуйся, мой особенный зритель, — его голос снова стал бархатным, но теперь в нем вибрировала неподдельная нежность. — Не трать силы на пустое. Ты мой единственный, кто действительно... важен. Кто имеет значение. Стрим закончился. Чимин сидел в полной тишине, и ревность, которая разъедала его изнутри все эти дни, медленно утихала, сменяясь теплой, щемящей волной облегчения, такой сильной, что на глаза навернулись предательские слезы. Это было послание. Личное и прямое. Чонгук видел его мучения. Видел его ревность. И отвечал на них единственным способом, которым умел, — через свою вторую кожу, JK, но на этот раз без масок, без игр, с потрясающей, оголенной искренностью. Примерно через час, когда Чимин все еще сидел, пытаясь осмыслить произошедшее, в его телефон пришло сообщение. Короткое и безоговорочное. Чонгук: Жди. Я иду. Когда он вошел, он не стал ничего говорить. Не было ни слов, ни объяснений. Он просто прижал Чимина к стене рядом с дверью и поцеловал его с такой яростью и possessiveness, что в них не осталось места для сомнений, для мыслей о ком-то другом. Его руки срывали с него одежду, его зубы оставляли marks на его шее, плечах, груди, помечая его, как свою территорию. — Никто, — рычал он ему в ухо, входя в него одним резким, властным движением, от которого у Чимина потемнело в глазах и перехватило дыхание. — Ты слышишь? Никто не смотрит на меня так, как ты. Никто не смеет. И никто не будет. Их секс в ту ночь был не симбиозом, как тогда, под дождем, и не холодной сделкой. Это было завоевание. Помечение территории. Каждое движение, каждый укус, каждый приглушенный стон были призваны стереть из его памяти, из его самого нутра, образ кого бы то ни было еще. И Чимин, цепляясь за него, отвечал ему с той же яростью, принимая это грубое, почти животное утверждение как единственное доказательство, которое Чонгук был готов дать. Позже, когда они лежали в изнеможении на полу, в луже сброшенной одежды, их кожа липла друг к другу, а дыхание постепенно выравнивалось, Чонгук, глядя в потолок, произнес тихо, но с той неоспоримой четкостью, что не оставляла места для возражений: — Она ничего не значит. Никто не значит. И Чимин, прижимаясь к его горячему плечу, понял, что для человека, который всю жизнь носил маски, который боялся настоящего больше, чем anything else, это было высшей формой признания. Почти что признанием в любви. Той единственной, искренней и уродливо-прекрасной любви, на которую был способен Чон Чонгук. И в тот момент этого было достаточно. Больше чем достаточно.