За маской JK

Дождь хлестал в окно, превращая университетский городок в серое, промокшее месиво. Чимин сидел на подоконнике в своей комнате, наблюдая, как капли стекают по стеклу. Прошла почти неделя с тех пор, как Чонгук ушел после своего холодного напоминания о «сделке». Не было звонков, не было внезапных визитов, не было стремительных, лишенных нежностей встреч в укромных уголках кампуса. Тишина была оглушительной. И Чимин, к своему ужасу, ловил себя на том, что скучает. Не только по жгучему прикосновению и властным рукам. А по самому его присутствию. По тому заряду опасной энергии, что Чонгук приносил с собой. Вечером в пятницу его дверь снова открылась без предупреждения. Но на этот раз Чонгук вошел не как хозяин положения. Он был мокрым до нитки, волосы липли ко лбу, пальто было накинуто на плечи кое-как. Он не смотрел на Чимина, прошел через комнату и рухнул на его кровать, уткнувшись лицом в подушку. От него пахло дождем и чем-то горьким, возможно, алкоголем. Чимин замер у окна, не решаясь пошевелиться. Он никогда не видел его таким. Сломанным. — Убирайся к черту, — глухо прозвучал голос из подушки. Но в нем не было привычной силы, лишь усталая злость. Чимин не ушел. Он подошел к кровати и сел на край, глядя на сжавшуюся спину Чонгука. — Что случилось? — тихо спросил он. Чонгук резко перевернулся. Его глаза были красными, но не от слез — от ярости и усталости. — Что случилось? — передразнил он его, голос срывался на хрип. — Декан. Попечительский совет. Мои безупречные родители, которые только что устроили мне двухчасовой разговор по телефону о том, как я «позорю семью». — Он с силой ударил кулаком по матрасу. — Эта дурацкая выставка! Все должно быть идеально! Никаких ошибок! Никаких свободных минут! Только беги, прыгай, улыбайся, будь лучшим! Он говорил, изливая поток горечи и разочарования, которого Чимин никогда от него не слышал. Он ругал декана, своих родителей, всю эту систему, которая требовала от него быть безупречной куклой. Маска идеального сына, идеального студента, идеального лидера треснула, и из-под нее вырывалось нечто настоящее — уставшее, израненное и бесконечно злое. — Они хотят робота? — рычал он, вскакивая с кровати и принимаясь метаться по комнате. — Так я им его и дам! Без души, без мыслей, просто выполняющего программу! Чимин молча слушал, и в его груди что-то сжималось. Он видел не JK, не президента студсовета. Он видел человека, запертого в клетке собственного успеха. Когда поток слов иссяк, Чонгук снова рухнул на кровать, закрыв лицо руками. Его плечи слегка вздрагивали. И тогда Чимин, сам не зная зачем, протянул руку и коснулся его волос. Он ожидал, что его оттолкнут, огрызнутся. Но Чонгук замер, а затем его тело обмякло. Он позволил ему провести пальцами по влажным прядям, снять с плеч мокрое пальто. Они молчали. Дождь за окном был единственным звуком, заполняющим комнату. Чимин просто сидел рядом, гладя его по голове, как ребенка. Он чувствовал, как напряжение постепенно покидает тело Чонгука. — Я так устал, Чимин, — прошептал он наконец, и его голос был беззащитным и хрупким. — Иногда я просто хочу перестать существовать. — Не говори так, — тихо ответил Чимин. Его сердце бешено колотилось. Это была первая по-настоящему искренняя фраза, которую он от него услышал. Чонгук медленно поднял на него глаза. В них не было ни насмешки, ни голода, ни расчета. Только усталость и какая-то глубокая, щемящая пустота. — Почему ты все еще здесь? — спросил он. — Я же сказал тебе уйти. — Потому что, наверное, я не хочу, — ответил Чимин, и его собственные слова удивили его. Он наклонился и очень мягко, почти несмело, прикоснулся губами к его лбу. Это был не поцелуй страсти. Это было прикосновение утешения. Поцелуй понимания. Чонгук замер, его глаза расширились от удивления. А потом что-то в них изменилось. Пустота отступила, уступая место чему-то теплому и настолько голодному, что у Чимина перехватило дыхание. Рука Чонгука поднялась, его пальцы вплелись в волосы Чимина, удерживая его на месте. — Не надо жалости, — прошептал Чонгук, и его голос снова обрел твердость, но теперь в нем была иная, незнакомая нота. — Покажи мне, что я живой. Их следующий поцелуй не был ни нежным, ни властным. Он был отчаянным. В нем было все — и горечь, и злость, и та щемящая пустота, что сидела внутри Чонгука. Он целовал его, как тонущий, впиваясь губами, языком, зубами, пытаясь заглушить боль физическим ощущением. Чимин отвечал ему с той же силой, позволяя ему брать, понимая, что сейчас это ему нужно больше, чем любое утешение. Они сбросили с себя мокрую одежду, и на этот раз их тела сошлись не в битве за доминирование, а в странном, болезненном симбиозе. Чонгук прижимал его к матрасу, его руки дрожали, когда он скользил ладонями по его коже, словно заново узнавая каждую клеточку. Он не командовал, не требовал. Он искал. Его губы обжигали шею, ключицы, грудь, оставляя на влажной коже следы, которые завтра станут синяками. — Только ты, — хрипел он ему в ухо, входя в него одним медленным, почти невыносимым движением. — Только ты видишь... Чимин вскрикнул, впиваясь пальцами в его спину. Это не было похоже на их предыдущие схватки. Это было глубже, больнее и в тысячу раз интенсивнее. Каждое движение было наполнено не просто похотью, а невысказанной болью, которая искала выхода. Чонгук смотрел ему в глаза, и в его взгляде была оголенная рана, которую он впервые ничем не прикрывал. Он двигался с какой-то отчаянной, почти яростной нежностью, словно боялся, что Чимин исчезнет, если он остановится. Его пальцы сплелись с пальцами Чимина, прижимая его ладонь к матрасу. Его стоны были тихими, прерывистыми, больше похожими на рыдания. Чимин обнял его ногами, притягивая глубже, принимая всю его тяжесть, всю его боль. Он гладил его по спине, шептал бессвязные слова утешения, чувствуя, как внутри него все закручивается в тугой, горячий узел. Когда он кончил, его тело содрогнулось в немом крике, и через мгновение его собственное напряжение вырвалось наружу, залив его внутренности горячими толчками. Чонгук рухнул на него, тяжелый, мокрый от пота и дождя, и на этот раз его тело полностью обмякло, без остатка силы. Он лежал, уткнувшись лицом в его шею, и его дыхание было горячим и неровным. Они лежали так долго, слушая, как дождь за окном постепенно стихает. Никто не говорил о сделке. Никто не говорил о масках. Было только тепло их тел, слипшаяся кожа и тишина, наполненная чем-то новым и хрупким. Чонгук первым нарушил молчание, его голос был сиплым и очень тихим. — Останься со мной. Просто... сегодня ночью. Чимин не ответил словами. Он просто обнял его крепче. И впервые с начала их странных отношений ему показалось, что он наконец-то прикоснулся к тому, что скрывалось за всеми масками Чон Чонгука. И это было одновременно страшнее и прекраснее, чем он мог себе представить.