17
26 апреля 2026 г., 17:02
Грудную клетку сдавил воздух Чистилища, погружённого в вечный полумрак. Кеидзи ненавидел это место, как ненавидит его чёртов офисный работник, для которого понедельник никогда не кончается.
Но нужно было вернуться, как бы он ни отрицал свою суть. Показать отцу примерного сына, выполняющего обязанности. Хотя бы для галочки, чтобы пристальное наблюдение ослабло. Хотя бы на остаток сегодняшней ночи, когда его человеческая спутница видит уже третий сон.
Из бездонных глубин доносились отголоски страданий тех, кто ещё не услышал свой приговор. Но ёкай шёл не за ними — встреча с этими душами отныне запланирована на другое время.
В нос ударил знакомый запах разложения и тлена. Он знал это зловоние веками — и всё равно не мог привыкнуть: каждый раз челюсти сводило, а горло сжималось от тошноты. Аканамэ даже не представлял, как хорошо жилось все предыдущие недели — в онсэне, с непутёвой Хотару. Да где угодно, только не здесь.
— Ценишь, когда потеряешь, — усмехнулся он, затягивая пояс белой рубашки. На секунду ему стало даже жаль этот дзюбан — после одной лишь «смены» тот превратится в заплесневелую половую тряпку.
Когда шаги Кеидзи эхом разнеслись под давящими сводами, он мгновенно почуял присутствие других аканамэ. Все они настороженно встрепенулись и замерли где-то в глубине проходов, обратив внимание на чистого, не тронутого миазмами ёкая. Практически каждый из них не видел такой роскоши годами.
Длинные коридоры тянулись бесконечной чередой, подсвеченные мертвенно гудящими лампами, чей тусклый свет отражался в мутных стёклах дверей. Кто-то в кабинете, вкушая чужой яд, шумно выдохнул, когда Кеидзи прошёл мимо. В этом выдохе ощущались и облегчение, и зависть одновременно: выскочка наконец явился и разделит тяжкое бремя с остальными. Однако ёкай не повёл и бровью — он слышал эти вздохи тысячи раз.
Они считали, сыну Гуши-но-О повезло. Но ему позволили так жить — Кеидзи, подобно им, тоже находился в клетке. Просто в позолоченной, от которой хотел освободиться.
И всё же в их глазах он успел стать почти свободным — мог уходить, возвращаться, дышать другим воздухом и не ощущать на себе вес непрерывных грехов. Они мечтали о дне, когда смогут хотя бы выспаться, не вздрагивая от кошмаров о чужих пороках. Кеидзи же мечтал о том, чтобы никогда сюда не возвращаться.
А ещё он знал, что его обсуждают. Неблагодарный, не ценящий своего места — так о нём шептались. Скоро отец перестанет прощать, и тогда он узнает, что значит быть по-настоящему брошенным в этой яме. Пусть почувствует вину за своё поведение.
Ёкаю было наплевать. Они смирились, перестали бороться: отдались работе и никчёмным фантазиям о лучшей доле, но никогда не сделают и шага, чтобы добиться чего-то стоящего. А он сделает. Или умрёт за свою мечту. Другого не дано.
И где-то глубоко, под слоем этой уверенности, прятался вопрос, который Кеидзи не решался задать даже самому себе: а если свобода — это не побег? Если это то, что будет у него, когда он перестанет убегать?
Но сейчас не время для таких мыслей.
Он свернул к другим кабинетам. За дверьми — крики душ, ожидающих очищения. Каждая из них — новая порция грязи, которую нужно впитать, переварить и сделать частью себя. На сей раз они звучали заупокойным хором, вызывая ноющее напряжение в висках — скопилось их действительно немало. Ещё немного, и Чистилище, кажется, может дать трещину.
Аканамэ открыл первую дверь, подавив приступ кашля от стоявшей внутри вони. Одним шагом преодолев расстояние до грешника, он оказался перед призрачным телом в центре комнаты. В этой душе теплилась надежда на освобождение — чужая и непонятная.
Едва заметное туловище перед ним дрожало осенним листом на ветру, не имело лика и, казалось, могло развеяться пеплом от одного лишь дыхания. Но внутри слабо пылало алое, горячее сердце — единственное, что оставалось живым в этой оболочке. Вердикт этой души — перерождение для искупления.
Кеидзи сделал шаг вперёд. Втянув ноздрями запах греха, он приоткрыл губы и выпустил язык — длинный, совсем нечеловеческий. Влажный кончик коснулся полупрозрачной шеи, скользнул по ключице и замер там, где под призрачной кожей пульсировало сердце.
Он закрыл глаза, не желая видеть, как первая порция скверны перетекает в него.
Густой и чёрный, как гудрон, миазм начал освобождать оболочку души, впитываясь в язык, забиваясь под длинные ногти и оставаясь вязкой жидкостью на губах. Кеидзи почти задыхался, поглощённый запахом и вкусом. Голова кружилась, а сердце билось быстрее, точно получив прямой удар током. Долгое отсутствие практики напомнило о себе — эти ощущения заставили стон отторжения сорваться с губ, когда он сглотнул.
Аканамэ чувствовал всё. Горечь предательства, кислый оттенок трусости, удушливую тяжесть безразличия. Эта душа принадлежала мужчине, который бросил ту, что ему доверяла. Оставил одну в болезни, опасности и нищете. Этот грех напоминал гнилые фрукты — сладкий вначале и прогорклый в конце. Он въедался в нёбо, оседал на зубах и просачивался сквозь поры.
Язык скользнул ниже, туда, где под рёбрами таился самый тёмный сгусток. Кеидзи коснулся его, и мир перед глазами полыхнул багровым — на секунду возникли обрывки чужих воспоминаний: женский плач, крик ребёнка и спина мужчины, который так и не обернулся.
А потом видение исчезло.
Тяжело дыша, ёкай отстранился. Тело саднило, словно отрава разъедала его, но хуже всего была эта вспышка, которую Кеидзи не хотел видеть. «Проклятое наследство», — внутренне прорычал он.
Способность видеть чужие грехи, оставшаяся после потери статуса Наследного Цензора, была бесполезным и навязчивым напоминанием о прошлой силе. В отличие от других аканамэ, ощущавших лишь вкус пороков, он, из-за своих прежних обязательств, видел их во всей отвратительной полноте.
Боль других оставила в груди тяжёлый след. Вместе с чужой виной по венам потекло сочувствие — уже личное, помимо воли — к тем, кого эта душа вынудила мучиться. Это был неприятный побочный эффект способности, обнажавший собственные эмоции. И даже древний ёкай не мог этому противиться, когда, словно фильтр, пропускал грязь через себя.
Прикусив губу, Кеидзи с усилием отбросил картинки воспоминаний подальше. Давно не его дело. Решение принято Высшим Цензором, а простому «уборщику» не положено изучать детали. Аканамэ его ранга должно быть всё равно, кем душа была раньше и что делала. Нечистоты есть нечистоты, и кому-то нужно их убирать, а не испытывать ненужные чувства.
Поэтому он работал отрешённо и быстро, не обращая внимания на очередного бывшего мошенника, вора или предателя. Но порой, скорее по старой привычке, всё же заглядывал туда, где под тонкой оболочкой таилась правда о чужих поступках. Будто проверяя, не утратил ли он ту часть себя, что делала его Цензором. И каждый раз после этого становилось хуже.
Кеидзи открыл глаза — пространство показалось слегка расплывчатым. Призрачного тела больше не было. Только тлеющее кроваво-красное сердце парило в воздухе — то немногое, что осталось от грешника после очищения. Вскоре оно забьётся в другой груди. И впереди его ждут те самые испытания, что он совершил в прошлой жизни.
Коснувшись сердца кончиком пальца, аканамэ отпустил его из кабинета. Алое свечение погасло, и мрак вновь сомкнулся над ним.
Он выпрямился. Язык саднил, будто его натирали песком, а кожа на пальцах ещё чернела от выбросов клейкой, маслянистой субстанции. Вскоре она впитается полностью, не оставив видимых следов, а всё самое гадкое будет происходить внутри.
Быстрым шагом направившись к другой комнате, он всё еще чувствовал тухлый вкус во рту. Кеидзи поморщился и внезапно подумал об отваре Хотару, выпитом вечером. Горьком, травяном, почти невыносимом. Но её напиток казался сейчас райским нектаром, в сравнении с тем, что он вкушал здесь.
И даже появляясь в Чистилище значительно реже остальных, за одну ночь он выполнял недельную норму, впитывая колоссальное количество скверны, которая отравляла тело до тех пор, пока от неё тщательно не избавиться. Его эффективность превосходила всех прочих аканамэ, работавших здесь.
Но такая исполнительность была связана вовсе не с желанием скорее подняться по карьерной лестнице. Это был всего-навсего удобный предлог для отдыха: оценивая себя здраво, Кеидзи был уверен, что достоин той мнимой свободы, о которой мечтали остальные духи, ведь его способности значительно превосходили их. И он постоянно доказывал это. По крайней мере, пытался.
Душа за душой — он сбился со счёта где-то на пятой, а может, на пятнадцатой — он вбирал в себя весь разврат людской натуры. Мышцы тела дрожали от напряжения и сдерживаемой неприязни, но ёкай продолжал неуклонно следовать от кабинета к кабинету.
— Надеюсь, ты смотришь, — едва ли не выплюнул он, желая вместе с этими словами избавиться от заразы, застрявшей в лёгких.
Несмотря на сказанное, Кеидзи был убеждён: отец не станет часами наблюдать за унижениями сына. А все попытки очистить как можно больше душ ведут лишь к особому уровню переутомления. Но в этом была своя логика: чем больше он вберёт сейчас, тем дольше сможет не возвращаться.
«Я отработал за троих», — скажет он Цензору, и это будет истиной. Однако сам мотив — чистейшая ложь. В первую очередь, самому себе.
Потому что ёкай умел отдыхать исключительно в изнеможении. Ведь когда голова раскалывалась, а кожу щипало от впитавшейся мерзости, можно было наконец не думать. О том, как достичь свободы. О том, что делать после. О том, почему, закрывая глаза, он видел не море грешников, а её — живую и упрямую, оказавшуюся в опасной близости.
За размышлениями Кеидзи начал терять счёт не только душам, но и часам — здесь время текло медленнее и гуще, как патока. Но он знал точно: рассвет ещё далеко, а работы много.
Его пальцы застыли у очередной дверной ручки, как вдруг что-то внутри дрогнуло. Сперва Кеидзи не обратил на это внимания, списав на скверну, расползающуюся под кожей. А затем сглотнул, поморщился от отвращения и… наконец вспомнил это ощущение.
Хотару в беде.
Браслет на её запястье — и их невидимая связь, которую тот поддерживал, — дал о себе знать, ударив острой ледышкой прямо в грудь. Не думая, он почти бросился к выходу, ощутив прилив адреналина, но краем глаза заметил своё отражение в тёмном стекле двери. Растрёпанный, с горящими глазами. Будто пёс, рвущийся на клич хозяина.
Кеидзи заставил себя остановиться, подавив рывок. В наступившей тишине собственное дыхание показалось оглушительным. Он сжал кулаки и стиснул челюсти, а по телу пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь.
«Это обычная сделка, — одёрнул он себя. — Девчонка нужна живой, иначе договор теряет смысл. Промедление — смерть».
Логика была безупречной. Раньше он просчитал бы риск, взвесил выгоду, действовал холодно. И никогда бы не оправдывался — тем более перед самим собой.
Но сейчас доводы казались пустым предлогом.
Почему? Кеидзи не хотел отвечать. Хотя неудобный и унизительный ответ щекотал горло изнутри: спешка родилась не из холодного анализа. Он сорвался на помощь, потому что не мог иначе — не рассматривал другие варианты.
Слова отца всплыли в памяти особенно остро.
«Что отдашь взамен — выбирать тебе».
Кеидзи считал, что в этой сделке берут и отдают оба — причём Хотару, пожалуй, придётся отдать даже больше него. Но разум отрицал это. Он отдавал ей своё время. Отдавал свои мысли, в которых она появлялась всё чаще. Отдавал свой покой. А сделка фигурировала всё реже, потому что его главной заботой стала девчонка и её спасение.
Вопрос был только в том, что он собирается отдать следующим.
И сейчас, стоя посреди коридора и перебирая варианты, ёкай понял, что уже начал отдавать ей что-то ещё. Без личного умысла или контроля — невольно.
Это тревожное прозрение рухнуло на голову в один миг, совсем не принося облегчения, а холод от её браслета стал почти невыносимым.
Кеидзи больше не колебался.
Он рванул вперёд, проскользнув весь коридор в одно мгновение, а вскоре был в мире людей, спеша на зов, исходивший от её дома. В голове — абсолютная тишина.
Но по пути, где-то между ударами сердца, просочилось осознание: он больше не хозяин своему телу. Или, что страшнее, хозяин — но той своей части, которую отказывался признавать.
