Случайность или дверь в новую жизнь

Они вырвались из душного зала на прохладный воздух, и тут же, отойдя на несколько шагов, Гермиона рухнула на скамейку, спрятанную в тени каштанов. Она не сидела, а почти лежала, грудь судорожно вздымалась, она хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. ‎ ‎— Гермиона! Дыши! Смотри на меня! — Джинни в панике опустилась перед ней на колени, хватая её ледяные руки. — Что случилось? Что она тебе сказала? ‎ ‎Гермиона закашлялась, пытаясь выдавить из себя слова. Глаза были полны ужаса, губы дрожали. ‎ ‎— Она... — хриплый, прерывистый выдох. — Она... ‎ ‎Она сжала пальцы Джинни так, что той стало больно. ‎ ‎— Она спросила... — Гермиона сглотнула ком в горле, её взгляд был устремлён внутрь себя, в тот ужас, что происходил секунду назад. — «Ты... всё ещё... в моей рубашке...» ‎ ‎Она выдохнула эту фразу одним ядовитым клубком, и тут же её снова затрясло. ‎ ‎— «...сладкая?» — прошептала она наконец, и это слово прозвучало как приговор. ‎ ‎Джинни замерла, её лицо вытянулось от шока. Она не сразу поняла, потом осознала — и её собственная кровь отхлынула от лица. ‎ ‎— О, чёрт, — вырвалось у неё тихо. — Охренеть. Она знает. Она всё знает. И она... она просто подошла и сказала это. Прямо там. При всех. ‎ ‎Гермиона кивнула, снова зажмурившись, пытаясь отдышаться. Каждое слово Беллатрисы, произнесённое тем низким, интимным шёпотом, жгло её изнутри, как раскалённая игла. ‎ ‎— Она... она играет со мной, Джинни, — выдавила она, и в её голосе послышались слёзы. — Это не случайность. Она приехала сюда... для этого. Чтобы посмотреть мне в глаза и сказать это. Она как кошка... которая поймала мышь и отпускает её, чтобы догнать снова. ‎ ‎Она наконец подняла на подругу взгляд, полый от осознания. ‎ ‎— Я не пешка. Я... цель. ‎ ‎Джинни резко встряхнула её за плечи, заставляя встретиться с её взглядом. ‎ ‎— Слушай меня, — её голос был твёрдым, почти жёстким. — Остынь. Ты сейчас накручиваешь себя до паранойи. ‎ ‎Гермиона попыталась отвести взгляд, но Джинни не позволила. ‎ ‎— Да, она сказала эту... эту дурацкую фразу. Да, это пиздец как неловко. Но подумай, Гермиона, — Джинни почти что кричала, вкладывая в каждое слово всю свою убеждённость. — Ты действительно веришь, что Беллатриса Блэк, женщина, которая управляет корпорацией с оборотом в миллиарды, специально приехала в наш захудалый университет, отчитала полуторачасовую лекцию перед толпой сопливых студентов — и всё это лишь для того, чтобы шепнуть тебе на ухо пару слов? ‎ ‎Гермиона бессмысленно смотрела на неё, всё ещё пытаясь отдышаться. ‎ ‎— Это ЧП, Джин! Она знает! Она узнала меня тогда в супермаркете и теперь... ‎ ‎— И теперь ничего! — перебила Джинни. — Университет выбил грант, её компания запускает программу для молодых специалистов, её отдел по связям с общественностью запланировал этот визит полгода назад! Твоё присутствие здесь — чистейшее совпадение! Случайность! Просто мир тесен, чёрт возьми! ‎ ‎Она наклонилась ближе, понизив голос до страстного шёпота. ‎ ‎— Она увидела тебя в супермаркете, улыбнулась про себя, потому что да, смешно. А сегодня в зале заметила снова — и решила подколоть. Просто подшутить над смущённой студенткой, которая когда-то сбежала от неё наутро. Это её больное, богатое развлечение! Она не охотится за тобой! Ей плевать на тебя! У неё в голове контракты и слияния компаний, а не твоя персона! ‎ ‎Джинни выдохнула, видя, что паника в глазах Гермионы понемногу отступает, сменяясь усталым, измождённым непониманием. ‎ ‎— Она призрак, Гермиона. Случайный призрак из твоего прошлого, который материализовался на час и испарился. Она уехала на своём лимузине и уже забыла о твоём существовании. А ты тут сидишь и раздуваешь из этого целый триллер. ‎ ‎Она отпустила её плечи и мягко провела рукой по спине. ‎ ‎— Всё кончено. Она уехала. Ты её больше никогда не увидишь. Дыши. Просто дыши. Всё в порядке. ‎ ‎Прошло несколько дней. Гермиона пыталась жить дальше, как советовала Джинни. Она ходила на пары, работала в ресторане, возвращалась домой. Но всё это было пустой, механической имитацией жизни. ‎ ‎Внутри неё сидел тот шёпот. Тихий, насмешливый, отчётливый. ‎ ‎«Ты всё ещё в моей рубашке, сладкая?» ‎ ‎Он звучал в такт стуку её сердца. Просыпалась она с ним, засыпала с ним. Он был фоном ко всему. ‎ ‎На лекциях она смотрела на доску, а в голове проносилось: «...всё ещё в моей рубашке...» Преподаватель говорил о кейнсианской экономике, а она слышала низкий, бархатный голос, произносящий слово «сладкая». Она машинально записывала, а потом с ужасом обнаруживала, что вместо конспекта вывела на полях это дурацкое, преследующее её предложение. ‎ ‎Но настоящим адом стала работа. ‎ ‎«La Skala» требовала собранности, скорости и вежливой улыбки. Всё это было теперь недосягаемо. ‎ ‎«Столик четыре, заказ: карпаччо, два ризотто с грибами...» — мысленно повторяла она, неся поднос. ‎«...всё ещё в моей рубашке...» ‎ ‎Пальцы сами разжимались. Тарелка с карпаччо со звоном разбилась о каменный пол. На неё обернулись все — и гости, и коллеги. Она, покраснев, бормоча извинения, бросилась за тряпкой, чувствуя, как по щекам разливается жар. ‎ ‎Позже она перепутала заказы, принеся пасту с морепродуктами столу, где сидели убеждённые веганы. Возмущённые клиенты, крик шеф-повара из кухни. Она стояла, опустив голову, и слышала только этот внутренний голос, который казался громче всех криков. ‎ ‎«...сладкая?» ‎ ‎Она роняла ножи, забывала принести воду, путала счета. Её обычно безупречная память отказывала. Менеджер смотрел на неё с нарастающим неодобрением. ‎ ‎— Грейнджер, соберись, ради бога. Ты же не новичок. ‎ ‎Она кивала, сжимая в потных ладонях блокнот для заказов, и пыталась собраться. Но стоило ей сделать шаг, как в голове снова звучал тот шёпот, сбивая с толку, лишая воли. ‎ ‎Вечерами, возвращаясь в свою студию, она чувствовала себя абсолютно опустошённой. Она не плакала. Слёз не было. Была только эта изматывающая, постоянная тревога и чувство, что её разум больше ей не принадлежит. Она проигрывала одну и ту же плёнку: выход Беллатрисы на сцену, её взгляд, её шаг вперёд, наклон... и тот самый вопрос. ‎ ‎Она пыталась выбросить это из головы. Смотрела сериалы, читала, включала громкую музыку. Но стоило наступить тишине, как шёпот возвращался, ещё более навязчивый и ясный. ‎ ‎Она почти не ела. Спала урывками, просыпаясь от того, что ей казалось, будто в комнате пахнет вишней. Она проверяла — нет, не пахло. Это было в её голове. ‎ ‎Прошла неделя. Гермиона существовала как автомат, выполняя действия, но не живя. Её мир сузился до размеров этой навязчивой мысли, которая, как паразит, пожирала её изнутри, лишая покоя, уверенности и сил. И казалось, этому не будет конца. ‎ ‎В тот день Гермиона оставила машину у дома. Руки дрожали так, что она не решалась даже вставить ключ в замок зажигания. Мысль о необходимости концентрироваться на дороге, следить за знаками и пешеходами казалась ей непосильной ношей. Она шла на работу пешком, и с каждым шагом чувствовала, как тяжелеют ноги, будто её сапоги отлиты из свинца. ‎ ‎Смена началась с того, что она пролила бокал дорогого красного вина на белую блузку важной клиентки. Липкая, багровая лужа расползалась по скатерти, а женщина вскакивала с визгом. Гермиона застыла, глядя на это пятно, и в голове чётко и ясно прозвучало: «...всё ещё в моей рубашке, сладкая?» ‎ ‎Потом был забытый десерт для пары, празднующей годовщину. Они сидели с пустыми тарелками, с надеждой поглядывая на дверь на кухню, пока менеджер не подошёл с извинениями и коробкой конфет. Гермиона в этот момент безуспешно пыталась найти в системе их заказ, который она... просто не внесла. ‎ ‎Пиком стал заказ на шесть персон. Она перепутала все блюда, принеся морепродукты аллергику, а стейк — вегетарианцу. Когда возмущённые гости позвали менеджера, всё выяснилось. Шеф-повар, багровый от ярости, вышел из кухни и при всех, не стесняясь в выражениях, назвал её «безмозглой курицей, которая за неделю развалила репутацию его ресторана». ‎ ‎Менеджер, Грег, больше не смотрел на неё с неодобрением. Его взгляд был холодным и окончательным. ‎—Грейнджер, в мой кабинет. Сейчас же. ‎ ‎Он не стал кричать. Он сидел за своим столом и говорил спокойно, отчеканивая каждое слово. ‎—За последнюю неделю ты разбила посуды на две своих зарплаты. У нас было три официальных жалобы от клиентов. Ты неадекватна, рассеяна и совершенно не справляешься с обязанностями. Я не могу больше рисковать репутацией заведения. Ты уволена. Выйди и сдай униформу. ‎ ‎Она не стала ничего объяснять, не стала просить второго шанса. Она просто кивнула, чувствуя странное, ледяное пустое внутри. Она сняла чёрный фартук, отдала его дежурной у гардероба и вышла на улицу. ‎ ‎Был вечер. Шёл мелкий, противный дождь. Она стояла на тротуаре, глядя на ярко горящую вывеску «La Scala», и не понимала, куда идти. Машины нет. Домой? В эту тихую клетку, где её ждёт только навязчивый шёпот в голове? ‎ ‎Она сделала несколько шагов и опустилась на холодную, мокрую скамейку на автобусной остановке. Мимо проходили люди, спеша по своим делам. Кто-то смеялся в телефон. Мир жил своей жизнью, а её жизнь только что окончательно развалилась. ‎ ‎И тут плотина прорвалась. ‎ ‎Слёзы хлынули внезапно и яростно, захлёстывая её. Она не всхлипывала, а рыдала — глухо, безнадёжно, давясь собственными слезами. Она плакала о своей работе, которую так ценила. О своём самоуважении, которое было растоптано. О своём рассудке, который отказался ей подчиняться. Она плакала о той уверенной в себе Гермионе, которая умерла где-то между ночным клубом и этой дурацкой лекцией. ‎ ‎Она выла в пустоту, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и её трясло от рыданий. Всё, что копилось все эти дни — паника, стыд, унижение, страх, ощущение потери контроля — вырывалось наружу одним горьким, бесконечным потоком. ‎ ‎Она сидела на остановке под холодным дождём, совершенно разбитая, без работы, без сил и с ощущением, что дно, на которое она провалилась, — это ещё не предел. ‎ ‎Она сидела, уткнувшись лицом в колени, и мир для неё сузился до мокрой ткани брюк, соленого привкуса слёз и оглушительного гула в собственной голове. Она не слышала шума моторов, не видела мелькающих фар. Существовало только это всепоглощающее чувство краха. ‎ ‎Стекло опустилось беззвучно, как призрачное дыхание. Ни оклика, ни звука мотора. Просто внезапно возникла тишина другого качества — насыщенная, выжидающая. ‎ ‎Прошло несколько секунд, может, минута. Что-то — инстинкт, чувство чужого взгляда — заставило её медленно, с трудом поднять голову. ‎ ‎Красные, опухшие глаза встретились с тёмными, невозмутимыми. Беллатриса Блэк сидела за рулём серебряного, тонированной в круг Audi R8, её локти лежали на руле, а пальцы были сплетены. Она не улыбалась. Не выражала ни жалости, ни насмешки. Она просто смотрела. Как будто ждала. ‎ ‎И затем, не отводя взгляда, она коротко, почти незаметно кивнула на пассажирское кресло. ‎ ‎Гермиона заморгала, не веря своим глазам. Её мозг, затуманенный горем, отказывался обрабатывать информацию. Она мотала головой, слабо, как бы отмахиваясь от галлюцинации. «Нет. Нет. Уходи». ‎ ‎Беллатриса не уходила. Она выгнула одну идеальную, тёмную бровь. Её взгляд стал тяжелее, плотнее. Она снова кивнула на кресло. Тот же жест, но на этот раз в нём была не предложение, а уже приказание. Молчаливое, но не терпящее возражений. ‎ ‎Гермиона снова затрясла головой, уже отчаяннее. Слёзы снова навернулись на глаза. «Оставь меня. Пожалуйста, просто оставь». ‎ ‎И тогда взгляд Беллатрисы изменился. Нет, он не стал злым. Он стал... стальным. В её тёмных глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь, который словно кричал без единого звука: «Я сказала. Садись. Если заставлю тебя выйти и открыть дверь, тебе будет хуже». ‎ ‎И Гермиона сломалась. Окончательно и бесповоротно. В ней не осталось сил ни на сопротивление, ни на достоинство, ни даже на страх. Осталась лишь апатичная, всепоглощающая усталость. ‎ ‎Она тихо, безнадёжно пробормотала себе под нос, глядя в мокрый асфальт: «Господи... за что? За что ты меня так изводишь?» ‎ ‎И, как во сне, она поднялась с холодной скамейки. Ноги сами понесли её. Она обошла низкий, хищный капот Audi, её отражение мелькнуло в глянцевом лаке. Она потянула за ручку массивной двери — та открылась беззвучно, впуская её в салон, пахнущий кожей, дорогим табаком и всё теми же духами «Lost Cherry». ‎ ‎Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая её от прежней жизни. От того, что было «до». ‎ В салоне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь ровным, почти неслышным гулом двигателя. И в этой тишине, в этом замкнутом пространстве, пропитанном её духами, вся абсурдность ситуации навалилась на Гермиону с новой, сокрушительной силой. ‎ ‎Её только что уволили. Унизили. Вышвырнули с работы, которая была одним из последних островков стабильности. Она рыдала на остановке, потому что её жизнь превратилась в кошмар. А виновница этого кошмара, источник всех её бед за последнюю неделю, та самая женщина, чей шёпот сводил её с ума... сидела сейчас в полуметре от неё, изящно положив руки на руль, и смотрела на дорогу. ‎ ‎Ирония была такой чудовищной, такой нелепой, что у Гермионы перехватило дыхание. Сначала из её груди вырвался сдавленный, хриплый звук, не то смешок, не то стон. А потом её снова прорвало. Но теперь это были не тихие, безнадёжные рыдания, а истерические, почти беззвучные всхлипы, сотрясавшие всё её тело. Она смеялась и плакала одновременно, закрывая лицо руками, не в силах остановить эту бурю отчаяния и безумия. ‎ ‎Она не видела, как Беллатриса повернула голову и несколько секунд смотрела на неё своим пронзительным, аналитическим взглядом. Не видела, как те самые утончённые пальцы, помнившие каждую дрожь её тела, потянулись к бардачку. ‎ ‎Легкий щелчок. Гермиона ничего не слышала. ‎ ‎И тогда в её поле зрения, прямо перед сжатыми в кулаки пальцами, возникла белая, упаковка плотных, бумажных салфеток. Беллатриса просто протянула их ей, перекинувшись через разделитель двух сидений. Без слов. Без сочувственного взгляда. Без попытки утешить. Просто констатация факта: ты плачешь. Вот салфетки. ‎ ‎Этот простой, почти бытовой жест в окружении всей этой сумасшедшей роскоши и невероятности был последней каплей. Гермиона медленно опустила руки. Её заплаканное, искажённое гримасой лицо было обращено к Беллатрисе. Она смотрела на салфетки, потом на женщину, потом снова на салфетки. ‎ ‎И всё внутри неё оборвалось. Она взяла одну салфетку, потом другую, прижала их к лицу, и её плечи снова затряслись, но теперь уже от полной, тотальной капитуляции. Она сдалась. Абсурду. Судьбе. Или той, что сидела рядом, чьё молчаливое присутствие было весомее любых слов. ‎ ‎Гермиона вытерла лицо, стараясь привести себя в порядок под тяжелым, молчаливым взглядом Беллатрисы. Салфетка пахла дорогим, чуть терпким парфюмом — тем же, что и всё в этой машине, тот самый «Lost Cherry», который теперь казался ей запахом краха. ‎ ‎— Куда? — её голос прозвучал хрипло и разбито, оборвав гнетущую тишину. ‎ ‎Беллатриса не ответила сразу. Пальцы её правой руки легко коснулись сенсорного экрана на центральной консоли. Зазвучала музыка — негромкий, меланхоличный джаз, саксофон, обволакивающий и тягучий, как этот вечер. Лишь затем она плавно тронула с места, и машина бесшумно понеслась по мокрым улицам, оставляя за собой огни остановки, на которой рухнула прежняя жизнь Гермионы. ‎ ‎— Тебе нужно выпить, — произнесла наконец Беллатриса. Её голос был ровным, констатирующим факт, без капли сочувствия. — И привести себя в порядок. ‎ ‎Они ехали, не разговаривая. Гермиона смотрела в окно, на размытые огни города, чувствуя себя не в силах ни думать, ни сопротивляться. Она была пустой скорлупой, которую несёт неведомо куда по воле чужого, непререкаемого решения. ‎ ‎Вскоре они свернули в тихий переулок в престижном районе и остановились у неприметного фасада из тёмного дерева и полированного камня. Ни вывески, ни неона. Только маленькая, стилизованная под старину латунная табличка с гравировкой «Амбиция». Беллатриса вышла, бросив ключи подошедшему вале́ту в безупречной костюме, и, не оглядываясь, направилась к двери. Гермиона, как загипнотизированная, последовала за ней. ‎ ‎Внутри их встретила атмосфера приглушённой роскоши: низкие потолки, стены, обитые тёмной кожей, мягкий свет бра и едва слышный джаз. Здесь не было шумной толпки. За столиками в полумраке сидели люди, чьи костюмы и платья стоили больше, чем её машина. Все говорили вполголоса. Никто не обернулся на их вход, но Гермиона почувствовала, как воздух сгустился — появление Беллатрисы Блэк не осталось незамеченным. ‎ ‎Администратор, высокий и невозмутимый, с поклоном провёл их в отдельный кабинет в глубине зала — уютное помещение с камином, диваном и низким столиком. ‎ ‎— Виски, — сказала Беллатриса, обращаясь к администратору, даже не взглянув на Гермиону. — «Оба́н», без льда. И для моей спутницы... — её взгляд на секунду скользнул по бледному, потерянному лицу Гермионы, — «Гленфиддих» 21, с одной сферической ледышкой. И вода. ‎ ‎Она знала. Чёрт возьми, она помнила, что Гермиона пила в том клубе. Тот самый «Гленфиддих». ‎ ‎Когда они остались одни, Беллатриса сняла пальто и повесила его на стойку, затем развернулась к Гермионе, которая всё ещё стояла у двери, словно пригвождённая к месту. ‎ ‎— Садись, — прозвучала мягкая, но не допускающая возражений команда. — Ты выглядишь так, будто вот-вот рухнешь на пол. А я терпеть не могу театральных сцен. ‎ ‎Гермиона медленно подошла к дивану и опустилась на его край, сжимая в руках сумку. Она не знала, куда девать взгляд. Стыд, унижение и остатки паники кипели в ней, но были придавлены этой давящей, шикарной обстановкой и спокойной властностью Беллатрисы. ‎ ‎Та села напротив, откинувшись на спинку кресла, и взяла со столика тонкую сигару. ‎ ‎— Ну что, мисс Грейнджер, — начала она, наконец зажигая сигару и выпуская облако ароматного дыма. Её взгляд был тяжёлым и изучающим. — Похоже, у тебя выдалась скверная неделя. Расскажи мне, с чего бы это? ‎ ‎Слова Беллатрисы, произнесенные с холодным, почти клиническим любопытством, сорвали последний клапан. Та самая истерика, что душила её на остановке, вырвалась наружу — но теперь это был не беззвучный плач, а поток горьких, обвиняющих слов. ‎ ‎— Скверная? — голос Гермионы сорвался на визгливый смешок. Она вскочила с дивана, не в силах усидеть. — Вы назвали это скверной неделей? Меня бросил парень! Вернее, это я его бросила, потому что не могла вынести собственной вины! Я не могла спать, есть, думать! Из-за вас! Из-за этого вашего... шёпота в голове! ‎ ‎Она металась по маленькому кабинету, жестикулируя. ‎ ‎— А сегодня! Сегодня меня уволили! Вы слышите? УВОЛИЛИ! Потому что я не могу сосредоточиться, потому что я всё роняю, всё путаю! Я пролила вино на клиента! Я перепутала заказы! И всё потому, что я не могу выбросить вас из головы! Это всё из-за вас! Из-за той ночи! Из-за вашей дурацкой лекции! Из-за ваших слов! ‎ ‎В этот момент в кабинет вошёл официант с подносом. Он застыл на пороге, увидев разгорячённую, рыдающую девушку и спокойную, невозмутимую Беллатрису, медленно выпускающую дым сигары. ‎ ‎— Оставьте на столе, — сказала Беллатриса, не глядя на него. Тот молча поставил поднос и ретировался. ‎ ‎Гермиона, не обращая внимания на принесённые напитки, продолжала, упирая руки в столешницу и глядя в пол: ‎ ‎— Вся моя жизнь пошла под откос... из-за вас... — её голос снова начал срываться, но теперь в нём послышалась не злость, а истощение. — Из-за одной ночи... одной... ‎ ‎Она замолчала, её плечи бессильно обвисли. В тишине кабинета, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине, её собственные слова прозвучали с пугающей, обнажённой ясностью. Она подняла голову и уставилась в стену, но видела уже не её. ‎ ‎«...Из-за вас». ‎ ‎Фраза повисла в воздухе, и вдруг Гермиона её увидела. Увидела всю её абсурдную, детскую несостоятельность. ‎ ‎Она медленно выпрямилась. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но ярость в глазах угасла, сменившись медленным, мучительным прозрением. ‎ ‎— Нет, — прошептала она, качая головой. — Нет... ‎ ‎Она обернулась и посмотрела на Беллатрису. Та по-прежнему сидела в кресле, наблюдая за ней как за интересным экспериментом. ‎ ‎— Вы... вы ничего не делали, — голос Гермионы стал тихим, разбитым. — Вы не заставляли меня пить. Вы не заставляли меня идти с вами. Вы не заставляли меня врать Рону... или проливать это вино сегодня. ‎ ‎Она закрыла глаза, и её лицо исказилось от горького осознания. ‎ ‎— Это я. Это я сама всё разрушила. Я сама позволила одному поступку... одной ошибке... превратиться в монстра, который сожрал всю мою жизнь. Я сама себя загнала в этот угол. Я... — она сглотнула ком в горле, — я во всём виновата. ‎ ‎Она стояла посреди роскошного кабинета, мокрая, растрёпанная, уволенная и абсолютно разбитая, наконец-то сбросившая с себя иллюзию, что виноват кто-то другой. И в этой горькой правде была странная, опустошающая свобода. ‎ ‎Слова «я во всём виновата» повисли в воздухе и растаяли, как дым от сигары Беллатрисы. В них не было ни театральности, ни жалости к себе. Только констатация горького, неизбежного факта. ‎ ‎Силы, державшие Гермиону на ногах, разом покинули её. Она не села, а рухнула на диван, как подкошенная. Локти упёрлись в колени, а лицо снова скрылось в ладонях. Из её груди вырвался сдавленный, безнадёжный звук. ‎ ‎— Боже... — прошептала она в свои влажные, дрожащие ладони. — Я в полной заднице. Абсолютной. ‎ ‎Она ждала. Ждала язвительной насмешки. Ждала холодного «Я же тебе говорила». Ждала хотя бы молчаливого удовлетворения в её глазах. ‎ ‎Но в ответ была лишь тишина. Такая оглушительная, что Гермиона сквозь собственные пальцы услышала, как потрескивает огонь в камине. ‎ ‎Она медленно, преодолевая тяжесть стыда, разжала пальцы и сквозь ресницы, мокрые от слёз, посмотрела на Беллатрису. ‎ ‎На том изысканном, холодном лице не было ни капли злорадства. Не было и сочувствия. Не было вообще ничего. Лишь чистое, незамутнённое наблюдение. Её взгляд был тяжёлым и пристальным, как у учёного, изучающего редкий, необычный экземпляр под микроскопом. ‎ ‎Она взяла свой бокал с виски, сделала небольшой глоток и поставила его обратно на столик. Звук хрусталя о дерево прозвучал невероятно громко. ‎ ‎— Наконец-то, — произнесла Беллатриса. Её голос был ровным, без единой нотки язвительности или торжества. В нём была лишь констатация. — Первый по-настоящему разумный вывод, который я слышала от тебя за всё время нашего... знакомства. ‎ ‎Она откинулась на спинку кресла, скрестив ноги. ‎ ‎— Осознание того, что ты — архитектор своего собственного ада, — продолжила она, — это не конец света, девочка. Это начало. Единственное, с которого можно построить что-то новое. Всё остальное — просто детские отговорки. ‎ ‎Она не улыбалась. Не сводила с Гермионы своего пронзительного взгляда. ‎ ‎— Так что перестань хныкать. Ты достигла дна. Поздравляю. Теперь осталось только одно — оттолкнуться от него. Тишина в кабинете тянулась еще минуту, быть может, две. Гермиона сидела, уставившись в ковёр, её мысли медленно перемалывали горький осадок признания. Она слышала, как Беллатриса затушила сигару, лёгкий шелест был единственным звуком, нарушавшим тишину. — У меня для тебя есть предложение, — голос Беллатрисы прозвучал ровно, без предисловий, разрезая размышления Гермионы. Та подняла на неё усталые, покрасневшие глаза. — Я дам тебе работу. Не подачку. Испытательный срок. Она сделала паузу, давая словам прочувствоваться. — Справишься — получишь шанс, о котором большинство твоих однокурсников могут только мечтать. Карьера, перспективы, всё это будет. — Её взгляд стал тяжелее, пронзительным. — Не справишься... что ж. Тогда это дно станет твоим постоянным местом жительства. И разбираться с этим будешь уже сама. Вопрос один: готова ли ты перестать быть жертвой обстоятельств и начать что-то делать? В голове у Гермионы пронеслись обрывки мыслей: Учёба. Сессии. График. Как? Но они были такими слабыми, такими призрачными на фоне того полного краха, в котором она оказалась. У неё не было работы. Не было отношений. Не было сил. Оставался только этот шанс, протянутый рукой дьявола, от которого уже не было сил отказаться. Она не раздумывала. Не взвешивала. Она просто кивнула, её голос прозвучал тихо, но чётко: — Да. Я согласна. Беллатриса отпила последний глоток виски и беззвучно поставила бокал на столик. —Я отвезу тебя домой, — заявила она, поднимаясь. Это не было предложением. Она оставила на столе несколько купюр, с лихвой покрывающих счёт, и, не оборачиваясь, вышла из кабинета. Гермиона, как и предполагалось, молча последовала за ней, словно на невидимой нити. Сев в машину и пристёгиваясь, она слабо выдавила: —Но... вы же... пили... Беллатриса завела двигатель, и салон наполнился мощным, но приглушённым рокотом. —Не в первый раз, — парировала она, плавно трогая с места. — А теперь помолчи и давай не беси меня. Фраза прозвучала ровно, без раздражения, но с такой окончательностью, что все вопросы застряли у Гермионы в горле. Она покорно прижалась к креслу, глядя на ночной город. — Адрес? — коротко спросила Беллатриса на следующем светофоре. Гермиона пробормотала номер дома и улицы. Остаток пути они проделали в полной тишине. Машина остановилась у знакомого подъезда. Прежде чем Гермиона успела открыть дверь, Беллатриса произнесла, глядя прямо перед собой: —Твой график: среда, четверг, пятница после занятий и каждая вторая суббота. Начиная с завтрашнего дня. Она протянула ей строгую, матовую визитку. На ней — только адрес в бизнес-квартале, номер телефона и цифра, обозначающая этаж. —Администратор на ресепшене покажет твой кабинет и введёт в курс дел. Гермиона молча взяла визитку, кивнула и наконец вышла из машины. Она уже направилась к подъезду, как её догнал ровный голос Беллатрисы: — И, Грейнджер... Гермиона обернулась. — Рубашку оставь себе. Прежде чем она успела что-либо ответить, стекло поднялось, и серебряный Audi бесшумно тронулся с места, растворившись в ночи под звук шин, шуршащих по мокрому асфальту. Гермиона сжала в руке визитку, ощущая её острые грани. Дверь в её старую жизнь захлопнулась. Впереди была неизвестность.