Случайность или дверь в новую жизнь

Следующие несколько дней в офисе стали для Гермионы особым видом пытки. Беллатриса была безупречно профессиональна. Холодна, эффективна, требовательна. Каждое поручение, каждое совещание, каждый взгляд, скользящий по ней, подтверждали одно: между ними ничего не произошло. ‎Но именно в этой безупречности сквозила жестокость. Потому что Гермиона помнила. Помнила тепло ее кожи, вкус ее губ, звук ее сломленного голоса. И каждый раз, когда Беллатриса отдавала ей приказ тем же ровным, безразличным тоном, воспоминания вспыхивали с новой силой, обжигая изнутри. ‎ ‎Она пыталась отвечать ей тем же — холодной собранностью, погружением в работу. Но это была война на истощение, и Гермиона проигрывала. Она ловила себя на том, что ищет в ее глазах хоть искру, хоть намек. Но находила лишь полированный лед. ‎ ‎Ситуация достигла пика в пятницу. Гермиона засиделась над финальной версией презентации для совета директоров. В офисе уже никого не было, горел только свет в ее кабинете и... в кабинете Беллатрисы. ‎ ‎Она отнесла готовые файлы. Беллатриса, не поднимая глаз, кивнула. ‎ ‎— Оставьте. Я изучу. ‎ ‎Гермиона уже повернулась уходить, когда та вдруг произнесла, все так же глядя в экран: ‎ ‎— Вы выглядите уставшей, мисс Грейнджер. Не забывайте, что выгоревший сотрудник — бесполезный актив. ‎ ‎Фраза была произнесена тем же безразличным тоном, что и все остальные. Но в ней прозвучало что-то... иное. Не забота, нет. Но и не полное отстранение. Это было похоже на напоминание о правилах игры, которые она сама когда-то установила. Напоминание, которое могло быть жестокостью, а могло — единственной доступной Беллатрисе формой участия. ‎ ‎Этот крошечный, двусмысленный жест вверг Гермиону в еще больший хаос. Что это? Начало новой фазы? Проверка на прочность? ‎ ‎Выйдя из офиса, она поняла, что не может ехать домой. Ей нужно было говорить. Она набрала номер Джинни. ‎ ‎— Встречай меня у «Амбиции», — сказала она, едва та сняла трубку. — Я не выдерживаю одна. ‎ ‎Через полчаса они сидели в том самом кабинете, где когда-то начался их странный альянс. Гермиона, дрожащей рукой поднося к губам бокал виски, выложила подруге все. Про ледяной прием, про неделю мучительного молчания, про сегодняшнюю фразу. ‎ ‎— Я не понимаю, Джин, — голос ее срывался. — Она то отталкивает, то... делает вот такие вот жесты. Что ей от меня нужно? Зачем она это делает? ‎ ‎Джинни слушала, хмурясь. ‎ ‎— Похоже, твоя Беллатриса и сама не знает, чего хочет, — наконец сказала она. — Она завела себе живую, чувствующую игрушку, а теперь не понимает, что с ней делать. Она пытается втиснуть тебя обратно в рамки «сотрудницы», но у нее не получается. И эти ее выпады — не стратегия. Это панические попытки восстановить контроль. Над тобой. И над самой собой. ‎ ‎— И что мне делать? — с надеждой посмотрела на нее Гермиона. ‎ ‎— А ты сама чего хочешь? — прямо спросила Джинни. — Ты готова быть этой игрушкой, которую достают, когда хочется острых ощущений, а потом запихивают обратно в коробку? ‎ ‎Гермиона опустила глаза. Она боялась ответить на этот вопрос. Потому что правда была ужасна: даже после всего этого, часть ее все еще хотела быть той, кому позволено видеть Беллатрису настоящую. Даже если цена за это — унижение. ‎ ‎Вернувшись домой, она получила смс. От Беллатрисы. ‎ ‎«Презентация адекватна. В понедельник в 9:00 будьте готовы к брифингу с советом.» ‎ ‎Деловое, сухое сообщение. Никаких намеков. Но оно пришло поздно вечером в пятницу. Она проверяла ее работу в нерабочее время. ‎ ‎Гермиона медленно опустилась на кровать. Она понимала теперь. Это не была война, которую можно выиграть. Это была ловушка. Ловушка из противоречивых сигналов, ледяных взглядов и редких, двусмысленных жестов. И она, Гермиона Грейнджер, умная, амбициозная, позволила загнать себя в нее. ‎ ‎Она отправила короткий ответ: «Хорошо.» ‎ ‎И поняла, что следующие выходные пройдут в еще более мучительном ожидании понедельника. Потому что теперь вопрос был не в том, признает ли Беллатриса их связь. Вопрос был в том, сколько еще она, Гермиона, сможет выдержать эту пытку неопределенностью, прежде чем либо сломается, либо совершит отчаянный шаг. Шаг, последствия которого она не могла предугадать. ‎ ‎Суббота и воскресенье пролетели в лихорадочном ожидании. Гермиона металась по квартире, не в силах ни читать, ни смотреть фильмы, ни даже толком есть. Каждая мысль вела к Беллатрисе. К ее взгляду. К ее голосу. К тому двусмысленному сообщению, которое она разбирала на атомы, пытаясь найти скрытый смысл. ‎ ‎«Презентация адекватна». Почему не «отлично»? Почему не «хорошо»? «Адекватна» — это холодная, безличная оценка. Но она прислала ее поздно вечером в пятницу. Значит, она думала о ней. Значит, она проверяла. ‎ ‎Этот внутренний диалог сводил с ума. Гермиона понимала, что занимается самоистязанием, но не могла остановиться. Она попала в зависимость от этих эмоциональных качелей — от ледяного отчуждения до едва заметных проблесков чего-то большего. ‎ ‎В воскресенье вечером она стояла перед зеркалом, готовя одежду на понедельник, и поймала себя на мысли, что выбирает костюм не по удобству, а с оглядкой на Беллатрису. «Понравится ли он ей? Заметит ли она?» Этот вопрос вызвал у нее прилив жгучего стыда. Она превращалась в ту самую зависимую, неуверенную в себе девушку, которой поклялась никогда не быть. ‎ ‎Утром в понедельника Гермиона вошла в офис с каменным лицом, внутри — ураган. Она прошла к себе, стараясь не смотреть в сторону кабинета Беллатрисы. ‎ ‎В 8:55 Алекса появилась на пороге. ‎—Мисс Блэк ждет вас в переговорной №1 для брифинга. Члены совета подключаются через десять минут. ‎ ‎Гермиона кивнула, собрав заранее подготовленные материалы. Ее руки были ледяными, но голова, наконец, прояснилась. Адреналин вытеснил тревогу. Работа. Она знала, как работать. ‎ ‎Она вошла в переговорную. Беллатриса уже была там, стоя у большого экрана и просматривая какие-то заметки на планшете. Она была воплощением собранности и власти в своем темно-сером костюме. ‎ ‎— Начинайте, мисс Грейнджер, — сказала она, не глядя на нее, как только Гермиона заняла место у презентации. ‎ ‎И Гермиона начала. Ее голос звучал четко и уверенно. Она вела презентацию безупречно, отвечала на вопросы членов совета с хладнокровием, которого сама от себя не ожидала. Она чувствовала на себе взгляд Беллатрисы — тяжелый, оценивающий. Но на этот раз это не сбивало ее, а наоборот, заставляло собраться еще больше. Она блестяще провела брифинг. ‎ ‎Когда совещание закончилось и последний экран погас, в переговорной воцарилась тишина. Гермиона начала собирать свои бумаги, чувствуя странное опустошение после выброса адреналина. ‎ ‎И тогда Беллатриса медленно подошла к ней. Слишком близко. Настолько близко, что Гермиона снова почувствовала знакомый, дурманящий запах ее духов. ‎ ‎— Неплохо, — тихо произнесла Беллатриса. Ее губы были всего в сантиметре от уха Гермионы, и от этого прикосновения воздуха по коже побежали мурашки. — Для вчерашней студентки. ‎ ‎Комплимент, который был оскорблением. Унижение, которое звучало как признание. Гермиона замерла, не в силах пошевелиться, сжимая в пальцах краешек стола. ‎ ‎— Но не забывайте, кто здесь задает правила, — еще тише, почти шепотом, добавила Беллатриса. Ее дыхание обожгло кожу. ‎ ‎И, отступив на шаг, она повернулась и вышла из переговорной, оставив Гермиону одну с бушующим сердцем и смесью ярости и болезненного, унизительного возбуждения. ‎ ‎Она снова это сделала. Одним шепотом, одним двусмысленным жестом она снова ввергла ее в хаос. Она дала ей крошечную крупицу одобрения, тут же приправив ее напоминанием о ее месте. ‎ ‎Гермиона поняла. Это не закончится. Беллатриса не отпустит ее. Она будет держать ее в этой ловушке — между холодным безразличием и обжигающими проблесками чего-то большего. Между унижением и смутной надеждой. ‎ ‎И самое ужасное было в том, что часть Гермионы... не хотела выходить из этой ловушки. Потому что альтернатива — полное изгнание в ледяную пустыню ее безразличия — казалась куда более невыносимой. ‎ ‎Вернувшись в свой кабинет, она получила новое сообщение. От Джинни. ‎ ‎«Привет! Наш загадочный Малфой сегодня появился в универе. Реет по коридорам, как призрак. Все в панике и готовятся к его лекции в среду. Как ты? Пережила утро?» ‎ ‎Гермиона посмотрела на экран, затем на закрытую дверь своего кабинета. За которой, в двадцати метрах, сидела женщина, разрывающая ее на части. ‎ ‎Она ответила Джинни: «Выжила. Пока. Детали позже.» ‎ ‎И поняла, что тень Люциуса Малфоя и предстоящая лекция в среду — это всего лишь далекий, незначительный шум на фоне личной войны, которую она вела. Войны, в которой у нее не было ни карты, ни оружия, ни малейшего понятия о том, что ждет ее в следующую минуту. ‎ ‎Вторник. Университетский коридор гудел от предвкушения завтрашней лекции Малфоя, но Гермиона была глуха к этому гулу. Она поймала Джинни возле аудитории и, не дав ей и слова вымолвить, потащила в ближайшую нишу у окон. ‎ ‎— Она сделала это снова, — выдохнула Гермиона, ее глаза горели смесью ярости и растерянности. — Вчера. После брифинга. ‎ ‎И она, сбивчиво, почти шепотом, выложила Джинни все. Блестящую презентацию. Пристальный взгляд Беллатрисы. И тот самый шепот у уха: «Неплохо... для вчерашней студентки». ‎ ‎— Она подошла так близко, Джин, что я чувствовала ее дыхание, — прошептала Гермиона, и по ее спине снова пробежали мурашки при одном воспоминании. — Это было... унизительно. И... — она замолчала, не в силах признаться в следующем. ‎ ‎— И чертовски возбуждающе, — безжалостно закончила за нее Джинни, скрестив руки на груди. Ее лицо было серьезным. — Она играет с тобой, Гермиона. Как кошка с мышкой. Дает тебе крошечный кусочек одобрения, а потом тут же бьет лапой по носу, напоминая о твоем месте. «Не забывайте, кто здесь задает правила». Боже, да она просто ходячая токсичная машина для мануфактуры! ‎ ‎— Но почему? — голос Гермионы дрогнул. — Что со мной не так? Почему она не может просто... либо признать, что между нами что-то есть, либо оставить меня в покое? ‎ ‎— Потому что это не про тебя! — воскликнула Джинни, хватая ее за плечи. — Это про нее! Ты стала для нее слабостью, в которой она не может себе признаться. И она не знает, что с этим делать. Точно так же, как не знаешь ты. Она разрывается между желанием обладать тобой и ужасом перед этой потерей контроля. И вместо того, чтобы разобраться в себе, она вымещает это на тебе. Это ее внутренняя война, а ты — всего лишь поле боя. ‎ ‎Звонок на пару прервал их разговор. Они зашли в аудиторию и сели рядом. Лекция была по международному праву, но Гермиона не слышала ни слова. Она сидела, уставившись в конспект, а в голове у нее крутилась одна-единственная карусель. ‎ ‎Что со мной не так? ‎Почему я недостаточно хороша, чтобы ее уважать? ‎Почему она не может увидеть во мне равную? ‎Может, я действительно просто «вчерашняя студентка» для нее? Игрушка, которую она взяла из любопытства и теперь не знает, куда деть? ‎ ‎Она ловила себя на том, что рисует на полях конспекта узоры, напоминающие то изгиб губ Беллатрисы, то складки на ее пиджаке. Каждое слово преподавателя она невольно пропускала через призму их отношений. «Принцип взаимности» — а что, если она просто отвечает ей взаимностью на ее холодность? «Юрисдикция» — а кто имеет юрисдикцию над ее разбитым сердцем? ‎ ‎Она съедала себя изнутри, выискивая в себе изъяны, которые оправдали бы такое обращение. Может, она была слишком мягкой? Слишком эмоциональной? Слишком доступной? Может, нужно было быть жестче, холоднее, больше похожей на нее? ‎ ‎Но тогда она перестала бы быть собой. И в этом заключалась главная ловушка. Беллатриса, сама того не желая, заставляла ее сомневаться в самой себе, в своей ценности, в своих границах. ‎ ‎Когда пара закончилась, Гермиона вышла из аудитории с ощущением полной опустошенности. Она провела последние полтора часа в самобичевании, не получив ни одного ответа. ‎ ‎— Ты вся в себе, — констатировала Джинни, идя рядом. — Перестань искать причину в себе. Ты не виновата в том, что она эмоциональный инвалид, не способный на здоровые отношения. ‎ ‎— Но что мне делать? — со стоном вырвалось у Гермионы. ‎ ‎— Либо принять правила ее игры, осознав, что это все, на что она способна, — безжалостно сказала Джинни. — Либо сломать игру. Но для этого тебе придется пойти на риск. Риск потерять ее окончательно. ‎ ‎Гермиона молча кивнула. Она понимала, что Джинни права. Но как можно принять правила, которые заставляют тебя ненавидеть саму себя? И хватит ли у нее сил сломать игру, когда ставка — ее работа, ее карьера и те обрывки чувств, что она все еще испытывала к этой невыносимой, сложной, разрушительной женщине? ‎ ‎Завтра была среда. Лекция Малфоя. И новый рабочий день. Она шла домой, чувствуя, что завтрашний день принесет ей либо новую порцию боли, либо, что было еще страшнее, новую дозу того дурманящего яда, который назывался «вниманием Беллатрисы Блэк». ‎Утро среды. Гермиона стояла перед шкафом, механически перебирая вещи. Мысли о предстоящем дне — лекции Малфоя, рабочем дне, новой схватке с Беллатрисой — сливались в один тревожный гул. Рука сама потянулась к привычному строгому костюму, но вдруг замерла. ‎ ‎Ее взгляд упал на дальнюю полку, туда, где аккуратно, почти ритуально, была сложена та самая белая шелковая рубашка. Та самая, в которой она сбежала. Символ ее слабости, ее паники, того утра, когда мир перевернулся. ‎ ‎И вдруг, вместо привычного укола стыда, внутри нее вспыхнул огонь. Яркий, гневный, очищающий. ‎ ‎«Ты сказала, я могу оставить ее себе, — пронеслось в ее голове. — Что ж, я не просто оставляю. Я надеваю». ‎ ‎Это был не вызов. Это было заявление. Заявление себе самой в первую очередь. Она больше не та испуганная девушка, которая бежала, прижимая к груди комок чужой одежды. Она прошла через огонь и лед. И эта рубашка — не напоминание о падении, а шрам воина, доказательство того, что она выжила. ‎ ‎Она сняла с вешалки рубашку. Шелк холодно скользнул по пальцам, пахнул пылью и едва уловимым, призрачным шлейфом «Lost Cherry». Она надела ее. Рубашка была ей велика, но в этом был свой смысл. Она не пыталась ее присвоить. Она носила ее как трофей. Как доказательство того, что пережила Беллатрису Блэк. ‎ ‎В университете Джинни, увидев ее, присвистнула. ‎—Вау. Это что, новый уровень психологической войны? Надеть трофейную рубашку своей... хм... начальницы? ‎ ‎— Это напоминание, — тихо, но твердо сказала Гермиона. — Себе. О том, кто я и через что прошла. ‎ ‎На лекции Малфоя она сидела в этой рубашке, и странным образом она придавала ей уверенности. Люциус Малфой был блестящ, холоден, язвителен. Его взгляд, голубой и пронзительный, скользнул по аудитории, на мгновение задержавшись на ней. Гермионе показалось, что в его глазах мелькнуло легкое узнавание, но она не стала задумываться. У нее была своя битва. ‎ ‎После пар она не поехала домой переодеваться. Она села в машину и поехала прямо в офис, чувствуя, как шелк рубашки трется о кожу, напоминая о каждом движении. ‎ ‎Войдя в «Сайгон Моторс», она почувствовала, как на нее обернулись. Рубашка, дорогая, явно не из ее гардероба, ношенная явно не по правилам дресс-кода, не могла остаться незамеченной. Она прошла к себе, глядя прямо перед собой, спину — прямой. ‎ ‎Не прошло и пятнадцати минут, как дверь ее кабинета распахнулась. На пороге стояла Беллатриса. ‎ ‎Ее взгляд, как сканер, мгновенно считал картину: Гермиона за рабочим столом, в ее белой рубашке. Ничто на ее лице не дрогнуло. Ни один мускул. Но воздух в кабинете сгустился и зарядился электричеством. ‎ ‎Она сделала шаг внутрь, закрыла за собой дверь. Звук щелчка прозвучал оглушительно громко. ‎ ‎— Смелый выбор, мисс Грейнджер, — ее голос был тихим и ровным, как лезвие бритвы. — Хотя и не соответствующий дресс-коду. ‎ ‎Гермиона подняла на нее взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, но она не опустила глаза. ‎—Вы сами сказали, я могу ее оставить. Вы не уточнили, что нельзя носить. ‎ ‎Уголок губ Беллатрисы дрогнул на миллиметр. Не в улыбке. В нечто большем — в признании хода. ‎—Действительно, не уточнила. ‎ ‎Она подошла к столу и положила перед Гермионой папку. ‎—Новые данные по сингапурскому рынку. К концу дня. ‎ ‎Их пальцы не соприкоснулись. Но Беллатриса не уходила. Она стояла и смотрела на Гермиону. Ее взгляд скользнул по воротнику рубашки, по складкам на рукавах. ‎ ‎— Она сидит на вас иначе, — наконец произнесла она, и в ее голосе прозвучала та самая, опасная задумчивость. — Чем тогда. ‎ ‎И, развернувшись, она вышла. Но этот взгляд, полный переоценки, и та фраза висели в воздухе долго после ее ухода. ‎ ‎Гермиона выдохнула. Руки дрожали. Она не выиграла битву. Но она ее не проиграла. Она заявила о своем праве на свою версию их общей истории. И Беллатриса это признала. ‎ ‎Прикоснувшись к шелковому рукаву, Гермиона поняла, что надела сегодня не рубашку. Надела доспехи. И впервые за долгое время почувствовала себя в них защищенной. ‎ ‎Последние лучи заходящего солнца давно погасли за панорамными окнами, окрасив небо в цвет синевы. В офисе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом серверов и шелестом бумаг под пальцами Гермионы. Она сидела, сгорбившись над столом, и сводила последние цифры. Задание было сложным, кропотливым, но она довела его до конца, до последней точки, до последней формулы. Она знала, что в своем кабинете, за тяжелой дверью, ждет она. Та самая, чье молчание было громче любого окрика. ‎ ‎Собрав распечатанные отчеты в идеальную стопку, Гермиона направилась к ее кабинету. По темному, пустому коридору ее шаги отдавались эхом. Она не стала стучать. Мягко нажала на ручку и вошла внутрь. ‎ ‎Беллатриса сидела за своим столом в луне света от настольной лампы, отбрасывающей длинные, резкие тени. Она не выглядела удивленной. ‎ ‎— Закончила, — тихо сказала Гермиона, останавливаясь перед массивным столом. ‎ ‎— Я вижу, — голос Беллатрисы был низким, он плыл в тишине кабинета, наполняя его. ‎ ‎Гермиона протянула папку. И в этот момент, когда их пальцы должны были коснуться холодной обложки, Беллатриса сделала иначе. Она медленно, почти невесомо, провела кончиками своих пальцев по тыльной стороне ладони Гермионы. Прикосновение было мимолетным, но от него по коже побежал электрический разряд, жгучий и нестерпимо знакомый. ‎ ‎Затем Беллатриса поднялась. Ее движения были плавными, как у хищницы, покидающей логово. Она обошла стол, и пространство между ними сжалось до нескольких сантиметров. Гермиона замерла, сердце заколотилось в висках, оглушая ее. ‎ ‎Холодные, ухоженные пальцы коснулись ее подбородка, мягко, но неоспоримо заставив поднять голову. Гермиона оказалась в плену у этого темного, нечитаемого взгляда. ‎ ‎— Эта рубашка... — Беллатриса произнесла слова тихо, ее губы были так близко, что Гермиона чувствовала их движение в воздухе. — На тебе она сидит неидеально. Слишком свободно на плечах. Слишком длинные рукава. ‎ ‎Она сделала паузу, ее палец все еще лежал на подбородке Гермионы, а взгляд скользнул вниз, по шелковой ткани, будто изучая каждую складку. ‎ ‎— Но в этой неидеальности, — ее голос стал еще тише, интимнее, — есть своя... раздражающая притягательность. Как будто ты примеряешь чужую кожу и делаешь ее своей. Опасно. И от этого... чертовски сексуально. ‎ ‎Эти слова повисли в воздухе, густые и тяжелые, как сам запах «Lost Cherry», что исходил от нее. Это не была похвала. Это было признание. Признание в том, что ее вызов был замечен, принят и... оценен. И в этом признании было куда больше власти и подлинности, чем во всей ее прошлой ледяной отстраненности. ‎ ‎Беллатриса наклонилась ближе. Ее дыхание смешалось с дыханием Гермионы, а взгляд, тяжелый и бездонный, приковал ее к месту. Расстояние между ними исчезло, и ее губы коснулись губ Гермионы. ‎ ‎Это не было стремительным захватом, как в пентхаусе. И не было холодной печатью, как в тот раз в кабинете. Этот поцелуй был... вопрошающим. Медленным, глубоким, как будто она вновь искала в ней тот самый отклик, что свел ее с ума тогда. И Гермиона, захлебнувшись нахлынувшими чувствами — обидой, тоской, невыносимой жаждой, — ответила ей. Ее руки поднялись и вцепились в ткань идеального пиджака Беллатрисы, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, чтобы прижать ее ближе, чтобы раствориться в этом моменте и забыть обо всей предыдущей недели боли. ‎ ‎Когда их губы наконец разомкнулись, в тишине кабинета стояло лишь их прерывистое, хриплое дыхание. Гермиона, не отпуская ее пиджак, прижала лоб к ее плечу, не в силах смотреть ей в глаза. ‎ ‎— Зачем? — выдохнула она, и ее голос прозвучал сдавленно и беспомощно. — Почему? Почему ты так себя ведешь? То ты отталкиваешь меня, как... как ничего не значащий мусор, то... это. Что тебе от меня нужно, Беллатриса? ‎ ‎Она ждала очередной колкости. Очередного ледяного отпора. Но он не последовал. ‎ ‎Беллатриса не отстранилась. Ее рука поднялась и медленно, почти нерешительно, легла на затылок Гермионы, ее пальцы впутались в пряди волос. ‎ ‎— Я... не знаю, — тихо прозвучал над самым ее ухом голос Беллатрисы. И в нем не было привычной стали. В нем снова была та самая, редкая и оттого такая опасная уязвимость, что обожгла Гермиону в пентхаусе. — Ты вносишь... хаос. В стройную систему. В порядок, который я выстраивала годами. И я не знаю, что с этим делать. ‎ ‎Она сделала паузу, ее пальцы слегка сжали волосы Гермионы. ‎ ‎— Отпустить — кажется невозможным. А позволить себе... — она не договорила, но Гермиона почувствовала, как под ее ладонью, лежащей на спине Беллатрисы, снова забилось то самое, учащенное и неуверенное сердце. — Это пугает. ‎ ‎Это не было оправданием. Это было признанием. Признанием в собственной слабости, в растерянности. И для женщины, чьей второй кожей был тотальный контроль, это признание значило больше, чем любые клятвы. ‎ ‎Гермиона медленно подняла на нее взгляд. Ледяная маска треснула, и сквозь трещины проглядывало что-то живое, теплое и неуверенное. ‎ ‎— Я не хочу быть твоим хаосом, — прошептала Гермиона. — Или твоей слабостью. ‎ ‎Уголки губ Беллатрисы дрогнули в подобии усталой улыбки. ‎ ‎— Слишком поздно, Грейнджер. Слишком поздно. ‎ ‎И в этот раз, когда она снова поцеловала ее, в этом не было ни борьбы за власть, ни желания унизить. Была лишь странная, хрупкая надежда и мучительное осознание того, что против этой хаотичной, неудобной, всепоглощающей связи – обе были бессильны. Они стояли, прижавшись друг к другу в полумраке кабинета, и прошлое недели отчаяния и непонимания медленно таяло под теплом этого нового, хрупкого перемирия. Воздух все еще был наполнен электричеством, но теперь это было напряжение иного рода — не борьбы, а обоюдного страха перед тем, что они только что признали. Беллатриса первой нарушила молчание. Ее пальцы, все еще переплетенные с волосами Гермионы, разжались, и она мягко отвела ее лицо, чтобы встретиться с ней взглядом. — Эта рубашка, — ее голос был низким, но без прежней насмешки. Теперь в нем звучала задумчивость, почти одобрение. — Ты носишь ее не как трофей. Ты носишь ее как доспехи. И, должен признать, — в ее глазах мелькнула та самая опасная искорка, что сводила Гермиону с ума, — они тебе идут. Гермиона чувствовала, как дрожь пробегает по ее спине. Это было не «неплохо для вчерашней студентки». Это было признание равной. Или, по крайней мере, той, кто заслуживает уважения. — Я не хотела войны, — тихо сказала Гермиона, все еще не отпуская лацканы ее пиджака, словно боясь, что та снова отдалится. — Война — единственный язык, который я понимала до тебя, — ответила Беллатриса, и в ее словах прозвучала горькая правда всей ее жизни. Ее рука скользнула с затылка на щеку Гермионы, большой палец провел по ее скуле. — Ты... говоришь на чем-то другом. И это сводит меня с ума. Она отступила на шаг, и Гермиона почувствовала холодок на месте ее прикосновений. — Иди домой, Гермиона, — сказала Беллатриса, и ее тон снова стал чуть более официальным, но в нем уже не было прежней ледяной стены. Это была просьба, а не приказ. — Завтра... завтра будет новый день. Гермиона кивнула, понимая, что это все, что она может получить сейчас. Прогресс. Признание. Шаг вперед от враждебности к чему-то более сложному и опасному. — А ты? — спросила она, задерживаясь у двери. Беллатриса уже повернулась к окну, к ночному городу, который лежал у ее ног. — У меня еще есть работа, — ее профиль в свете луны казался высеченным из камня, но теперь Гермиона знала — под этим камнем билось живое, уязвимое сердце. — И кое-что... над чем нужно подумать. Гермиона вышла, закрыв за собой дверь. В опустевшем коридоре она прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. Внутри нее все еще бушевала буря — остатки обиды, щемящая надежда и острый, пронзительный страх. Она посмотрела на рукав белой рубашки, который теперь казался ей не доспехами, а знаменем. Знаменем хрупкого перемирия в войне, которая, возможно, только начиналась. Но теперь она знала, что сражается не с бесчувственным противником, а с женщиной, которая, как и она, была напугана, сбита с толку и не знала правил этой новой, странной игры, в которую они обе оказались втянуты. Завтра будет новый день. И он принесет с собой новые вызовы. Но теперь у Гермионы была не только ярость, но и та крошечная, драгоценная искра понимания, которая могла бы стать началом чего-то большего. Или концом всего.