Случайность или дверь в новую жизнь

Больше слов не было. Они растворились в тишине пентхауса, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. И тогда что-то щелкнуло. Не в голове, а глубже — на животном, инстинктивном уровне. ‎ ‎Беллатриса поцеловала ее снова, но на этот раз в этом не было вопрошающей нежности Гермионы. Это было обрушение плотины. Голод, так долго сдерживаемый, вырвался наружу. Ее руки, сильные и точные, впились в шелк блузки Гермионы, не срывая его, а прижимая ее к себе так, будто боялись, что та исчезнет. ‎ ‎Они не пошли в спальню. Они рухнули на низкий диван перед панорамным окном, и весь ночной город стал немым свидетелем их падения. Это не была ласка. Это была битва за господство в капитуляции. Беллатриса доминировала, но в каждом ее прикосновении, в каждом укусе, в каждом сдавленном стоне сквозь стиснутые зубы читалась мольба — «не дай мне остановиться, не дай мне подумать». ‎ ‎Она исследовала тело Гермионы не как любовник, а как картограф, впервые наносящий на карту неизведанную, опасную территорию. Ее пальцы запоминали каждый изгиб, каждую родинку, каждый вздох, будто пытаясь вобрать в себя саму суть этой девушки, которая осмелилась увидеть ее настоящую. ‎ ‎Гермиона отвечала ей с той же яростью. Она не была пассивной. Она впивалась пальцами в ее идеальную прическу, распуская черные кудри, царапала ногтями дорогую ткань ее платья, открывая кожу, которая пахла властью и «Lost Cherry». Она принимала ее всю — и яростную властность, и ту долю секунды, когда та зажмуривалась, прижимаясь лбом к ее плечу, словно ища защиты от самой себя. ‎ ‎Пальцы Гермионы скользили по безупречной коже Беллатрисы, срывая с нее остатки одежды. И когда ее рука опустилась ниже, коснувшись напряженного, влажного тепла, она почувствовала, как все тело Беллатрисы вздрагивает. Гермиона вошла в нее осторожно, но решительно. Один палец, встречая тугое, пылкое сопротивление. ‎ ‎И тогда случилось невероятное. Из груди Беллатрисы вырвался стон. Не сдавленный, не тихий. Громкий, низкий, животный вопль, который, казалось, разорвал саму ткань ее контролируемой реальности. ‎ ‎Ободренная, Гермиона углубила движение. Ее палец скользил внутрь с методичной настойчивостью, исследуя каждую складку, каждую трепетную реакцию тела, которое никогда никому не принадлежало так полно. Она почувствовала, как внутренние мышцы Беллатрисы судорожно сжались вокруг ее пальца, а затем, с новым, более глубоким стоном, откликнулись пульсирующей волной. Гермиона добавила второй палец, растягивая, наполняя, и это вызвало новый виток стонов. Ее запястье работало в ритме этого древнего танца — уверенные, ввинчивающиеся движения, находящие точки, заставлявшие Беллатрису выгибаться, ее бедра сами двигались навстречу, ее пальцы впивались в плечи девушки, притягивая ее ближе, глубже, требуя большего. ‎ ‎Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Она позволяла Гермионе видеть, слышать, чувствовать ее абсолютно беззащитной. Ее стоны становились все громче, отчаяннее, сливаясь в сплошной поток признания. ‎ ‎И тогда Гермиона нашла его — тот ритм, то место, тот угол, который свел все воедино. Ее пальцы двигались быстрее, глубже, безжалостнее, точно зная, куда и как надавить. Она чувствовала, как тело под ней натягивается, как тетива, видела, как глаза Беллатрисы, полные шока и немого вопля, закатились. ‎ ‎Волна нарастала, неотвратимая и сокрушительная. И когда она обрушилась, это был не просто стон. Это был рык. Низкий, хриплый, вырвавшийся из самой глубины ее существа, рвущий горло звук торжества и полного саморазрушения. Ее тело содрогнулось в серии мощных, непроизвольных конвульсий, плотно сжимаясь вокруг пальцев Гермионы, а потом обмякло, разбитое и прекрасное в своей абсолютной уязвимости. ‎ ‎Наступила тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь их прерывистыми, хриплыми вздохами. Они лежали сплетенные, кожа к коже их сердца всё ещё отстукивали безумный ритм. ‎ ‎И в этот миг совершенной, хрупкой близости Гермиона почувствовала, как тело Беллатрисы под ней напряглось. ‎ ‎Это было едва уловимо. Легкое замирание. Почти неосязаемое отдаление. ‎ ‎Беллатриса не оттолкнула ее. Она просто... застыла. Ее дыхание, секунду назад горячее и неровное у шеи Гермионы, выровнялось, стало глубже и холоднее. Ее рука, которая только что с такой силой впивалась в ее бедро, теперь лежала расслабленно, почти отстраненно. ‎ ‎Гермиона приподнялась на локте, чтобы взглянуть на нее. Глаза Беллатрисы были открыты, но они смотрели не на нее. Они были устремлены в темноту за стеклом, в огни города, и в них снова, как броня, нарастала та самая ледяная стена, которую Гермионе стоило таких усилий разрушить. ‎ ‎— Беллатриса? — тихо позвала она. ‎ ‎Та медленно перевела на нее взгляд. Он был тяжелым, аналитическим. В нем не было ни злости, ни стыда. Была... переоценка. Быстрая, безжалостная переоценка только что произошедшего. ‎ ‎— Я закажу машину, — произнесла Беллатриса. Ее голос снова был ровным и безразличным, как в офисе. В нем не дрогнуло ни единой нотки. ‎ ‎Она мягко, но неуклонно высвободилась из их объятий, поднялась с дивана и, не глядя на Гермиону, накинула свой халат, запахнув его так, будто облачалась в доспехи. Ее движения были выверенными, экономичными. Никаких следов минувшей страсти. ‎ ‎Гермиона сидела, прикрывшись скомканным пледом, чувствуя, как тепло их тел быстро рассеивается в стерильном воздухе пентхауса. Она чувствовала себя обнаженной не только физически. Она чувствовала себя... использованной. Не в грубом смысле, а в каком-то более глубоком. Как будто она была ключом, который открыл запретную дверь, и теперь, когда дверь распахнута, ключ больше не нужен. ‎ ‎Беллатриса поговорила с кем-то по домофону, отдавая распоряжения тихим, неуязвимым тоном. Потом она повернулась к Гермионе, скрестив руки на груди. ‎ ‎— Тебя отвезут домой, — заявила она. Это не было предложением. ‎ ‎— Почему? — выдохнула Гермиона, и ее голос прозвучал слабее, чем она хотела. — Что случилось? ‎ ‎— Ничего не случилось, — парировала Беллатриса, ее взгляд скользнул по Гермионе, будто оценивая актив на предмет повреждений. — Процесс завершен. Эмоциональный всплеск исчерпан. Дальнейшее пребывание здесь нерационально. ‎ ‎Эмоциональный всплеск. Нерационально. Слова резанули, как стекло. ‎ ‎— Так это всего лишь... процесс? — Гермиона встала, сжимая плед в белых костяшках пальцев. — Очистка данных? А я что, просто инструмент для твоего... эмоционального апгрейда? ‎ ‎В глазах Беллатрисы мелькнула искорка чего-то — раздражения? Нетерпения? — но тут же погасла. ‎ ‎— Не будь мелодраматичной, Гермиона. Ты сама этого хотела. Ты получила. Теперь пора возвращаться к реальности. ‎ ‎Она произнесла это так, будто они только что провели сверхурочные совещание, а не делили друг с другом самые сокровенные моменты. ‎ ‎Гермиона поняла, что любые слова сейчас бесполезны. Беллатриса снова ушла в свою крепость, и подъемный мост был поднят. Гнев, обида и боль подступили комом к горлу, но она не позволила им вырваться наружу. Она не даст ей этого удовольствия. ‎ ‎Молча, с ледяным спокойствием, которое она у нее же и научилась, Гермиона стала одеваться. Каждое движение было выверенным, каждое застегивание пуговицы — жестом самообладания. Она чувствовала на себе взгляд Беллатрисы, тяжелый и оценивающий. ‎ ‎Когда она была готова, она повернулась к ней у выхода. ‎ ‎— Ты боишься, — тихо сказала Гермиона, глядя прямо в те темные, ничего не выражающие глаза. — Не контроля. Ты боишься того, что я могу заставить тебя чувствовать. И этот твой уход — не сила. Это трусость. ‎ ‎Она не стала ждать ответа. Развернулась и вышла в лифт. Когда двери закрылись, отделяя ее от Беллатрисы и ее пентхауса, она прислонилась к стене, и все ее тело затряслось от выброса адреналина и горького разочарования. ‎ ‎Внизу ее ждала машина. Та самая, что привезла ее несколько часов назад, полную надежд и предвкушения. ‎ ‎Цикл начался. Фаза «Рая» была ослепительной и короткой. Теперь наступала фаза «Самоуничтожения». И Гермиона поняла, что стоит в самом начале долгой, изматывающей войны, где главным полем битвы будет не корпоративный мир, а душа самой Беллатрисы Блэк. И она не была уверена, готова ли к этому. Но отступать было уже некуда. ‎ ‎Воскресное утро ворвалось в студию Гермионы не солнечным светом, а резким, безжалостным ударом в виски. Она открыла глаза, и первым ощущением была не усталость, а оглушительная тишина. Тишина, которую нарушал лишь гулкий стук собственного сердца и назойливый эхо-ритм вчерашней ночи. ‎ ‎Она лежала неподвижно, уставившись в потолок, и позволила воспоминаниям накатиться волной. Не целостной картиной, а обрывками, каждый из которых жалил по-своему. ‎ ‎Вспышка. Громкий, хриплый рык Беллатрисы, рвущийся из ее горла. Звук, который, казалось, сотрясал самые основы ее существа. ‎Вспышка.Ощущение ее влажного, пульсирующего тела вокруг ее пальцев, судорожно сжимающегося в пике наслаждения. ‎Вспышка.А потом... лед. Мгновенное, безжалостное отдаление. Взгляд, устремленный в окно, полный не переосмысления, а... расчета. «Процесс завершен». ‎ ‎Слова висели в воздухе ее комнаты, отравляя его. Процесс. Эмоциональный всплеск. Нерационально. ‎ ‎Гермиона села на кровати, охватив голову руками. Вчерашняя ярость и холодное достоинство, с которым она ушла, испарились, оставив после себя горький осадок стыда и унижения. Она чувствовала себя использованной в самом буквальном смысле. Не как любовница, а как живой, дышащий инструмент для эмоциональной разрядки. Как дорогая, функциональная секс-игрушка, которую достают с полки, чтобы снять напряжение, а потом убирают обратно, когда необходимость в ней миновала. ‎ ‎«Что это было?» — этот вопрос застрял в горле, превратившись в физическую боль. Это была не просто близость, не просто страсть. Она видела, чувствовала ту абсолютную капитуляцию Беллатрисы. Та не просто кончила; она разлетелась на осколки у нее на глазах, позволила себе быть абсолютно голой, беззащитной, настоящей. Этот рык... он не мог быть фальшивым. Он шел из такого темного, заповедного места, куда даже Беллатриса, вероятно, боялась заглядывать. ‎ ‎Так почему же через пять минут это превратилось в «нерациональное пребывание»? ‎ ‎Она встала, и ее ноги сами понесли ее на кухню. Механически она поставила чайник, но когда он закипел, она просто смотрела на клубы пара, не в силах сделать ни глотка. Ее тело помнило все. Помнило прикосновения, запах ее кожи, смешанный с «Lost Cherry», вкус ее губ. И эта память вступала в мучительное противоречие с тем, что последовало потом. ‎ ‎Она взяла телефон. Экран был чист. Ни звонков, ни сообщений. Никакого «Как ты?», никакого «Прости». Абсолютная тишина. Та самая, что была после ее ухода из пентхауса. И эта тишина кричала громче любых слов. Она кричала: «Ты — ничто. Вчерашний инцидент исчерпан». ‎ ‎Гермиона попыталась заняться учебой, открыла конспект по макроэкономике. Но буквы сливались в абсурдные узоры, напоминающие то изгиб спины Беллатрисы, то строгие складки на ее халате, когда она его запахнула. Она попыталась убраться, но каждое движение возвращало ее к тому, как она сама одевалась под ее тяжелым, оценивающим взглядом. ‎ ‎Весь день прошел в этом хаосе. Она металась по квартире, пытаясь найти точку опоры, но ее мир, только что обретший новую, пугающую ось, снова закружился в водовороте. Вопросы, на которые не было ответов, грызли ее изнутри. ‎ ‎Было ли это для нее всегда лишь «процессом»? ‎Видела ли она в ней с самого начала лишь удобный объект для снятия стресса? ‎Или... она действительно испугалась? Испугалась той силы чувств, которые Гермиона вызвала в ней? ‎ ‎Эта мысль заставила ее замереть. Возможно, ее уход — это не отрицание значимости произошедшего. Возможно, это была паническая реакция на чрезмерную значимость. Возможно, своим рыком и последующей ледяной маской Беллатриса пыталась не столько унизить ее, сколько отгородиться от собственной уязвимости, которую та ей показала. ‎ ‎Но какая разница? Результат-то один. Ее вышвырнули из того пентхауса, как отработанный материал. ‎ ‎К вечеру ее охватила апатия. Она сидела на полу, прислонившись к дивану, и смотрела в стену. Гнев прошел, обида выгорела, осталась только тяжелая, свинцовая усталость и осознание полной беспомощности. Она не могла позвонить ей. Не могла потребовать объяснений. Любой ее шаг был бы воспринят как слабость, как подтверждение ее эмоциональной вовлеченности, которую Беллатриса так презирала. ‎ ‎В понедельник, в первый из двух дней, отделявших ее от неизбежной встречи в среду, стал днем тихого безумия. Гермиона попыталась заняться учебой, но конспекты были испещрены навязчивыми вопросами. Она открыла лекцию по экономике, а перед глазами вставала холодная маска на лице Беллатрисы. Она пыталась анализировать кейс, а мозг выдавал единственный вопрос: «Что она почувствовала, когда закричала? Было ли это для нее хоть на секунду реальным?» ‎ ‎Она вышла на улицу, надеясь, что свежий воздух прочистит голову. Но каждый проехавший мимо серебристый автомобиль заставлял ее сердце бешено колотиться. Каждая женщина с темными волосами, мелькнувшая в толпе, на мгновение казалась ей. Она вернулась домой разбитой, поняв, что бежит от тени, которая поселилась внутри нее. ‎ ‎Во вторник, второй день ожидания был еще хуже. Если понедельник был днем хаотичных мыслей, то вторник стал днем тяжелого, липкого страха. Страха перед средой. Перед тем, как она войдет в офис и увидит ее. Что будет в ее глазах? Прежняя холодная отстраненность? Насмешка? Или, что было бы самым мучительным, — полное, абсолютное безразличие, как будто ничего и не было? ‎ ‎Гермиона провела этот день, как в аквариуме с густым, вязким сиропом. Время тянулось невыносимо медленно. Она перестала бороться с мыслями, позволив им кружить в голове бесконечной каруселью. Она снова и снова переживала ту ночь, выискивая малейшие зацепки, знаки, которые могла упустить. Мимолетную дрожь в руке? Задержку взгляда? Что-то, что могло бы оправдать ту ледяную расправу, что последовала за огнем. ‎ ‎К вечеру вторника ее охватила апатия. Она сидела на диване, прислонившись головой к стене, и смотрела в пространство перед собой. Гнев прошел, обида выгорела, осталась только тяжёлая усталость и осознание полной беспомощности. Эти два дня — понедельник и вторник — стали для нее чистилищем. Промежутком между раем самообмана и адом предстоящей реальности. ‎ ‎Завтра была среда. Работа. Они увидятся. И Гермиона понятия не имела, как ей смотреть в те глаза, которые видели ее на пике наслаждения, а потом отстранились, как от неодушевленного предмета. ‎ ‎Она закрыла глаза. Внутри нее бушевала война между унижением и странной, извращенной надеждой. Потому что если это действительно была паника, а не холодный расчет... то это значило, что подо льдом все еще тлеет огонь. ‎ ‎И это делало предстоящую среду не просто невыносимой, а смертельно опасной. ‎ ‎Среда встретила Гермиону хмурым небом и давящей тяжестью в груди. Два дня мучительного ожидания превратились в камень на дне желудка. Она почти не спала, а когда проваливалась в короткие забытья, ее будил эхо-образ — то огненный, то ледяной — Беллатрисы Блэк. ‎ ‎В университете она поймала на себе взгляд Джинни, полный немого вопроса. Та, видимо, прочитала на ее лице все, что нужно, потому что, не говоря ни слова, схватила ее за локоть и потащила в пустую аудиторию на третьем этаже, захлопнув дверь. ‎ ‎— Ну, — выдохнула Джинни, прислонившись к стене и скрестив руки. — Похоже, тебя провезли через все круги ада. Говори. ‎ ‎И Гермиона заговорила. Тихо, сбивчиво, опуская самые откровенные физические детали, но не скрывая ни капли психологической наготы. Она рассказала о пентхаусе. О том, как Беллатриса позволила себе быть настоящей — уязвимой, громкой, сокрушенной. О том рыке, который, казалось, выворачивал душу наизнанку. ‎ ‎— Она... разбилась, Джин, — прошептала Гермиона, глядя в пол. — Прямо у меня на глазах. Я это видела. Чувствовала. ‎ ‎А потом она рассказала о ледяном финале. Слова «процесс завершен» прозвучали в тишине аудитории как приговор. ‎ ‎— И ты просто... ушла? — спросила Джинни, ее глаза были круглыми от смеси шока и ярости. ‎ ‎— А что мне оставалось? Умолять? — голос Гермионы дрогнул. — Она смотрела на меня, как на отработанный материал. Я не могла... ‎ ‎Джинни провела рукой по волосам. ‎—Черт возьми, Гермиона. Это... это даже не жестокость. Это какая-то... инопланетная бесчувственность. Сначала использовать тебя как живущую флешку для сброса эмоций, а потом выдернуть и отформатировать взглядом. ‎ ‎— Но это не было бесчувственностью! — вдруг вырвалось у Гермионы, и она сама удивилась своей реакции. — В этом-то и ужас! Это была паника. Она так сильно испугалась того, что произошло, того, что она позволила себе почувствовать, что ей пришлось все это немедленно уничтожить. Вместе со мной. ‎ ‎Джинни внимательно посмотрела на нее. ‎—И от этой мысли тебе легче? ‎ ‎— Нет, — честно ответила Гермиона. — От этого еще страшнее. Потому что если бы она просто была стервой, все было бы просто. А так... Я не знаю, чего ждать. Как она будет себя вести сегодня. ‎ ‎Разговор был прерван звонком на пару. Выходя из аудитории, они погрузились в гулкий поток студентов. И тут Гермиона не могла не заметить — все вокруг говорили об одном. ‎ ‎— ...говорят, он лично советовал министру финансов... ‎—...а внешность просто бомба, я видела старое фото в интернете... ‎—...и представляешь, он выбрал именно наш факультет для чтения лекций! ‎ ‎— О чем все? — спросила Гермиона, с трудом возвращаясь к реальности. ‎ ‎— О Малфое, о ком же еще, — отозвалась Джинни, пробираясь к своей парте. — Люциус Малфой. Тот самый новый преподаватель по политологии. Его лекция назначена на следующую среду, и это уже стало главным событием семестра. Все только и говорят о его связях, уме и ледяном обаянии. ‎ ‎Гермиона кивнула, лишь краем уха воспринимая информацию. Ее мир сузился до размеров офиса «Сайгон Моторс», до женщины, которая ждала ее там. Слухи о каком-то блестящем преподавателе казались ей сейчас таким далеким, незначительным шумом. ‎ ‎Она села за парту, но лекция прошла мимо нее. Перед ее внутренним взором стояло лишь одно лицо. И единственным вопросом, который имел значение, был: что ждет ее через несколько часов? Признание? Отрицание? Или та же ледяная стена, что заставит ее усомниться, не привиделось ли ей все это в бреду? ‎ ‎Предстоящая встреча с Беллатрисой затмевала все, даже тень таинственного Люциуса Малфоя. Ей предстояло снова столкнуться с женщиной, которая была для нее и раем, и адом, и она не была готова ни к одному из этих вариантов. ‎ ‎Пара закончилась, но тревога в груди Гермионы лишь сгустилась. Каждый шаг по направлению к выходу из университета казался шагом на эшафот. Джинни, идя рядом, бросала на нее тревожные взгляды. ‎ ‎— Ты уверена, что хочешь туда идти? — наконец не выдержала она. — Может, возьмешь день отгула? Скажешь, что не оправилась после болезни. ‎ ‎— И что это изменит? — горько усмехнулась Гермиона. — Отсрочит на день? Она воспримет это как слабость. Нет. Лучше уж встретить это лицом к лицу. Узнать, на что мне рассчитывать. ‎ ‎Они вышли на улицу. Светлое, но безрадостное небо давило на город. ‎ ‎— Ладно, — Джинни сжала ее руку. — Но как только выйдешь оттуда — сразу звони. Неважно, во сколько. Я буду на телефоне. ‎ ‎Гермиона кивнула, словно благословляемая на казнь. Они расстались, и она пошла к своей машине, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеют ноги. ‎ ‎Дорога в офис была похожа на путешествие в замедленной съемке. Она вела машину, цепляясь взглядом за привычные улицы, словно пытаясь ухватиться за последние крупицы нормальной жизни. В голове проносились обрывки диалогов, которые могут произойти. ‎ ‎«Мисс Блэк ждет вас в кабинете». ‎Холодный кивок через стол. «Отчеты за прошлую неделю?» ‎Или... ничего. Абсолютно ничего, как будто той ночи просто не существовало. ‎ ‎Последний вариант пугал больше всего. ‎ ‎Она припарковалась, поднялась на лифте. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в гробовой тишине кабины. Когда двери разъехались на ее этаже, ее встретил знакомый стерильный воздух, пахнущий деньгами, кофе и едва уловимым, но вездесущим ароматом «Lost Cherry». ‎ ‎Сделав глубокий вдох, она направилась к своему кабинету. По пути она заметила, как на нее косится одна из ассистенток. Или ей показалось? Нет, взгляд был слишком цепким. «Она знает? Все знают?» — пронеслось в голове параноидальной мыслью. Беллатриса могла сказать что угодно. Или ее собственная неуверенность была так очевидна? ‎ ‎Она зашла в свой кабинет, бросила сумку на стол и прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Ей нужно было собраться. Быть профессионалом. Холодной. Неуязвимой. Как она. ‎ ‎Не прошло и десяти минут, как дверь распахнулась. На пороге стояла Алекса. Ее лицо, как всегда, было маской бесстрастия. ‎ ‎— Мисс Блэк просит вас к себе, — сообщила она. — С отчетами по азиатскому рынку. ‎ ‎Гермиона кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее ладони мгновенно стали влажными. «С отчетами». Деловое поручение. Никаких намеков. Никаких упоминаний. ‎ ‎Она взяла папку с готовыми отчетами — они и правда были у нее готовы, работа в эти два дня хоть как-то отвлекала — и пошла по коридору. Каждый шаг отдавался в висках. Вот он, тот самый кабинет. Дверь, за которой ее ждет... кто? Любовница? Начальница? Незнакомка? ‎ ‎Она постучала, сердце замерло. ‎ ‎— Войдите. ‎ ‎Голос был таким же, как всегда. Низким, бархатным, абсолютно контролируемым. ‎ ‎Гермиона вошла. Беллатриса сидела за своим массивным столом, уткнувшись в планшет. На ней был строгий темно-синий костюм, волосы убраны в безупречную укладку. Она подняла глаза. ‎ ‎Их взгляды встретились. ‎ ‎В этих темных глазах не было ни злорадства, ни смущения, ни тепла. Не было даже тени того хаоса, что бушевал там несколько дней назад. Была лишь абсолютная, непробиваемая стена. Взгляд начальницы, смотрящей на ценного, но все же подчиненного сотрудника. ‎ ‎— Отчеты, — произнесла Гермиона, голос прозвучал чуть хрипло. Она протянула папку. ‎ ‎Беллатриса взяла ее, их пальцы не соприкоснулись. Она открыла папку, бегло просмотрела первые страницы. ‎ ‎— Хорошо, — она отложила ее в сторону. — К десяти утра в пятницу жду финальную версию презентации для совета директоров. Можете идти. ‎ ‎Все. Больше ничего. Ни одного лишнего слова. Ни одного намека. ‎ ‎Гермиона стояла, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Это было хуже, чем крик, хуже, чем упреки. Это было полное, тотальное стирание. Та ночь была вычеркнута. Аннулирована. ‎ ‎— Я... — она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. ‎ ‎Беллатриса снова подняла на нее взгляд, и в нем промелькнуло легкое нетерпение. ‎ ‎— У вас есть вопросы по задаче, мисс Грейнджер? ‎ ‎Мисс Грейнджер. Не «Гермиона». Даже не «Грейнджер» без обращения. Формальная, непреодолимая дистанция. ‎ ‎— Нет, — прошептала Гермиона. — Никаких вопросов. ‎ ‎— Тогда не задерживайтесь. У нас всех много работы. ‎ ‎Отвернувшись, Беллатриса снова погрузилась в планшет, ясно давая понять, что разговор окончен. ‎ ‎Гермиона вышла из кабинета, чувствуя себя так, будто ее только что хлестнули по лицу. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, окончательно отсекая ее от той женщины, которую она видела в пентхаусе. ‎ ‎Она вернулась к себе, опустилась в кресло и уставилась в стену. Внутри было пусто и холодно. Не осталось ни гнева, ни надежды. Только леденящее осознание: для Беллатрисы Блэк та ночь действительно была всего лишь «процессом». И процесс этот был завершен. ‎ ‎Но для Гермионы все только начиналось. Начиналась борьба за то, чтобы выжить в этой новой, жестокой реальности, где женщина, разбившая ее сердце, сидела в двадцати метрах от нее и диктовала правила их общего будущего. И первым правилом было: «Ничего не было». ‎