Наследие полукровки

«Наследие полукровки» 14 глава Я вылетел из этого проклятого домика, распахнув дверь так, что та ударилась о стену с грохотом. Ноги несли меня вперед, по склону, к берегу, вниз, прочь от этого вранья, от этого дикого недоверия, от его… рук на моей шее. Чёрт. Я сжал кулаки, пальцы до побелевших костяшек. Щеки жгло, в груди клокотало. Он смотрел на меня как на предателя. Как на убийцу. Как будто я лично приказал выколоть глаза этому мальчику. Как будто я сам держал клинок. Чёрт. — Придурок, — прошипел я себе под нос. — Тупой, упёртый ублюдок... Позади слышались шаги, быстрые. И прежде чем я успел уйти дальше по песку, Эразм догнал меня. Схватил за руку. — Лаэрт, стой, пожалуйста! — голос был сдержанный, мягкий, как будто пытался удержать шторм. Я резко обернулся, вырываясь. — Отпусти, — процедил я. — Не трогай меня. — Ты не понимаешь - Грейн... Он не... — Нет, Эразм, это ты не понимаешь! — сорвался я, вскинув голову. — Вы все! Вы думаете, я такой, как они! Да чтоб вас! Он шагнул ближе. — Я знаю, что ты не такой...— тихо, почти шёпотом. — Иначе я бы тебя не привёл. — Тогда почему мне плюют в лицо?! — зарычал я. — Почему он держал меня за предателя?! За подлого, лживого ублюдка?! Я тяжело дышал. Слова горели на языке. Хотелось кричать. Хотелось ударить. Хотелось бежать. — Я пришёл с открытым сердцем! — продолжал я. — Я пришёл — и мне чуть не свернули шею! Эразм смотрел. Тихо. Спокойно. — Ты пришёл — и остался, — сказал он. — А это уже больше, чем делает большинство. И почему-то эти слова били сильнее, чем всё остальное. Я сжал зубы. Обернулся к морю. Солнце отражалось в воде — ослепительно, как раскаленное серебро. Я молчал. Я дышал. Я дрожал от злости. От унижения. От бессилия. А Эразм… просто стоял рядом. Не уходил. Даже когда я молчал. Даже когда я весь был — как лезвие. — Вернёмся? — осторожно предложил Эразм, тихо, почти умоляюще, будто боялся спугнуть меня окончательно. — Грейн… он остынет. Данте в порядке. Мы... мы ведь просто не так начали, понимаешь? Я медленно обернулся, глядя на него исподлобья. Слова его были мягкие, добрые. Слишком добрые. Меня от них еще больше трясло. — Вернуться? — зло повторил я. — Ты рехнулся? После того, как он вцепился мне в горло?! Он хотел что-то возразить, но я не дал. — Ты сам видел, Эразм! — выплюнул я. — Как он смотрел на меня, будто я тварь! Ты привёл меня, а он едва не убил! Эразм шагнул ближе, но я отступил. Злость бурлила. Она распирала меня изнутри, и я больше не мог ее держать. — Ты… ты сам кто, а? — бросил я, яд на языке, острый и обжигающий. — Ты, полукровка, мечущийся между мирами! Ни здесь, ни там. Не друг. Не свой. Не чистокровный. Не низший. Просто… что-то! Эразм застыл. Но я продолжал. — Смотрю на тебя — и вижу позор. Бесполезного шута, вечно с этой своей дурацкой улыбкой. У тебя ничего своего нет. Ни рода. Ни чести. Ни даже страны! Он не отступал. Он не шевелился. Он смотрел прямо в меня. Тихо. Без ненависти. Без ярости. — Ты просто… жалкий! — добил я, на последнем выдохе. — Жалкий, грязный… ничей! И тут он… Он просто шагнул вперёд и обнял меня. Словно я не шипел ядом. Словно я не пытался его ранить. Словно я — не чудовище. — Хватит, — прошептал он у меня у виска. Его руки были тёплыми. Надежными. — Ты можешь говорить что угодно, Лаэрт. Можешь кричать, можешь злиться… но я знаю, что ты не про это. Я задрожал. Не от ветра. А от того, что во мне всё сломалось. — Ты просто испуган, — добавил он. — И я рядом. Я всё равно рядом. Я сжал кулаки. Я не мог дышать. Я не мог понять, зачем он всё ещё держит меня. После всего. После моих слов. После моих плевков. Но он не отпускал. И это было хуже всего. Потому что я понял — я больше не могу быть прежним. Я стоял, замерев в его руках, как зверёныш, загнанный в угол. Меня колотило от ярости, стыда и… чего-то, что я не хотел признавать. Я ненавидел это. Ненавидел его доброту. Ненавидел, что он не ударил меня в ответ. Что он не ушёл. Я медленно поднял руки… и ткнул кулаками ему в грудь. Раз. Потом ещё. И ещё. С каждым ударом — слабее. Пока это не стало похоже на жалкие попытки оттолкнуть. Он просто стоял и держал меня. Без слов. Без упреков. — Почему ты не злишься?.. — прохрипел я. — Почему ты не ушёл?! Он отстранился совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы я увидел его лицо. В его глазах не было обиды. Только мягкая, почти невыносимая жалость и понимание. — Потому что я тебя знаю, — тихо сказал он. — Я знаю, что ты не из тех, кто смеётся над слабым. Я знаю, что ты не из тех, кто вцепится в горло мальчишке за цвет глаз. Ты просто… не привык, что тебе не нужно быть на страже. Что рядом — не враг. Я смотрел на него, и всё внутри меня сжималось. Он был прав. Я устал. Я… всегда был на страже. Всегда кого-то играл. Всегда доказывал. Всегда знал, что стоит мне дать слабину — и всё, конец. А сейчас — впервые — меня держали, не требуя ничего взамен. Я резко опустил голову, чтобы он не видел мои глаза. Не видел, как они покраснели. — …идиот, — прошептал я. — Ты… с ума сошёл. Он хмыкнул. — Ну… за этим ты меня и полюбил, правда? Я вскинул голову, шокированный. Он тут же рассмеялся. — Шучу! Шучу! Не бей! Я оттолкнул его ладонью в плечо, почти машинально. — Иди к чёрту, Эразм… — Уже был. Вернулся. Тут тепло, — улыбнулся он и кивнул в сторону домика. — Пойдём. Грейн остыл. Данте напечет блинов. А я обещаю… Если что — снова встану между вами. Я закрыл глаза на мгновение. Вдох. Выдох. — Только… больше не обнимай меня без предупреждения, ясно? — Есть, Ваше высочество. Но вдруг потянулся и шепнул: — Если только ты сам не попросишь. И снова рассмеялся, убегая к домику, оставив меня на берегу — стоять, кутаясь в свою гордость, которая больше не спасала, а просто мешала дышать. Я остался стоять, глядя ему вслед. Песок хрустел под ногами, ветер трепал волосы, а в груди пульсировало ощущение, будто меня только что разобрали на части и собрали заново. Эразм… Как он это делает? Как разоружает, ломает, и тут же — чинит? Словно я для него не наследник трона, не чистокровный, не символ чего-то там великого, а просто… Я. Я выругался сквозь зубы, провёл рукой по лицу и медленно пошёл обратно к домику. Когда открыл дверь, первое, что услышал — смех. Данте смеялся. Тихо, почти по-детски. Грейн стоял рядом с ним, слегка ссутулившись, но в лице было что-то… расслабленное. Он заметил меня и напрягся. Я тоже. Мы оба ждали, кто первый сорвется. Эразм обернулся с кухни, держа миску с тестом и мукой на носу. — Ну слава богу, — сказал он. — А то я уже думал, ты пошёл топиться. Тебя бы точно запомнили, как самого драматичного чистокровного в истории. — Эразм… — начал я с угрозой в голосе. — Всё, молчу, молчу! — поднял он руки, но при этом улыбался. — Хочешь лопатку? Будешь переворачивать блины. У Данте руки короткие. — У меня не короткие! — обиделся Данте. — Ты метр с кепкой, солнце моё. У тебя всё короткое, — Эразм чмокнул его в макушку, и я заметил, как Данте невольно улыбается. Он светился. Несмотря на всё. Я подошёл ближе. Грейн шаг в сторону. Настороженно. Я посмотрел на него… и не отвел взгляд. — Я не извиняюсь, — сказал я. — Не потому что не должен. А потому что… не умею. Но…я был неправ. Грейн нахмурился. Он явно не ожидал. Но молчал. — С Данте… я перегнул. Я не думал. Я был зол. Не на него. На… — я кивнул в сторону Эразма. — На этого идиота. Но сорвался на ребёнке. И это… Это подло. Повисла тишина. Слишком долгая. Потом Грейн выдохнул. — Сойдёт. — Что? — удивился я. — Я сказал — сойдёт. Для первого раза. Иди жарь блины, чистокровный. А то Данте их сейчас съест сырыми. Я хмыкнул. И впервые… почувствовал, что мне можно остаться. Не как принцу. Не как Лаэрту из Дома Альвов. А просто — Лаэрту. Скоро будет вечер. А потом — возвращение. Но пока… Блины. Смех. И кухня, где никто не смотрит на уши, на родословную, на титулы. Только на то, как ты держишь лопатку. И умеешь ли не сжечь блин. Я подошёл ближе к Эразму, встал рядом, глядя, как он ловко переворачивает блины, и тихо спросил сквозь зубы: — А этот… Грейн… Он вообще собирается извиняться? Эразм усмехнулся, не отрывая взгляда от сковороды: — С рождения у него язык не приручен к таким словам. Он повернулся ко мне и с серьёзным видом добавил: — Он скорее горло себе перережет, чем скажет "прости". А потом фыркнул, не сдержавшись, и расхохотался. — Ты что смеёшься? — буркнул я, прищурившись. — Да просто… — Эразм махнул лопаткой в сторону, — вы два сапога пара. Один — гордый до абсурда, второй — язвительный, как голодный ёж. Я закатил глаза: — Спасибо за комплимент. — Всегда пожалуйста, Ваше Высокочистокровное. Он подмигнул мне, и я еле сдержал улыбку. Как-то… слишком легко всё стало вдруг. Позади — дом, кухня, смех Данте. Впереди — всё тот же мир, где нас с Эразмом бы сожгли за один только разговор. Но сейчас… Было ощущение, будто мы на краю чего-то важного. И чёрт возьми, я даже не был уверен — боюсь я этого, или хочу туда шагнуть. — Данте! Музыку! — вдруг воскликнул Эразм, взмахнув рукой, будто дирижер перед бурей. Данте, смеясь, ловко запрыгнул на подоконник и начал ковыряться в какой-то старой коробке с мерцающими кристаллами и медными проводами. — Сейчас-сейчас! — отозвался он. Прибор щелкнул, раздался треск — и из кристаллической решётки хлынула мелодия. Тёплая, живая. Не то чтобы знакомая — нет. Но такая, что ноги сами хотели в ритм, а сердце — на волю. Я обернулся… и застыл. Эразм танцевал. Да не просто махал руками, как обычно шутят на балах, — он танцевал, как будто музыка была внутри него, а не снаружи. Лёгкие движения, ловкие повороты, и эта заразительная полуулыбка на губах… Он не играл. Не выпендривался. Он просто был собой. Я смотрел на него, и в груди что-то сжалось. Он закружился на пятках, чуть вскинув плечо, а его волосы, спутанные и мягкие, откинулись назад. Чёрт, да у меня дыхание перехватило. Я не знал, что он умеет так. Так жить. Так двигаться. Так не бояться быть собой. Он посмотрел на меня — мельком, но заметил. Я так и стоял. Словно пригвожденный. И впервые… я почувствовал, что не он чужой в моем мире. Я — чужой в его свободе. — Иди сюда! — закричал Эразм, протягивая ко мне руки, как будто вытаскивал из огня. — Я не умею! — буркнул я, отмахиваясь, — И не хочу! Я... не... Но он уже подошёл вплотную. Слишком близко. Слишком тепло. Слишком он. — Не бойся, принц, — прошептал он, ухмыляясь, — Я тебя не съем... хотя... — и внезапно его ладони легли мне на талию, и он прижал своё тело к моему, как будто музыка толкала его вперёд. — Эразм! — взвыл я и оттолкнул его прочь, — Ты с ума сошёл?! Он рассмеялся, запрокинув голову, как будто небо само рассказало ему самую смешную шутку в мире. — Прости-прости! — захохотал он, — Не удержался! Ты такой угрюмый — это было преступление не попробовать! — Ещё одно движение — и ты не попробуешь больше ничего, — процедил я, сжимая кулак. И в ту же секунду моя стихия — холодный порыв, словно ветер с гор — разлетелась по комнате, дрогнули кристаллы на подоконнике. Музыка на миг захлебнулась. — Не испытывай моё терпение, Эразм, — добавил я холодно. — Или этот танец закончится пожаром, только не от страсти. Эразм замер. А потом... медленно, всё ещё смеясь, отступил на шаг, подняв руки вверх. — Как скажешь, ваше высочество. Но я всё равно видел, как его глаза сияли. Словно он всё-таки танцевал — только теперь внутри меня. Я плюхнулся на диван рядом с Грейном, выдохнул тяжело, как после боя, и потёр виски — слишком много всего. Эразм тем временем продолжал кружиться посреди комнаты, закручивая какие-то свои па. Грейн, не отрывая от него взгляда, усмехнулся и тихо бросил: — Танцует, как шлюха на базарной площади. Я хмыкнул, не сдержав ухмылку: — Да... Только не хватает таблички: “деньги в шляпу — любовь по расписанию”. Мы оба коротко расхохотались, и это был первый по-настоящему спокойный момент за всё утро. Грейн всё ещё посматривал на меня краем глаза, будто не ожидал, что я подхвачу шутку. Но я не был из хрустального стекла, каким он меня, видимо, себе представлял. — Ну, хоть что-то у него получается, — пробормотал я уже тише, глядя на Эразма. — Хотя, если бы он вложил столько же усилий в такт и воспитание, сколько в бедра... может, уже был бы принцем. Грейн тихо фыркнул. Между нами повисла какая-то странная тишина. Не враждебная — скорее проверочная. Он будто ждал, сдамся ли я. А я будто доказывал, что умею быть живым, даже после всего. И в этой тишине… Эразм всё так же танцевал. Как будто ему было всё равно, кто смотрит. Данте тихонько вскрикнул — сковорода вспыхнула под блином, и его тонкие пальцы коснулись раскаленного края. Он отдернул руку, пытаясь не заплакать, но мы уже сорвались. Я и Грейн одновременно вскочили с мест, почти синхронно, словно по команде. Я — на шаг вперёд. Он — навстречу. И тут мы замерли, столкнувшись взглядами. Тишина в комнате стала почти зримой. Грейн смотрел на меня исподлобья, чуть прищурившись, но уже без злобы — скорее с растерянным признанием. А я смотрел на него, понимая, что мы оба сорвались не потому что надо... а потому что заботимся. Мелькнуло что-то странное, будто невольная договоренность. Ни один из нас не двинулся первым — будто пытались решить, кто имеет большее право подойти к Данте. И только потом, чуть позже, не выдержал я. Подошёл, опустился на колено и взял руку Данте: — Покажи… Сильно? Он молча кивнул, дрожащими губами пытаясь быть храбрым. Из-за спины уже подошёл и Грейн, быстро вытащив пузырёк с чем-то пахнущим травами. И в тот момент, когда мы оба склонились над одной рукой, я понял, как же по-разному, но одинаково сильно…мы заботимся за этого рыжего мальчишку. — Принц! — радостно выкрикнул Эразм, подскочив ко мне и схватив за руку. — Ваша очередь следить за блинами! — А я? — начал я, но он уже, смеясь, отплясывал к Данте и Грейну, оставив меня... с этой сковородкой и испорченным чувством собственного достоинства. Я стоял, уставившись на блин, как будто это был враг государства. Сковорода угрожающе потрескивала. Масло булькало. А я… Я не умел. Ни жарить блины, ни тем более выглядеть уверенно, когда от меня требовалось что-то столь... обыденное. Но, чёрт побери, я был принцем Альвхейма, и я точно не выглядел как бытовой инвалид. Или старался. Повернул блин. Неуклюже. Он сложился, порвался и выглядел как скомканное письмо отчаяния. Я нервно покосился на Грейна — он как раз аккуратно обвязывал ладонь Данте тканью, склонившись так бережно, будто тот был из фарфора. Никто на меня пока не смотрел. Я выдохнул и попытался перевернуть следующий. Фиаско. Он соскользнул, прилип, задымился. Я начал ненавидеть сковороду. Возможно, даже Эразма. — Ну как ты там, кулинарный герой? — донесся насмешливый голос Эразма из-за спины. — Иди к демонам, — процедил я сквозь зубы, — у меня дипломатический конфликт с тестом. Эразм расхохотался так громко, что Данте чуть не уронил кружку с травяным отваром. — Дипломатический конфликт, говоришь? — Он подошёл ближе, наклоняясь над моей трагедией на сковороде. — Да ты его похоронил без переговоров. — Он первый начал, — буркнул я, глядя на пригоревшее месиво. — Видел, как он зашипел? — Это была реакция. На твоё... вмешательство, — Эразм осторожно отодвинул меня локтем, с лёгкостью взял лопаточку и ловко перевернул следующий блин одним движением. Он получился золотистым, с идеально хрустящими краями. Мерзавец. Я прислонился к столешнице, скрестив руки на груди. — Так вот ты какой, предатель крови. — усмехнулся я. — Танцуешь как бродяга, готовишь как... повар в имперском дворце. — Ещё скажи — целуюсь как изгой, — хмыкнул он, краем глаза бросив в меня искру. Я резко посмотрел на него, приподняв бровь, но промолчал. Он снова улыбнулся — без своей обычной дерзости, мягко. Слишком мягко. И это почему-то раздражало ещё сильнее. — Ты чего замер? — услышал я вдруг голос Грейна. Он стоял, опершись на дверной косяк, пока Данте убирал остатки бинтов. Вид у него был усталый, но спокойный. — Просто наблюдаю, как ваш Эразм устраивает переворот в кухне, — буркнул я, отвернувшись. — Через блины. — Только не говори, что он тебе нравится, — фыркнул Грейн, проходя мимо. — У тебя слишком знатный вкус для такой бесполезной фигуры. — Он мне не нравится, — бросил я, может, чуть слишком быстро. — Я просто... Эразм в этот момент обернулся и снова ловко перевернул блин, совершенно не слушая наш разговор. — Просто наблюдаю. Глупо. Слишком глупо. И почему мне казалось, что тепло от сковороды — не единственный жар в комнате? *** Эразм поставил новую порцию теста на сковороду и без лишних слов подал мне тарелку с уже готовыми блинами. — Вот, держи, принц. Может, хоть сервировать умеешь? Или это тоже дипломатический конфликт? — Сейчас у тебя конфликт с моим терпением начнётся, — отрезал я, но всё же взял тарелку и аккуратно, слишком аккуратно, начал раскладывать блины на поднос. Было чувство, что он издевается. Но не в том злом смысле, как это делал бы Вольтер. В нём было... тепло. Дразнящее, бессовестное тепло. Грейн присел рядом с Данте, который что-то тихо ему рассказывал. Оба время от времени бросали взгляды на нас с Эразмом. Один настороженный, другой — с любопытством. Я чувствовал, как их взгляды колят спину. Эразм откинулся на столешницу, вытирая руки. Его волосы слегка растрепались, и несколько прядей упали на лоб. Он выглядел... чертовски свободным. Как будто всё, что происходило в этом доме — это была просто его игра, его сцена. — Ты часто смотришь на меня, — сказал он вдруг, не глядя в мою сторону. Я замер, потом чуть дернулся, будто попался на краже. — Потому что ты постоянно ведешь себя как цирковая обезьяна, — огрызнулся я. Он усмехнулся, будто знал, что это ложь. Медленно повернулся ко мне и взглянул прямо в глаза. Без насмешки. Серьёзно. — Я бы хотел, чтобы ты смотрел иначе. И в ту секунду, чёрт, я не знал, что ответить. Мир будто свернулся в узел в этом взгляде. В этой кухне. В этом запахе подгоревшего теста и травяного чая. Я хотел сказать что-то язвительное. Сбить настроение. Вырваться. Но в горле стоял ком, и я просто отвел глаза. Он не стал добивать. Просто развернулся и снова занялся блинами. И в этом молчании было куда больше слов, чем я бы вынес. Грейн фыркнул от своего места, где уже, казалось, почти закончил бинтовать руку. — Не волнуйся, он так со всеми. Сначала в душу залезет, потом блины сожжёт. И вот сиди потом — переваривай. Данте тихо рассмеялся, уткнувшись в свой кружок с яблочным отваром. — Я думал, блины надо жарить, а не проживать через психоанализ… Эразм, не поворачиваясь, махнул свободной рукой: — Это вы просто не привыкли к глубокой кухне. У нас всё через душу делается. И через язвительные комментарии! — он специально повысил голос, бросая взгляд на меня. Я закатил глаза, но уголки губ дрогнули. — Если у тебя кулинария такая же, как флирт, — сказал я, — я не удивлён, что блины пахнут углём. — Зато со вкусом, — не растерялся он. — Уголь — это элемент. А элементы тебе по душе, разве нет, принц? — Мне по душе тишина, — огрызнулся я, но уже не таким злым тоном. Я сел обратно на табурет, наблюдая, как он уверенно переворачивает блин, ловко держа сковороду одной рукой. Грейн поднялся и подошёл поближе, разглядывая происходящее с ледяным прищуром. — Никогда не думал, что доживу до момента, где буду смотреть, как чистокровный и полукровка спорят из-за выпечки. — Это не спор, это акт взаимного признания. Через углеводы, — вмешался Данте с неожиданной серьезностью и сделал вид, что что-то записывает в воображаемом блокноте. — Если вы сейчас начнете петь, я выпрыгну в окно, — бросил я. Эразм резко повернулся и поднял брови: — Тогда подожди, я открою. Там высоко. Секунда — и мы оба засмеялись. Непроизвольно. Даже Грейн, нахмурившись, позволил себе крохотную улыбку. А Данте шепнул почти неслышно: — Так вот оно какое — настоящее. В ту минуту воздух будто стал легче. Не мир, нет — мир всё ещё оставался тяжелым, несправедливым. Но вот этот домик на берегу, запах блинов, свет фонаря, тёплая шутка — в нём я почувствовал нечто новое. Покой. И, может быть, даже — дом. Эразм, довольный тишиной, поставил сковороду на деревянную подставку и торжественно произнёс: — А теперь, господа, по протоколу Низших берегов — если вы испортили блины, ешьте их сами. Но если блины получились — угощай других. Я, как всегда, герой. Он выложил первые золотистые, чуть кривые, но удивительно аппетитные блинчики на глиняную тарелку и поставил её в центр стола. Грейн недоверчиво посмотрел: — Если я отравлюсь, я тебя лично закопаю в лесу. С почестями, но всё же. — Главное — с почестями, — кивнул Эразм и поклонился, как артист. Я взял один блин, завернул его как мог аккуратнее, откусил. Он был... чертовски хорош. Не изысканный, как на дворцовых столах, но настоящий. Тёплый, чуть сладкий. С привкусом чего-то, что нельзя описать — как будто память о детстве, которого не было. — Неплохо, — бросил я, скрывая, насколько удивлён. — Он сказал "неплохо"! — Эразм театрально схватился за грудь, глядя на Данте. — Запиши это. Первый комплимент из уст принца льда. Надо это отпраздновать. — Уже празднуем, — тихо сказал Данте и подвинул блины ближе к себе. Грейн откинулся на спинку стула, наблюдая за мной. Его взгляд стал немного мягче, но не до конца. — Ладно, признаться, ты выдержал. Не сбежал, не закричал. Уже больше, чем я ждал от чистокровного. Хотя... — он прищурился. — Всё равно не доверяю. — И не надо, — ответил я спокойно. — Мне доверие от тебя и не нужно. — Тогда оставайся. — неожиданно серьёзно сказал он. — Хочешь понять нас — останься на пару дней. Не как принц. Не как гость. Как просто... Лаэрт. Кто ты без своего титула? Я замер. Эразм тоже обернулся ко мне, уже без насмешки: — У нас здесь тесно. Пахнет жареным. Данте по ночам храпит. Но зато здесь никто не играет. Хочешь — оставайся. А хочешь — уйдешь и забудешь. Но тогда ты так и не узнаешь, кем был бы, если бы жил по-другому. Я посмотрел на каждого из них. Данте, улыбавшийся чуть боязливо, с блином в руках. Грейн, жесткий, сдержанный, но честный. Эразм... Эразм — свет, хаос и странное чувство тепла, которое не уходило с того самого объятия у берега. И впервые за долгое время я не знал, что ответить. Грейн всё это время не сводил с меня глаз, и я чувствовал его взгляд. Острый, недоверчивый, как нож по льду. Он скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и, наконец, процедил: — Всё красиво, конечно. Танцы, блины, принц с душой простолюдина... — он указал подбородком на мою руку. — Но раз ты с нами, за нас, то какого хрена ты до сих пор носишь это? Я опустил взгляд. Моя рука по привычке уже лежала на столе — а на ней, сверкая в свете лампы, было видно кольцо. Тяжёлое, выточенное из черненого серебра, с гербом дома Арвэнов — моих предков. Аристократия во всей своей надменной славе. Столько боли, крови, присяги и контроля — в одном украшении. Я медленно закрыл его ладонью. Пальцы задрожали. Проклятие. — Это... — я выдохнул и уже не смотрел ни на кого. — Это было маминым. Молчание. Я сжал руку крепче. — Она умерла, когда мне было девять. Это всё... что от неё осталось. Никто не проронил ни слова. Даже Данте, который обычно сразу заполнял тишину. Я чувствовал, как в груди всё сжалось — не от жалости к себе, а от какой-то странной усталости. Как будто за мной стояла целая армия призраков, и я устал держать их в строю. — Я не ношу его как знак власти, — добавил я тише. — А как напоминание. Чтобы не стать тем, кем были мои предки. Чтобы помнить, ради кого я вообще еще держусь. Грейн, кажется, хотел что-то сказать, но замолчал. Его глаза были жёсткими, но что-то в них изменилось. Не прощение. Не принятие. Но, возможно... уважение. А Эразм подошёл ко мне сбоку, не касаясь, просто рядом. Как будто знал: сейчас не нужны слова. Просто быть рядом — иногда единственное, что важно. Грейн выпрямился, не отводя от меня взгляда. В его взгляде уже не было прежнего раздражения — теперь это была тихая угроза. Сдержанная ярость, как кипящее озеро под тонким льдом. — Вот только не строй из себя мученика, принц. — Его голос был холоден. — Одним кольцом, даже маминым, ты не искупишь все, что сделали твои. И если завтра сюда снова нагрянут чистокровные — ты пойдёшь с ними или с нами? Я резко выпрямился. В глазах сталь, подбородок приподнят. Арвэн. Всё-таки. — Если бы я хотел пойти с ними — я бы уже сдал вас. Город. Данте. Эразма. Всех. — Я сузил глаза. — Но если ты думаешь, что можешь поставить меня к стенке и качать права, потому что я не плюю в своё прошлое... ошибаешься. Я знаю, кто я. А ты? — О, я отлично знаю, кто я. — усмехнулся Грейн с недоброй ухмылкой. — Не принц, не герой и не сын аристократки. Но хотя бы не прячусь за воспоминаниями, как ты. Ты не лучше нас. Только видишь грязь — и сразу лезешь отмываться. Всё боишься запачкаться? — Я не боюсь грязи. Я в ней вырос. — Я сделал шаг вперёд. — Просто у меня ещё есть честь. — Честь, — хмыкнул Грейн, — такое удобное слово для тех, кто может позволить себе выбирать. Напряжение можно было резать ножом. Данте даже привстал со своего места, явно не зная, что делать. Но тут, как всегда, вмешался Эразм, с тем самым идиотским блеском в глазах. — Так, так, — протянул он, вбегая между нами. — А давайте уже решим: мы деремся, целуемся или печём ещё блины? Потому что если вы сейчас начнете срывать друг с друга рубашки, мне как минимум надо успеть подготовить музыку и освободить стол. — Что? — одновременно выдохнули мы с Грейном. Данте захихикал. — Эразм, — простонал я, прикрывая лицо рукой. — Иногда ты как пиявка на рассоле. Абсолютно бессмысленный. — Но необходимый! — радостно добавил тот. — И вообще, я спасаю мир, отводя ваше взаимное желание убить друг друга. Хотя, признаю, зрелище было жарким. Я только фыркнул, чувствуя, как напряжение потихоньку спадает. Грейн отвел взгляд, тоже усмехнувшись, хотя взгляд у него всё ещё оставался настороженным. А Данте шепнул тихо: — Всё-таки вы оба упрямые. — Спасибо, капитан Очевидность, — проворчал я, но на душе стало чуть легче. Мы снова вернулись к столу, и пусть ещё не было полного доверия — хотя бы ледяная стена слегка треснула. Я откинулся на спинку стула, вновь ощутив себя в своей стихии — в прямом и переносном смысле. Грейн наблюдал за мной с прищуром, скрестив руки на груди. Он уже не сжимал челюсти, но в его голосе всё ещё звучала проверка: — Ну что, принц. Какая у тебя сила-то? Или ты просто красивый аксессуар к трону? Я усмехнулся уголком губ, не ведясь на его колкости: — Геомантия. Стихия земли. Данте тут же вскинул голову, глаза его буквально засияли. — Вау! Правда? Ты можешь управлять камнями, горами… даже землёй под ногами? — Он чуть ли не подпрыгнул на месте, как ребёнок, которому рассказали о драконах. — Да, — кивнул я с лёгкой улыбкой. — Хоть и не горами… пока. Грейн хмыкнул, склонив голову в сторону. — Ну давай. Продемонстрируешь? Или только на балах размахиваешь своей силой? Я встал, не спеша, театрально. Всё-таки пусть видят, что аристократы умеют и эффектно себя подать. Вышел на середину комнаты — на деревянный пол, где рядом была тонкая прослойка глины, под которой уже шел песчаный слой. Я закрыл глаза, выдохнул — и мысленно потянулся к стихии. На мгновение в комнате стало тише. А потом пол слегка дрогнул — лёгкая, еле заметная вибрация. Из тонкого слоя глины поднялись тонкие каменные столбики, будто ростки, сложились в спиральный цветок. Он рос прямо у меня под ногами, глиняный и хрупкий, но изящный, как скульптура. Я провёл рукой, и "цветок" развернулся лепестками, будто живой. Данте ахнул. — Это… это было прекрасно… Грейн хмыкнул снова, но уже иначе. Его голос стал чуть мягче: — Ну… ладно. Не просто красивое лицо. Признаю. — О, он может больше, — тут же встрял Эразм, закидывая руки за голову. — Только вы не просите его разломать вам пол. Тут аренда. Я скользнул по нему взглядом, сдерживая улыбку. — Не бойся. В следующий раз тебе прямо под ноги каменную розу выращу. Может, хоть немного утихомиришься. Грейн ухмыльнулся. — Хм. Тогда хотя бы не забудь шипы. Мы оба слегка усмехнулись — не потому, что стали ближе, а потому, что хотя бы на мгновение позволили себе не быть врагами. Эразм громко ахнул, театрально прижимая ладонь к груди, будто я только что пронзил его кинжалом слова. — Под ноги?! — воскликнул он с нарочитым ужасом. — Принц, как вы можете! Я ведь цветок, а не сорняк! Он развернулся на пятке, высоко вскинув подбородок, и, будто актёр в трагедии, начал удаляться от нас к двери. — Так вот, значит, как вы ко мне... После всего, что мы пережили! После всех танцев и блинов! Я… я оскорблен до глубины души! — Его голос дрожал от сдерживаемого "великого горя". Данте прыснул от смеха, прикрывая рот ладонью. Даже Грейн, кажется, с трудом удерживался от ухмылки. — Эразм, — проговорил я с показной серьезностью, — если бы я взращивал розу для каждого твоего обидного слова, мы бы сейчас сидели в тронном зале, полном шипов. — А если бы я выращивал дерево за каждый твой холодный взгляд, у меня бы был личный лес, — не отставал Эразм, обернувшись с усмешкой. — Только не говори, что там пели бы птицы, — вставил Грейн. — Они бы от страха молчали. — Ну, это уже зависит от породы, — невозмутимо заметил Данте, посмеиваясь. Мы переглянулись. На миг стало чуть легче. Воздух очистился от напряжения, и даже у Грейна взгляд смягчился. — Ладно, роза, — буркнул он Эразму. — Садись. Не хватало ещё, чтобы ты драмой пол испортил. — Я драма, милый. Я её не порчу — я её создаю, — гордо сказал Эразм, усаживаясь обратно на пуфик и подмигнув мне. Я подошёл к Данте, который, как всегда, что-то чинил. Его тонкие пальцы ловко перебирали детали, лицо было сосредоточено, губы чуть приоткрыты — он весь ушел в процесс. Я замедлил шаг. Почему-то не хотелось нарушать эту тишину. Рыжеватые волосы упали ему на лоб, и он нетерпеливо сдул прядь. Когда он заметил меня, глаза — необычного, редкого голубого оттенка — поднялись. Данте чуть подвинулся, давая мне место рядом. Я опустился рядом с ним. — Что ты делаешь? — спросил я, чуть склонившись. — А… — он улыбнулся краешком губ. — Это… Ну, если коротко — это будет модель водного фильтра. Видишь вот это? — он указал на какую-то тонкую трубку, — вода будет проходить через вот эти слои, они… мм… биоматериалы, собранные из водорослей. Они чистят воду, а потом всё стекает сюда, в резервуар. Я смотрел, как он говорит. Он светился, когда рассказывал о своих изобретениях. Не заикаясь. Не стесняясь. В этот момент он забывал, что он полукровка. Забыл, что он — низший слой общества. Он был просто умным. Очень умным. — Ты сам это всё придумал? — спросил я, не скрывая искреннего удивления. — Ну… — он слегка покраснел. — Почти. Грейн помогает мне с расчетами. А Эразм… ну, он больше мешает, чем помогает, но идеи у него иногда бывают интересные. Ну, или хотя бы весёлые. Я усмехнулся. — Ты знаешь, ты… очень талантливый. Он чуть прищурился, будто не поверил, что я это сказал. — Ты серьёзно? — прошептал он. — Да, — ответил я спокойно. — Ты действительно гений, Данте. Он опустил взгляд, немного смущенный. Но я видел, как заиграла тень улыбки в уголках его губ. И мне вдруг захотелось, чтобы он улыбался чаще. Эразм уселся рядом с Грейном, как всегда грациозно, с каким-то почти кошачьим изяществом, и мгновенно начал свои игрища. — А у тебя, оказывается, плечи — просто загляденье, — протянул он, облокотившись на подлокотник и разглядывая Грейна как картину. — С такими можно запросто отбиваться от толпы фанаток… или чистокровных. Грейн приподнял бровь, не повернувшись к нему: — Ещё одно слово — и я отрежу тебе язык. Посмотрим, как ты без него флиртовать будешь. — Без языка? — Эразм закатил глаза. — Придётся выражаться жестами… А ты, кажется, любишь, когда с тобой говорят руками, да? Я чуть не подавился водой. Подавив смешок, посмотрел в сторону, будто разглядываю потолок. Грейн скрипнул зубами, и голос у него стал ледяным: — Я серьёзно, Эразм. У меня и так сдержанность на исходе. Не испытывай судьбу. — А я как раз обожаю острые ощущения, — прошептал тот, ещё ближе наклоняясь к нему, — особенно от людей, у которых лицо такое суровое. Обычно за ним прячется сердце зефирки. — Я тебя зефиркой закопаю, — буркнул Грейн. Я не сдержался и рассмеялся в голос, прикрыв рот ладонью. Данте, сидящий на подоконнике, наблюдал за этой сценой с распахнутыми глазами, будто это был спектакль века. — Эразм, — сказал я, чуть отдышавшись, — ты сводишь людей с ума. В прямом и переносном смысле. — А ты, принц, — он резко повернулся ко мне, — так и не признался, завидуешь ли ты. Грейн или я? — Завидую тому, кто однажды тебя всё-таки зашлёпает, — буркнул я, вставая. — Ради всеобщего спокойствия. Эразм, конечно, не упустил возможности. Его глаза моментально засияли новым азартом, и он, будто забыв про Грейна, переключился на меня. — О, так вот где настоящая искра, — произнёс он с театральным вздохом и тут же подошёл ближе, изогнувшись с кошачьей грацией. — принц, ну почему ты всё ещё не признал, что хочешь меня прибить, прижать, ну или хотя бы поцеловать? Я отступил на шаг, скрестив руки на груди и прищурившись: — Я скорее сам на себя заклятие наложу, чем прикоснусь к тебе с таким намерением. — Значит, всё-таки прикоснуться хочешь? — Эразм расплылся в самодовольной ухмылке. — Прогресс! Я закатил глаза, стараясь не поддаваться на провокацию: — Ты неисправим. У тебя что, цель — морально выжечь мозг каждому, с кем ты находишься в одной комнате? — Только тем, кто мне особенно интересен, — ответил он с повадкой хищника. — А ты, Лаэрт, словно загадка, обернутая в бархатную обертку гордости. Противно, но тянет. — В следующий раз я не буду сдерживаться, — предупредил я, отстраняясь, но всё равно ловя себя на том, что уголки губ предательски дёргаются от сдерживаемого смеха. — О, как романтично. — Эразм мечтательно сложил руки на груди. — Ты угрожаешь, а я чувствую себя как на первом свидании. Грейн фыркнул, наблюдая за сценой: — С такими темпами, Эразм, тебя в конце концов кто-то действительно зашлёпает. И желательно кирпичом. — Только если это будет кирпич Лаэрта, — мечтательно протянул тот, бросая мне еще один вызывающий взгляд. Я покачал головой и прошептал себе под нос: — Кто меня вообще сюда затащил… Эразм, как ни в чём не бывало, вдруг взял и улегся мне на колени, совершенно без предупреждения. Его кудрявые волосы упали мне на бедро, и я рефлекторно дернулся, резко выпрямившись. — Эразм! — прошипел я, сгорая от смущения. — Ты что творишь?! Он поднял голову, совершенно спокойно, будто только что уютно устроился на мягком диване: — Расслабься, принц. Я просто проверяю, как на тебе лежится. Удивительно удобно, кстати. С дивана тут же донёсся глухой смешок. Это Грейн, конечно же, не мог промолчать: — С таким характером, как у тебя, Эразм… я уверен, под каждым эльфом ты уже давно подгибался. — Подгибался? — переспросил Эразм с фальшивым изумлением, садясь прямо и оглядывая Грейна. — Грейн, дорогой, подгибаются от страха. А я, если уж быть точным, гибко соглашаюсь на взаимное удовольствие. Это тонкая разница, но, похоже, тебе её не объясняли в лесах, где ты рос. — Если ты не заткнешься, — рыкнул Грейн, щурясь, — я прямо сейчас выкину тебя в окно. Будешь лететь, вереща о "взаимном удовольствии". — Главное — не забудь, что я гибкий, — усмехнулся Эразм. — Приземлюсь красиво. Я же сидел между ними, ощущая, как у меня сейчас либо задымится голова, либо треснет терпение. — Хватит, — произнёс я через зубы. — Один флиртует, другой угрожает. У вас свидание или дуэль? — А почему бы не оба? — подмигнул Эразм. — Адреналин — лучшая прелюдия. — Это твоя последняя прелюдия, если не заткнешься, — буркнул Грейн. А я только вздохнул, всерьез задумавшись, как у нас вообще еще никто не сгорел от напряжения в этой комнате. — Раз уж вы настаиваете… — протянул Эразм с хищной, почти безумной улыбкой, откинувшись на диван, — то так уж и быть… расскажу, как я избавился от девственности. Он подался вперёд, будто собирался поведать древнюю легенду. Данте, поперхнувшись на глотке чая, захихикал, но тут же… — Данте, закрой уши, — спокойно и совершенно безэмоционально сказал Грейн, не отрывая взгляда от угасающего огня в камине. Данте фыркнул, театрально зажав уши ладонями, но, разумеется, остался на месте, слегка покраснев. — Вот ведь… скучные вы, — с показным разочарованием вздохнул Эразм, не теряя игривой искры в глазах. — Ну хорошо. Без деталей. Только суть. Дождливая ночь, трое в комнате, одна из них — маг воды, у другой — хвост… — Всё. — Я вскинул руку, не выдержав. — Всё, Эразм. Ни слова больше. Даже не пытайся объяснить, чей хвост и где он был. Грейн лишь пробурчал себе под нос: — Удивительно, что этот человек до сих пор жив. Видимо, судьба его бережёт, чтобы однажды всё-таки добить. — Берегите меня, как реликвию, — подмигнул Эразм. — Я — последний представитель культуры фривольных полукровок с чувством юмора. Вымирающий вид. — И весьма раздражающий, — добавил я, но с усмешкой. И Данте, не выдержав, всё-таки тихо спросил: — А хвост был настоящий?.. — Данте! — одновременно взревели мы с Грейном. Эразм расхохотался так, что чуть не скатился с дивана. Данте с виноватой улыбкой снова зажал себе уши, но теперь уже от смеха, а не послушания. Я только закатил глаза и уткнулся в ладони, тяжело вздохнув: — Это даже не цирк. Это… это балаган в аду. Грейн встал, прошёлся по комнате и остановился у окна, глядя на чернеющее небо. — Вот так и начинаются войны. С шутки полукровки, которая выходит из-под контроля. — С меня начинается многое, — протянул Эразм с ленивой улыбкой, бросая на Грейна дерзкий взгляд. — И не всегда плохое. Вот, например, у тебя сегодня — первый полноценный контакт с юмором. Это надо праздновать. — Я могу отпраздновать, — Грейн повернулся к нему, — если ты заткнешься хотя бы на пять минут. — Тогда это будет трагедия, а не праздник, — фыркнул Эразм, бросив взгляд на меня. — Принц, ты меня хоть немного ценишь? Или тоже готов сдать меня первому встречному охотнику за головами? Я посмотрел на него долго. Он был невыносим, нахальный, совершенно без тормозов… Но что-то в нём — не игра. Что-то в нём настоящее. Настолько настоящее, что это даже пугало. Я вздохнул: — Я бы мог сдать тебя. Эразм поднял бровь. — Но я этого не сделаю. Пока ты не начнёшь танцевать на столе или устраивать очередной философский спор с Грейном об этике флирта. — О, философский спор — звучит заманчиво! — оживился Эразм. — Грейн, давай обсудим: если я целую тебя в щёку — это уже измена моим чувствам к Лаэрту или дружеский жест альвийского этикета? — Это повод дать тебе в зубы, — хладнокровно ответил Грейн, но без злобы. И, кажется, уже с чуть заметной усмешкой. Данте осторожно приподнял руку: — А если я вас троих обниму — это считается дипломатией?.. — Это считается самоубийством, — сказали мы хором. И, как ни странно, на какое-то мгновение — в этом странном доме, среди шума и словесных ударов — стало по-настоящему тепло. Почти… как семья. *** Вот и настало время уходить. Возвращаться обратно — во дворец, в холодный мрамор правил и безукоризненной осанки. Эразм провожал меня. Мы шли молча. Ни один из нас не знал, что сказать. Каждое слово казалось лишним, а молчание — особенно тяжелым. Я попрощался с Данте. Он обнял меня неожиданно крепко, на мгновение задержавшись, будто не хотел отпускать. — Ты… возвращайся когда-нибудь, ладно? — пробормотал он, пряча глаза. — Обязательно, — тихо ответил я. И, в самом деле, впервые за долгое время, я это пообещал кому-то и имел в виду. Мы с Эразмом вышли из деревни, пыльная дорога уходила к горизонту, солнце приглушенно скользило по крышам. Я оглянулся один раз — будто проверяя, останется ли всё это на месте. И вдруг меня кольнула мысль. — А… где Виттель? — спросил я, остановившись. Эразм замер, удивленно моргнул: — Ты… помнишь его? — Конечно. Тот мальчик, вечно с ссадинами, но с глазами… с таким любопытством, будто он родился, чтобы познавать мир. Эразм слегка улыбнулся. — Наверное, с мамой. Хочешь его увидеть? Я кивнул. Путь оказался недолгим — мы прошли всего несколько улочек, и вскоре оказались перед домом, где пахло травами, печеными яблоками и чем-то домашним, забытым в моих покоях во дворце. Дверь была приоткрыта, и я вошёл. Тихо. Осторожно. И увидел его. Виттель сидел на полу, сосредоточенно разбирая деревянный конструктор. Он поднял голову — и на лице вспыхнуло узнавание. Глаза расширились, губы сложились в изумленные улыбку, и он вскрикнул: — Принц!! Он вскочил и подбежал ко мне, крепко обняв. Он пах дымом, травой и чем-то очень живым. Я осторожно положил руку ему на голову и взъерошил волосы. — Привет, Виттель. Я рад тебя видеть. — Я тоже! — он сиял, как утреннее солнце. — Ты вернулся! А я сделал то, что ты сказал! Записал свои сны! Хочешь посмотреть? Я взглянул на Эразма. Тот улыбался, тихо, почти грустно. И я понял — да, я ещё не уехал. Не совсем. Я опустился на корточки рядом с Виттелем. — Конечно, покажи. У нас есть немного времени. Виттель с сияющим видом метнулся к полке, где между листов и коробок хранил свое маленькое сокровище — старенький блокнот. Он подбежал обратно и с гордостью развернул его передо мной. На страницах не было ни строчки текста. Только рисунки. Я осторожно взял тетрадку, словно передо мной был какой-то хрупкий мир. Первый разворот — горы, сверкающие, как кристаллы. Во втором — дерево, у которого лицо и длинные ветви, будто руки. На третьем был нарисован я. Узнаваемо. В короне, с мечом, который сиял ярким золотым. Сзади стоял Эразм, почему-то с крыльями и одним черным глазом. — Это… твои сны? — тихо спросил я, не в силах оторваться. — Угу! — с гордостью кивнул Виттель, немного смущаясь. — Я не умею писать пока… Но братик помогает! Он учит меня буквам. — Он улыбнулся и указал на Эразма. — Он говорит, что слова — это тоже магия. Только потихоньку. Сначала буквы, потом целые миры. Я посмотрел на Эразма. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, тихо наблюдая. — Только не говори, что ты и учитель теперь? — усмехнулся я. — Всё сразу, — пожал плечами Эразм. — Нянька, учитель, повар, нередко психотерапевт. Иногда даже танцор, если настроение хорошее. — Он подмигнул Виттелю. — И ещё сказочник! — добавил тот, смеясь. Я снова посмотрел на рисунки. Они были наивны, но искренни, насыщены тем, что взрослые утрачивают: верой, фантазией, надеждой. — Ты молодец, Виттель, — сказал я, вернув блокнот. — Никогда не переставай рисовать. Даже когда научишься писать. Он сиял. Как будто я дал ему титул, важнее любого дворянского. Он обнял меня. Тепло, по-детски искренне, как будто между нами не было титулов, боли, стен, войны крови. Я застыл. Я... не знал, как реагировать. Я вообще не умел ладить с детьми — их спонтанность и чистота всегда сбивали меня с толку. Но почему, почему они всё равно обнимали меня? Виттель прижался ко мне, чуть уткнувшись лбом в мое плечо, и вдруг произнёс с какой-то пронзительной радостью: — Принц всё-таки сдержал обещание! Я опустил взгляд на него. Он отстранился чуть-чуть, смотря прямо в глаза. — Вы обещали помочь мне… и маме. И вы помогли! Недавно к нам наведывался красивейший парень. Высокий. Блондин. Такой… будто светится. Он сказал, что пришёл от Принца. От вас! Моё сердце на мгновение пропустило удар. Я знал, кого он описывает. — Ровариэль… — тихо выдохнул я, почти себе под нос. — Да! — обрадовался Виттель, узнав по реакции. — Он был очень вежливый! Он принес лекарства, сказал, что будет проверять, как мы живём. И мама… она впервые за долгое время улыбалась. Я смотрел на мальчика, который, несмотря на всё, верил. Верил мне. Верил в Ровариэля. И в то, что мир может быть чуть-чуть добрее. И я понял, что, возможно, впервые... действительно сдержал слово. Не король. Не брат. Я. Эразм стоял у косяка двери, облокотившись на деревянную раму. Его тень мягко ложилась на пол, а лицо выражало редкое для него спокойствие — и, может быть, даже лёгкую грусть. Он взглянул на нас с Виттелем и негромко сказал: — Нам уже пора, Виттель. Мальчик поднял на него глаза и кивнул с неожиданной серьезностью. — Хорошо… — тихо ответил он, и тут же повернулся, поспешив обратно к своему любимому конструктору. Видимо, не хотел, чтобы мы видели, как ему не хочется прощаться. Я задержал взгляд на его худенькой спине, на неуверенных, но уже ловких движениях пальцев, что аккуратно собирали очередной механизм. Этот ребёнок — маленький, но упрямый — как и вся эта деревня, как Эразм, как Данте, как Грейн... они жили, несмотря на всё. Я развернулся. Мы уходили. Но частичка меня, кажется, осталась там. Среди тёплого света, запаха старого дерева и веры маленького мальчика в принца, который не забыл. Я стоял, глядя в его глаза, и ощущал, как внутри что-то сжимается. Завтра утром всё изменится. Завтра прибудет отец. Приедет Вольтер. Меня снова окружат стены Лицея, камеры, правила, предписания. Контроль. Я снова стану тем, кем от меня требуют быть. Я не знал, когда увижу Эразма вновь. И это... Было больно. Я хотел что-то сказать. Поблагодарить. От души. Без высокомерия, без защиты. Но язык словно не слушался — всё, что я знал, всё, чему меня учили, мешало вырваться этим словам. Поэтому, прежде чем передумать, я сделал шаг вперёд... и обнял его. Он чуть вздрогнул, не ожидая, — и на секунду замер. А потом… ответил. Осторожно. Почти бережно. Словно знал, сколько мне стоил этот жест. Я закрыл глаза и прошептал почти неслышно: — Спасибо. Это было всё, что я мог. Всё, что разрешал себе. Но Эразм понял.