Наследие полукровки

«Наследие полукровки» 15 глава Я пересек порог дворца — и всё сразу стало другим. Никаких звуков деревни, никакого теплого света, никакого запаха блинов и смеха Данте. Только звон шагов по мраморному полу, запах полировки и порядка. Всё было в движении: слуги спешили, готовя зал, расставляя посуду, выравнивая ткань на столах. Лакеи в чистых перчатках, служанки с опущенными глазами. Больше никто не смотрел на меня так, как смотрел Эразм. Здесь я снова стал тем, кем меня воспитали быть. Принцем. Без лица. Без права на усталость. Я прошёл по коридору, и каждый, кто встречался мне, кланялся. Кто-то прятал глаза. Кто-то боялся взгляда. Кто-то — наоборот — надеялся выслужиться. Глупо. Всё это было до жути глупо. Какой смысл в этом параде блеска, если он держится на страхе? Внутри разливалась тяжёлая тоска. Всё снова становилось четким, выверенным, правильным — и бездушным. Отец скоро приедет. Вольтер будет рядом. А я… снова стану Лаэртом, наследником, а не просто эльфом. И всё же, где-то глубоко внутри, я чувствовал: что-то изменилось. Навсегда. Пройдя в свои покои. Я закрыл за собой дверь. Всё было на своих местах — безупречно чисто, организованно, без намека на то, что я вообще где-то отсутствовал. Словно моё отсутствие — это просто пауза в расписании, а не попытка вырваться. Я скинул перчатки, прошёл к столу. И тут взгляд упал на письмо. Пергамент, тёмная сургучная печать. Герб семьи Вальмерисов. Сайрен. Конечно. Кто же ещё? Я разорвал печать небрежно — слишком устал, чтобы церемониться — и вытащил письмо. Почерк — до безобразия аккуратный. Словно и бумага, и чернила, и даже воздух, вокруг которого витал его стиль, напоминали о том, что Сайрен — образец правильного. Всё в нём всегда было правильно. Даже скука. "Мой дорогой Лаэрт. Я вернулся. Надеюсь увидеть тебя завтра, как и договаривались. Как отец? А Вольтер? Они уже прибыли? Пиши непременно. С нетерпением жду встречи. С." Я перечитал. Отложил. Протер лицо рукой. Отстой. Какое же это всё жалкое притворство. Как можно так вежливо облекать пустоту в изящные слова? Он спрашивает про отца, про Вольтера… Но не спросил, как я. Ни одного вопроса по-настоящему важного. Он даже не понял бы, если бы я начал рассказывать. О Данте. О Грейне. Об Эразме. Я посмотрел на письмо снова. Нет, не хотелось ни встречи, ни разговора. Хотелось — тишины. И, может быть… еще раз вернуться к тому, кого я обнял сегодня утром. Я стянул с себя парадную куртку, потом рубашку — ткань прошуршала по коже и тут же оказалась на кресле. Всё это — формальность. Атрибут принца, не человека. Остался в одних брюках, чувствуя как воздух наконец касается тела по-настоящему. Свобода — мнимая, но всё же. Медленно провёл рукой по плечу. Туда, где касались руки Эразма. Где он схватил меня, удержал, обнял — будто мог склеить трещины, которых даже я не замечал. Где в глазах не было осуждения, не было страха. Только упрямое, тёплое упрямство. Тогда я хотел уйти. Разбежаться, раствориться. А он держал. Как будто видел, насколько на самом деле мне было страшно. Я прикрыл глаза. Всё ещё чувствовал его тепло. Даже если оно давно исчезло. В груди что-то болезненно сжалось. Не потому что он ушёл. А потому что… я отпустил. Сам. И всё же... осталась память. О прикосновении. О том, что кто-то когда-то держал меня не потому, что я Принц, а потому что я — просто Лаэрт. Я лёг на кровать, глядя в потолок, где отблески уходящего солнца дрожали, как воспоминания. Небо снаружи окрашивалось в холодные оттенки. Закат скрывал тепло. Наступала ночь — та, в которой всё снова должно стать по правилам. Стража. Серые мантии. Лица безмолвные, как стены дворца. Люди отца. Я не видел их — и даже не вспоминал о них. Во все свои прогулки я ни разу не взял с собой стражу. Ни одного из них. Хотя он велел. Следить. Отчитываться. И теперь я ясно понимал — они всё видели. Каждую улицу, где я ходил. Каждую дверь, в которую входил. Каждое имя, с которым заговорил. Отец вернётся уже завтра. И первым делом спросит: — Где был Лаэрт? И они ответят. Не как мне нужно, а как выгодно ему. "Возвращался поздно." "Не брал ни одной слуги." "Гулял с неизвестным." "Игнорировал приказы." Это будет звучать как предательство, даже если всё было иначе. Им не важны нюансы. Они скажут правду, вывернутую в его пользу. А значит… Мне нужно алиби. Что-то, что перекроет их слова. Ход, который спасет не только меня… но и их. Эразма. Данте. Даже Ровариэля — пусть он и молчит. Он помог мне. Я перевернулся на бок, сжав пальцы в кулак. Завтра придётся лгать. Или... говорить только часть правды. Выстроить всё так, будто всё было в рамках дозволенного. Убедительно. Холодно. Как учил отец. И при этом — не предать никого. Никого, кто стал мне близким. Тяжелая ночь предстояла. И утро будет хуже. Нет. Я так не могу. Прятаться, юлить, надеяться на молчание — это не по мне. Если отец окружил меня своими людьми, пусть тогда они узнают, кто я такой на самом деле. Они считают меня избалованным. Надменным мальчишкой, живущим на привилегиях. Но я вырос не только среди шелка. Я умею держать удар. И я заставлю их уважать меня. Не через кровь, но через силу. Через волю. По-королевски. Я резко поднялся, отбросив с себя остатки усталости. Натянул тренировочную одежду — легкую, удобную. Цвета ночи, со старым гербом моей матери. Когда я вышел из покоев, они уже стояли там. Двое. В серых мантиях. Смотрели без выражения, но я видел это — скепсис в глазах. Я остановился перед ними и, не снижая голоса, отдал приказ: — Соберите весь мой отряд. На заднем дворе. Сейчас же. Тон был ровный, но холодный. Четкий. Без объяснений. Это был не вопрос. И не просьба. Приказ Принца. На мгновение — пауза. Взгляды пересеклись. Один из них дернулся, как будто хотел что-то возразить. Но не посмел. — Слушаюсь, Ваше высочество, — прозвучало наконец. И они двинулись выполнять приказ. Я остался стоять в коридоре. Дал себе мгновение. Выдох. Сейчас они соберутся. Будут думать, что это очередная показуха. Что я выйду, покручу меч в руках, покричу — и уйду. Но нет. Я выйду — и сражусь с каждым из них. Не ради победы. Ради уважения. Ради того, чтобы они запомнили, кто я. Не по титулу. А по духу. Я — Принц. И я здесь, чтобы доказать это. Да, именно так. Если они уже будут докладывать отцу — пусть расскажут то, что я хочу, чтобы он услышал. Не просто “гулял неизвестно с кем” или “ослушался стражи”. А что принц лично провел боевую тренировку, проверил их на стойкость, на дисциплину. Что держал себя как командир, как будущий наследник трона. Я запудрю им головы. Но не лживыми словами — а игрой, в которую они сами поверят. Когда они соберутся, я выйду перед ними спокойно, сдержанно. Ни капли растерянности. Скажу: — Завтра прибывает мой отец. И если кто-то из вас вздумает докладывать ему — докладывайте правду. Но не забывайте, что правда бывает разной. Сегодня вы увидите, кто я. Чтобы завтра говорили достойно. Я брошу вызов самым дерзким из них. Пусть попытаются сбить меня с ног. Пусть выльют презрение на меч, который я подниму. А я устою. Улыбнусь. И запомнят. Запомнят, как Принц Лаэрт вышел один против семерых. Как смотрел им в глаза, как не отступил. Как был строг, как мать, и решителен, как брат. Они будут говорить отцу: — Принц Лаэрт растёт. Он тренировался. Он командовал. Он не подводит. И пусть их слова станут моим алиби. А главное — пусть они поверят в него сами. Я вышел на задний двор, и сразу же почувствовал, как воздух плотнеет от недоверия. Солдаты стояли разрозненно, не по уставу. Скучающе. Небрежно. Некоторые даже не выпрямились, когда увидели меня. Я медленно прошелся взглядом по рядам. Те, кто был в синих одеяниях — мои люди — стояли стойко, как и подобает. Выдержка, выправка, уважение. Но в серых мантиях — солдаты отца. Его выдрессированные псы. Нет. Не псы. Ленивые шакалы. Будто пришли не в сопровождение принца, а на посиделки. Кто-то зевал. Кто-то даже позволил себе опереться на копьё. Ни одного взгляда уважения. Всё — презрение, скука, равнодушие. Я остановился. Не стал поднимать голос — Говорил ровно, чётко, без тени эмоций, так, как говорил бы мой отец: — Вот так вы встречаете своего Принца? Тишина. Кто-то хмыкнул. Один из серых насмешливо склонил голову. Я сделал ещё один шаг вперёд, теперь глядя прямо на него: — Стоите, как ленивые лавочники. А завтра, когда мой отец спросит, кто сопровождал его сына, вы что скажете? Что вели меня, как мешок? Что позволили мне гулять без охраны? Или что следовали за мной, как тени, верные и несгибаемые? Молчат. Кто-то неловко выпрямился. Другой отвёл глаза. Я замолчал. Пусть почувствуют тяжесть молчания. Пусть поймут, что я — не мальчик из башни. Что я наблюдаю. Что я помню лица. Что я знаю, кому доверять. Затем резко, словно отрубая воздух: — Строиться. Сейчас же. Начинаем тренировку. Кто не выстоит — завтра отправляется обратно в столицу. Без моего ходатайства. И тогда они задвигались. Суетливо. Неловко. Но уже иначе. Они начали слушать. Потому что я заговорил языком власти. Солдаты начали выстраиваться, сбивчиво, неуклюже, кто-то толкнул соседа, кто-то запоздало поправлял пояс. Я сделал шаг вперёд и громко, чётко, будто звеня голосом, бросил в холодный вечер: — Вы — стража королевского дома, не пыль у ворот. Они замерли. Я чувствовал, как воздух натянулся, как струна, когда я прошёл вдоль шеренги. С каждым моим шагом становилось тише. Где-то даже капля воды упала на камень, и её услышали все. — Вы должны быть не просто глазами. Вы должны быть — стеной. Не просто мечами. А совестью короны. Я остановился у солдата в сером. Он был высокий, чуть старше меня, лицо с белёсым шрамом. Смотрел дерзко. — Имя? — Сирион, — бросил он с нажимом, будто проверяя меня. — Ты служишь королю? — Да. — А Принцу? Он промолчал. Я шагнул ближе, почти вплотную, глядя в глаза: — Тогда запомни: пока я жив — ты служишь мне. И если ты в это не веришь — уходи. Сейчас. Пауза. Сирион едва заметно склонил голову. Я кивнул. Молча. Холодно. Как мой отец. Потом обернулся ко всем: — С сегодняшнего дня мы начнём заново. Ваша преданность — не крик и не клинок. Это — шаг. Взгляд. Тишина, в которой вы стоите между мной и опасностью. — Кто запомнит это — поднимется. Кто нет — сгинет. Под именем моего отца или без. Тишина стала гробовой. — Начнём с выносливости. Кто падёт первым — завтра идёт на кухню чистить залы. И я первым направился на тренировочную площадку. Не оглядываясь. Они двинулись следом — уже иначе. Потому что впервые они услышали не мальчишку... А будущего короля. Когда мы дошли до тренировочной площадки, земля под ногами была плотной, утрамбованной сотнями шагов и тяжёлых сапог. Солнце почти село, и тени становились длиннее. Я уже собирался отдать команду — и тут из серого строя раздался голос: — Разве не принц должен начинать сражение первым? Или вы только и будете с расстояния наблюдать? Хам. Юноша — лет на четыре старше меня, с короткой стрижкой, с самодовольной ухмылкой на губах. Его голос был слишком звонким, чтобы не быть нарочитым. Он явно хотел, чтобы все услышали. И они услышали. Сразу несколько голов дёрнулись в мою сторону. Я выпрямился. Спокойно. Повернулся к нему медленно, с ледяным выражением лица. — Имя. — Тарвин, — ответил он, не снижая дерзости. — Из отряда северной стены. В битве под Кальдаром стоял на передовой. Я кивнул. Сухо. — Хорошо, Тарвин. Раз ты считаешь, что Принц должен начинать, — Тогда начнём. Я шагнул на середину круга. Не спеша. Взгляд прикован ко мне. Даже мои солдаты в синем напряглись. Я расстегнул пряжку, обнажил меч. Лезвие блеснуло холодным серебром. Встал в стойку — ровно, собрано, низко, как учил меня учитель наёмников, а не выдрессированные инструкторы дворца. Сила земли чувствовалась под пятками — тяжёлая, уверенная. — Нападай, если не боишься. Или ты говоришь громче, чем дерёшься? Он усмехнулся, бросил плащ и рванулся вперёд. Мечи скрестились. И даже самый ленивый в строю перестал дышать. Потому что я не отступал. Я сражался. Не как принц. Как равный. С каждым ударом Тарвин становился всё злее. А я — только хладнее. И в какой-то момент, когда его меч скользнул по моей защите — Я вошёл в ритм. Ушёл в сторону. И с разворота выбил его меч из рук. Он упал в грязь. Тяжело дыша. Я опустил свой клинок ему к шее. — Следи за языком, Тарвин. А то в следующий раз я отреагирую не по-королевски. А по-человечески. И повернулся к остальным. — Кто ещё хочет, чтобы принц начал первым? Молчание. Такое тишина, что слышно, как ветер шелестит траву у дальнего края тренировочной площадки. Солдаты в сером — стража моего отца — больше не вели себя вяло. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то выпрямился. А один — тот, что ранее едва держался на ногах — теперь стоял по стойке «смирно», будто перед самим королём. Я обвёл их всех взглядом. Медленно. Внимательно. Показал, что вижу каждого. — Кто будет носить мои цвета — должен быть достоин их. Кто стоит под моим командованием — будет держать строй, а не смотреть на меня, как на шута. Или идите прочь. Я никого не держу. Солдаты переглянулись. Один сделал шаг назад — но мой взгляд его остановил. Сразу. Он вернулся. Постоял… и встал в строй ровно. Я чуть кивнул и убрал меч в ножны. Сзади подошёл мой личный офицер, Лиаран, в синем одеянии. — Впечатляюще, Ваше Высочество, — тихо сказал он. — Они теперь вас боятся. И уважают. — Хорошо, — ответил я. — Завтра отец будет задавать вопросы. — Пусть эти люди запомнят сегодняшний вечер так, будто я рождён командовать. — Да, принц. Я повернулся к отряду. — Построение завтра утром. Будет проверка снаряжения. Потом — боевая тренировка на связку. И я лично пройду по рядам. Это понятно? — Так точно! — прозвучало почти в унисон. Я развернулся и ушёл с площадки. В спину мне глядели уже не как на мальчишку. А как на будущего лидера. Я знал, что они не забудут эту ночь. А мой отец — получит отчёт именно такой, какой мне нужен. Когда я вышел с тренировочной площадки, лунный свет уже окутал внутренний двор. Камни под ногами казались холодными, но внутри меня пылало — не гнев, как раньше, а чувство, что я наконец-то держу поводья в своих руках. Мой отряд, те кто в синих, шли за мной молча. Уважительно. Их шаги звучали в унисон — ни один не отставал. А в серых... Я видел, как они переглядывались. Кто-то уже сожалел, что усомнился во мне. Кто-то — впервые начал воспринимать меня не как сына короля, а как настоящего командира. Лиаран подошёл сбоку, тихо: — Завтра они расскажут всё отцу. Но расскажут так, как вы хотите. — Они уже ваши, Ваше высочество. Я кивнул. — Завтра… всё изменится. — Прибытие отца. Вольтера. Им придётся увидеть меня не как мальчишку, а как наследника. Того, кто умеет командовать, строить, внушать, сражаться. Кто знает цену верности. И цену предательства. Я поднялся в свои покои. Письмо Сайрена всё ещё лежало на столе. Я сел, глядя на него. Он вернулся. А завтра... Всё начнётся. Я встал, подошёл к зеркалу и взглянул на себя. На кольцо. На руки. На лицо, где больше не было страха. Только решимость. Завтра — они все увидят. Кем я стал. Я развернулся от зеркала и медленно снял кольцо с пальца. Кольцо Эклипсов — не просто украшение, а клеймо. Знак власти, крови, долга... и утраты. Но в моих пальцах оно дрожало как будто живое. Мама. Я помнил, как она надевала это кольцо на мой палец. Тогда оно спадало — пальцы были тонкие, детские. Она смеялась и говорила, что однажды оно станет моим по праву. Теперь оно сидело плотно. Без смеха. Без неё. Я снова надел его. Не из гордости. Не из верности роду. А потому что это — всё, что от неё осталось. За окном ветер трепал занавески. Дворец замирал в предутренней тишине. Я не спал. Не мог. Завтра он приедет. Отец. И Вольтер. Со свитой. С проверкой. С выверенной строгостью. Я должен быть готов. Я встану перед ними не как мальчишка под надзором. А как наследник рода Эклипс. С холодным взглядом. И прямой спиной. Но до этого я выйду снова во двор. И если кто-то из солдат отца подзабыл, кто здесь принц… Я напомню. Без колебаний. Без лишних слов. Завтра начнётся новая глава. И я встречу её не как сын своего отца — а как тот, кто сам станет именем. --- *** Утро. Солнце ещё не взошло полностью, но я уже сидел на краю кровати, уставившись в окно. В животе — странное, тихое напряжение. Как перед боем. Ненавижу это чувство. Оно всегда приходит перед отцовскими визитами. Я щёлкнул пальцами. — Ксавье. Он появился почти сразу, тихий, как тень. Склонился с лёгким поклоном. — Доброе утро, принц. Что прикажете? — Хочу, чтобы ты сегодня прислуживал мне лично. — Разумеется, — Ксавье кивнул. — Что надеть? Я встал и медленно потянулся. — Одежду для тренировок. Не наряд. Я собираюсь быть занят. Очень занят. Ксавье не задал лишних вопросов. Он знал — если я проснулся до восхода, это неспроста. Пока он собирал форму, я прошёл к умывальнику, окатил лицо холодной водой. В отражении я не выглядел принцем. Скорее, как оружие, что слишком долго держали в ножнах. Сегодня… я позволю себе чуть-чуть ближе к лезвию. Ксавье подал мне одежду с безупречной точностью. Я одевался молча. Он поправил складки на плаще, отступил на шаг назад и произнёс: — Готовы к утру, Ваше Высочество? Я только кивнул, поправляя перчатку. Да. Пусть они увидят, с кем имеют дело. Я вышел на тренировочный двор. Утренний воздух был прохладным, свежим. Солнце только поднималось над крышами, рассыпая медные отблески по камням двора. И... они уже ждали меня. Мой отряд. В синих плащах, с прямой спиной и внимательными взглядами. Стояли ровно, без лишнего движения, как я учил. Я остановился на несколько шагов от них и скрестил руки на груди. — Хм. Не ожидал. Я всматривался в их лица, будто впервые. Вчерашние слова, значит, не пролетели мимо. Не рассыпались, как пыль в солнце. Приятно. Приятно быть услышанным. Позади, чуть поодаль, по-прежнему вяло стояли серые — люди отца. Их даже утро не тревожило. Они не вставали по команде, не строились ровно. И всё же — мои смотрели вперёд. Это уже что-то. — Вы пришли. Не просто пришли — вовремя. Мой голос звучал чётко, уверенно. Я прошёлся вдоль линии. — Значит, вы не просто солдаты. Значит, вы — мой отряд. Я остановился. — Сегодня мы покажем, кто из нас тренирован. А кто — просто носит доспех ради чести, которую не заслужил. Мои в синем хмыкнули одобрительно. В серых — кто-то фыркнул, кто-то отвернулся. Но я не для них говорил. Я говорил для своих. И пусть сегодня утро начнётся не с поклонов и приветствий, а с боя. Бой начался резко — словно вспышка молнии, разрезавшая утреннюю тишину. Мои солдаты, хоть и молоды, с храбростью ринулись вперёд, мечи свистели, щиты глухо гремели от ударов. Я стоял в стороне, наблюдая — глаза острые, словно клинок. Люди отца не щадили себя — их удары были сильны, точны, а движения отточены годами службы. Да, они превосходили моих по силе и опыту. Но это не беда. Ведь у нас есть другое оружие — решимость, вера и молодая страсть. Я видел, как один из моих парней увернулся от удара, потом ловко нанёс контратаку. Другой, хоть и упал, быстро поднялся и не сдался. Я шагнул вперёд, всматриваясь в каждого из них — каждый удар, каждое движение. Я учился, запоминал. Потому что для меня это не просто тренировка — это подготовка к настоящей битве, где ставки гораздо выше. И пусть сейчас наши мечи пока слабее — завтра мы будем сильнее. Потому что мы боремся не только за силу, а за честь и будущее. И я не позволю своим людям упасть. Сражение продолжалось — звон мечей сливался с грохотом сердца. А я, Лаэрт Эклипс, знал — мы победим. Я стоял в центре двора, глядя, как остальная часть солдат всё ещё сражалась. В этот момент из строя отделились трое. Я узнал их сразу. Исандр — рослый, с тёмными глазами и крепкими плечами, молчаливый, но преданный. Вей — подвижный, с лёгкой походкой и взглядом, в котором всегда таилась насмешка. Кэнд — младший из троицы, но уже закалённый, с ярким пламенем в глазах и руками, цепкими как у хищника. Они подошли ко мне спокойно, но с явным волнением. На их лицах — не страх, а восхищение. Почтение. Уважение. Когда они опустились на одно колено передо мной, сердце моё дрогнуло. — Ваше Высочество, — начал Исандр. — Позвольте сразиться с вами. По чести. Без вызова. Ради чести служить вам лучше. — Один за другим, или трое сразу? — спросил я с усмешкой, скрестив руки. Вей ухмыльнулся: — Как прикажете, принц. Но лучше по одному — иначе, боюсь, вы нас всех уложите чересчур быстро. Я хмыкнул. — Встаньте. Пусть будет честный бой. Они поднялись, отступили на шаг назад, вытянулись. Каждый из них сжимал меч, словно это было продолжение их воли. Я взглянул на них — моих людей. Не людей отца, не серых теней под чужим знаменем. Моих. И я буду сражаться с ними — не чтобы унизить. А чтобы они поняли: я не просто принц по крови. Я — их командир. Исандр вышел первым. Я стоял с прямой спиной, держа меч в правой руке, кончиком вниз, расслабленно. Он сделал первый выпад — прямой, быстрый, уверенный. Я отклонился, шаг вбок, поворот запястья — и его лезвие с глухим звоном выбито в сторону. Я шагнул вперёд и резко ударил рукоятью в грудь. Он отлетел назад, упал на колено, но тут же встал. Он понял — я не играл. Вей был следующим. Лёгкий, стремительный — он надеялся взять скоростью. Но мои глаза давно читали движения до того, как они случались. Прыжок, удар — я уклонился, наклонился и выбил ногу. Он рухнул, подкатился, встал — но я уже стоял у него за спиной, меч у горла. Всё. Без слов. Кэнд. Его удары были тяжелее, злее. Но злость делает слепым. Я ловил его ритм, шаг за шагом, блок за блоком. А потом — рывок вперёд, движение бедром, удар в плечо — он отшатнулся, и я резко развернулся, выбив меч из его рук. Конец. — По одному недостаточно, — хрипло сказал Вей, потирая ребро. — Тогда трое, — добавил Исандр. Я усмехнулся и поднял меч. — Попробуйте. Они не ждали приказа. Все трое бросились одновременно — слева, справа, спереди. Я шагнул назад, кувыркнулся через плечо, избегая первого удара. Меч Кэнда просвистел рядом с моим ухом. Я развернулся, отбил удар Вея, и, схватив его за рукав, резко потянул вперёд, подставляя под удар Исандра — тот остановился в последний миг. Ошибка. Я использовал её — резкий шаг, поворот корпуса, и локтем ударил ему в бок. Он согнулся. Остальные двое напали слаженнее, но я был уже в ритме. Отбив удар Кэнда, я скользнул между ними, словно по ветру. Подсечка. Вей упал. Разворот. Кэнд ударил — я поймал его лезвие на свой меч, и, сдвинув клинок вбок, обнажил его сторону. Толчок в грудь — он упал на спину. Я стоял посреди круга, вокруг которого уже собрались солдаты. Не только мои. Люди отца тоже. Они молчали. Смотрели. Сравнивали. Запоминали. Я смотрел на троих перед собой. Все трое лежали, тяжело дыша, но в глазах — не обида. Гордость. Восхищение. Я опустил меч. — Встаньте. Это было достойно. И подумал про себя: пока они все смотрят на меня как на принца… я сделаю всё, чтобы они поверили — я их командир по праву. Я медленно опустил меч, дыхание выровнялось. Гул голосов стих — словно всё замерло в тишине. Я оглянулся. Он стоял на возвышении, у колонн, где тень от навеса отбрасывала тёмный орнамент на его каменное лицо. Высокий. В безупречно пригнанной форме. Плащ цвета угля. Волосы убраны назад, как всегда. Отец. Глаза его были пристально направлены на меня. Ни капли одобрения. Ни укора. Только взгляд, тяжёлый, как глыба гранита. Сколько времени он наблюдал? Видел ли он всё? Видел ли, как я поверг троих своих солдат? Видел ли, как чужие в сером начали выпрямляться, внимать, признавать? Мне стало холодно. Не от страха — от неизвестности. Потому что с ним… никогда нельзя было угадать. Он не сделал ни шага вперёд. Не сказал ни слова. Просто смотрел. Молчание само по себе было приговором. Или признанием. И я, не отводя взгляда, спокойно выпрямился. Я — Принц Эклипс. И пусть даже его молчание сейчас громче крика, я не отступлю. Вся площадка застыла. Солдаты выпрямились, как по команде, даже те, что минуту назад стояли с ленцой — теперь держались ровно, словно вдруг вспомнили, кто перед ними. Я оставил меч в земле. Лезвие застряло в камне, как символ — я не прячусь за сталью. Медленно, шаг за шагом, я направился к нему. Каждое движение отдавало напряжением в плечах. В груди билось сердце, будто слишком громко. Но лицо я держал спокойным. Уверенным. Он не шевелился. Даже когда я подошёл вплотную. — Отец, — сказал я спокойно. Он молча посмотрел на меня сверху вниз. Мы были почти на одном уровне роста, но всё равно я чувствовал, как будто возвышается. Не из-за роста — из-за власти. Его присутствие подавляло. Он был королём не по титулу. Он был король. Молчание длилось слишком долго. — С тех пор как ты ушёл из дворца без охраны, — произнёс он наконец, — прошло семь дней. Я почувствовал, как каждый солдат за моей спиной будто затаил дыхание. — Ты забыл, что несёшь не только имя Эклипсов, но и ответственность за него. Он говорил ровно. Но в этих словах было больше опасности, чем в любом крике. И всё же я смотрел прямо в его глаза. — Я не забыл, — ответил я. — Я только начал вспоминать, кем должен быть. Он не сразу ответил. Оценивал. Взвешивал. — Посмотрим, — тихо сказал он. — Посмотрим, Лаэрт… насколько ты готов доказать это. Передо мной. Перед страной. Он повернулся, плащ взметнулся в воздухе, и, не оборачиваясь, пошёл прочь. А я стоял. Один, посреди двора, под взглядами десятков солдат. И никто не произнёс ни слова. Я обернулся к солдатам. Их взгляды по-прежнему были прикованы ко мне, но теперь — в них было уважение. Настороженное у кого-то, восхищённое у других. Кто-то всё ещё не понимал, что только что произошло. Кто-то, возможно, понял слишком хорошо. Я провёл рукой по волосам, убирая прядь со лба, и спокойно произнёс: — На сегодня достаточно. Разойдитесь. Мой голос прозвучал чётко, сдержанно, без надрыва. Не как приказ короля, но как команда того, кого *слышат*. Солдаты кивнули. Некоторые из моих — Исандр, Вей, Кэнд — даже чуть поклонились. Те, что в серых мантиях, переглянулись между собой, но тоже начали расходиться. Молча. Без насмешек. Без ленивых ухмылок, как в начале. Я смотрел, как они уходят, и чувствовал в груди странное спокойствие. Что-то начало меняться. Не снаружи. Во мне. И с этого дня — я больше не позволю им думать, будто я всего лишь мальчишка с фамилией Эклипс. Я прошёл по мраморному коридору, не сбавляя шаг. Позади меня ещё витал холод утреннего воздуха, пахло потом, металлом и пылью тренировочного двора. Внутри — всё иначе: хрустальная чистота, аромат благовоний, сверкающие канделябры. Всё это казалось... неуместным после недавнего боя. Я услышал смех — светлый, звонкий. И вот они: Вольтер и отец — в своём парадном величии — только что пересекли порог главного зала, а навстречу им бросился Ровариэль. Его белокурые волосы были аккуратно уложены, на нём был один из лучших утренних камзолов, а лицо буквально сияло от радости. — Отец! Вольтер! — Ровариэль подбежал первым, вежливо обнял Вольтера и сделал лёгкий поклон отцу. — Какой выдался день. Я рад, что вы вернулись благополучно! Вольтер ответил сухой, но уважительной улыбкой, отец кивнул едва заметно. Его глаза скользнули мимо Ровариэля — и встретились с моими. Нас разделяло несколько шагов. — Лаэрт, — сухо произнёс он. — Отец, — ответил я сдержанно и сделал уважительный поклон. — Я рад, что вы добрались без происшествий. Он не ответил. Но его взгляд на миг задержался на мне, будто ещё не решил, удовлетворён ли. Слуги столпились вокруг, принимая верхнюю одежду, расстёгивая застёжки, предлагая тёплый отвар и закуски. Ровариэль озорно говорил: — Лаэрт тоже был здесь с самого утра. Наверное, ты уже успел разворошить весь дворец. — Не дворец, — отозвался я спокойно. — Двор. Солдаты отца нуждались в напоминании, кто здесь командует. Отец слегка приподнял бровь. Вольтер посмотрел на меня мельком, но ничего не сказал. Ровариэль засмеялся. — Да-да, ты, как всегда, драматичен, братец. Я не ответил. Просто стоял, чувствуя, как напряжение в воздухе сгущается. День только начался. Ровариэль учтиво пригласил меня за стол — торжественный завтрак был уже готов, и атмосфера была наполнена ожиданием. Но я лишь покачал головой, отказываясь. «Слишком занят,» — сказал я коротко, не желая вдаваться в объяснения. Отец смотрел на меня с явным удивлением. Его холодный взгляд словно пытался прочесть меня насквозь, понять, что же произошло за эти десять дней, что изменило меня настолько, что я теперь не нахожу времени для светских ритуалов и застолий. В этом взгляде была смесь непонимания и недовольства — как будто он уже начал строить в голове планы, как вернуть меня под свой контроль. Я встретился взглядом с Вольтером. Его глаза холодны и безжалостны, словно ледяные кинжалы, которые хотят пробить меня насквозь. Но я не отступил. Мой взгляд был твёрд и непреклонен — он говорил без слов: «Я лучше. Ты меня не сломаешь.» Между нами пробежала невидимая дуэль, наполненная вызовом и напряжением. Вольтер, привыкший командовать и подавлять, впервые почувствовал, что я не тот послушный мальчик, которого он когда-то знал. Я стал другим — сильнее, увереннее. И он это видел. В этот момент я осознал — война не только в бою, но и в глазах, в молчании, в каждом движении. И я готов к этой борьбе. Оставив их за столом, я уверенно поднялся по мраморной лестнице, не оборачиваясь. Позади — отец, Вольтер, Ровариэль, все эти взгляды, слова, домыслы. Передо мной — тишина и мой выбор. Я вошёл в покои и сразу позвал Ксавье. Он, как всегда, появился бесшумно, будто вырос из тени, и, кивнув, без лишних слов подал мне аккуратно выглаженную лицеевскую форму. Тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой, плотные брюки и перчатки — символы моей принадлежности к академии для высшего сословия. Почёт. Статус. Цепи. Я смотрел на неё с отвращением. — Сегодня вы вновь идёте в лицей, — произнёс Ксавье спокойно, почти с сожалением, словно знал, что я сейчас думаю. — Да, — бросил я сухо. — Учиться. Как благородный принц. Как подобает. Помолчал и прошептал себе под нос: — Отстой. Он ничего не ответил. Только помог мне застегнуть воротник и поправил плечи. Всё было идеально. Внешне — как надо. А внутри... Я сжал кулаки. Настало утро. А вместе с ним — и игры по чужим правилам Я спускался по лестнице, шаги отдавались гулко в пустом коридоре. Лицеевская форма сидела безукоризненно, как доспех, вычищенный до блеска. Я был готов — к вопросам, к взглядам, к испытаниям. Почти готов. Проходя мимо столовой, услышал голос, который сразу натянул струну раздражения где-то под рёбрами: — Что, уже и позавтракать с семьёй подобающе не можешь? — громко, с насмешкой сказал Вольтер, откинувшись на спинку стула. Голос как хлыст. Я остановился. Мгновение. Отец поднял глаза от чашки. Ровариэль замер с ложкой в руке. Все они ожидали ответа — резкого, язвительного, знакомого. Но я медленно повернулся к ним лицом, к Вольтеру в первую очередь, и поклонился. Почтительно. Холодно — но без вызова. — Прости, брат. Лицей требует от нас строгого распорядка. Но я благодарен тебе за приглашение. И постараюсь быть за завтраком завтра. Молчание. Несколько секунд напряжённой тишины. Вольтер нахмурился, будто не узнал меня. Отец прищурился. А Ровариэль… он еле заметно улыбнулся, чуть качнув головой. Он понял. Я играю по правилам. Но это — моя партия. — Хорошего дня, — добавил я и, не ожидая ответа, повернулся и направился к выходу. На этот раз — с достоинством. *** Карета мягко покачивалась, скрип колёс и топот лошадей вплетались в мою тишину. Я сидел, как всегда — прямо, руки в перчатках, взгляд устремлён в окно, но видел я не улицу. Видел — стены лицея, эти величественные, глухие, пропитанные духом высокомерия и традиций. Я знал, что они ждут моего появления не как возвращения — а как возвращения объекта наблюдения, мишени, соперника. Не равного. Принца. Лишь титула. Ксавье, как всегда, безмолвный, точный, открыл передо мной дверцу. Но Тариса всё равно никто не заменит. Я ступил на мостовую перед входом, взглянул вверх — башни лицея пронзали небо, как лезвия. Всё то же. — Добро пожаловать, мой принц, — вежливо, но без тёплоты произнёс один из дежурных преподавателей, склоняя голову. Я не ответил. Лишь кивнул, проходя мимо. Внутри было шумно — коридоры уже гудели, ученики сплетничали, перешёптывались. Некоторые из них моментально заметили меня. Кто-то замолк. Кто-то дерзко продолжил разговор, будто меня не было. Всё те же лица. Всё то же лицемерие. Я чувствовал, как на меня ложатся взгляды. Отвратительно приторные, поддельные, как дешёвое вино под этикеткой редкого. Опять. Опять это гниющее нутро чистокровного "величия". Опять притворство. Опять маски. Но теперь... Теперь я знал, что именно они боятся потерять. Я прошёл в аудиторию, и как только шагнул за порог, — всё замерло. Разговоры обрезались на полуслове. Взгляды — десятки, сотни, будто я на арене, а не в классе. Я их чувствовал — липкие, щупальца чужого любопытства и страха. Вот они. Лицемерные дети знати. Наигранные, напудренные, пустые. Каждый вуалью воспитания скрывает голод: власти, признания, крови. Им плевать на знания. Они не учатся — они выжидают. Когда можно подставить. Когда можно унизить. Когда можно пасть кому-нибудь в ноги, чтобы потом воткнуть нож в спину. Отец решил, что "принцу следует быть ближе к молодёжи знати". А я… Я проклял этот лицей уже через первый месяц. Раньше я учился дома. Наставники — лучшие в Альвхейме, уроки с рассвета до заката, фехтование, этикет, магия, стратегия. Настоящие знания. А здесь? Всё обёртка. Лишь Сайрен был другим. С самого детства. Единственный, кто не видел во мне титул. Не тянулся, не склонял голову. Мы были просто друзьями. Пока это ещё возможно. Он — как глоток холодного воздуха среди этого духоты. Я скользил взглядом по рядам, не задерживаясь ни на одном лице — пока не увидел белую макушку, слегка растрёпанную, как всегда. Он сидел у окна, уткнувшись в тетрадь, как будто ничего вокруг не происходило. Сайрен. Невозмутимый. Мой единственный ориентир в этом гниющем собрании лиц. Я направился к нему, не удостоив остальных ни полувзгляда. Пусть боятся. Пусть помнят. После той драки с Горацием они знают: со мной — не играют. Сайрен слегка улыбнулся, заметив меня. Улыбка у него всегда была особенной — не притворной, не дежурной, как у остальных. В ней не было раболепия или страха. Просто тепло. Настоящее. — Ты всё-таки явился, — тихо бросил он, отодвигая учебник в сторону. Его голос звучал спокойно, будто мы виделись вчера, а не спустя две недели молчания. Я сел рядом, молча. Мне не нужно было оправдываться. Не перед ним. Он знал — если я молчу, значит, были причины. — Думал, ты так и не вернёшься. Говорили, тебя отчислили… или ты сбежал на границу... — с усмешкой добавил он, бросив взгляд в мою сторону. — Хотя я всегда знал, ты слишком упрям, чтобы сбежать. Я не ответил сразу, только посмотрел на него искоса. — Тут всё по-старому? — спросил я. — Скучнее, чем смерть под лёд. Без тебя вообще никто не дрался. Только Гораций с повязкой ходит, как памятник самоунижения. Я хмыкнул. — Как он? — Молчит. Даже дыхание сдерживает, когда ты проходишь мимо. Видел бы ты его, когда ты вошёл — бледнее стены был. — Сайрен усмехнулся, чуть наклоняясь ко мне ближе. — А вот кое-кто теперь спорит, кто бы победил в дуэли: ты или Вольтер. Мои губы дёрнулись, но я сдержал усмешку. — Скоро проверим. Сайрен приподнял бровь, удивлённый, но ничего не сказал. Только кивнул — понял. Он всегда понимал без слов. Занятие началось, и в класс один за другим вошли преподаватели. Их мантии шуршали по мрамору пола, как сухие листья. Один начал писать формулы на доске, второй расставлял книги на кафедре, третий поднял палочку и вызвал в воздухе иллюзию магических потоков. — Стабильная манифестация стихийной природы невозможна без компенсирующего круга… — начал один. — …но в случае принудительной геомантии, подобной той, что демонстрировал… ну, вы сами знаете кто… — подхватил второй, бросая на меня косой взгляд. Сзади прошелестел приглушённый смешок. Я не обернулся. Они говорили. Говорили. И говорили. Три преподавателя, три разных подхода, три разных тона — но всё одно и то же: "изучение основ для тех, кто слишком глуп, чтобы понимать без подставки под голову." А я… Я сидел, положив локоть на парту и подперев щёку рукой. Глаза скользили по строкам конспекта, но мысли были где-то в другом месте. Я уже знал всё это. Каждую формулу. Каждый теоремный поворот. Даже ошибки в их построениях замечал с первого взгляда. Скука разъедала изнутри. Сайрен чертил что-то в тетради, скорее от скуки, чем из интереса. Он вдруг взглянул на меня и, заметив, что я тоже не слушаю, еле заметно усмехнулся. Мы понимали друг друга без слов. Я перевёл взгляд на окно. Солнечный свет пробивался сквозь хрустальные витражи и дробился на парте переливами. Сколько ещё? Сколько мне нужно сидеть здесь, делая вид, будто я такой же, как они? Моё место — не за этой партой. Но… пока — надо играть по правилам. Я посмотрел на угол листа, где рука сама собой вывела тонкие, едва заметные линии — и получился он. Маленький человечек с вихрами волос, с криво приподнятой бровью и какой-то дикой, неукротимой ухмылкой. Абсолютно, неоспоримо, до смешного — Эразм. Я усмехнулся. Почти беззвучно. Лёгкий выдох из ноздрей. Уголки губ сами дёрнулись вверх, и я едва ли не тут же вернул лицу спокойствие — но Сайрен всё равно заметил. Бросил взгляд на мой листок. — Это кто такой весёлый? — шепнул он с интересом, будто не видел, а почувствовал, что рисунок — не просто каракули. Я на миг подумал, не сорвать ли листок. Но потом… просто накрыл его рукой. — Просто... один идиот. — ответил я тихо, всё ещё с полуулыбкой. — Тот, кто слишком любит врываться в чужую жизнь и переворачивать всё вверх дном. Сайрен усмехнулся, покачав головой. — Хоть кто-то вызывает у тебя улыбку. Давно не видел такой. Я промолчал. Но пальцем машинально поправил линию у нарисованного воротника — точь-в-точь как у Эразма. Сайрен вдруг провёл жирную чёрту посередине моего листка, словно утверждая, что эта часть теперь — его территория. Я не растерялся и в ответ нарисовал такую же чёрту у него на листке, отрезая ему половину его пространства. Началась настоящая война каракулей — мы старательно зарисовывали каждую свободную полосу бумаги смешными человечками, гротескными зверушками и всякими абстрактными узорами. Вскоре наши листки превратились в настоящий хаос — переплетённые рисунки и каракули, а учитель, проходя по рядам, остановился прямо перед нашими партами. Мы были так погружены в творческий беспредел, что даже не заметили, как он подошёл. Учитель хмуро взглянул на наши изрисованные листы и громко спросил: — Что это за безобразие? Где ваши записи? Сайрен, не моргнув глазом, ответил с ухмылкой: — Мы запомнили всё в голове. Это новый метод — ментальная запись. Я подхватил его слова с насмешкой: — Да, учитель, мы просто решили проверить, насколько хорошо запоминаем. Учитель с явным раздражением проговорил: — Завтра на лекции хотите выступить с докладом? Отлично. Только без ваших каракулей. И не забудьте конспекты! Сайрен и я переглянулись, пытаясь не рассмеяться. — Поняли, учитель, — сказал я тихо, — будем готовы. Сайрен прошептал мне на ухо: — Если завтра кто-нибудь спросит, скажем, что это древние руны, чтобы запугать новых. Мы сдержали смех, понимая, что нам теперь придётся много трудиться, но этот момент заставил нас почувствовать себя настоящими союзниками в этом лицейском хаосе. Учитель, с вызовом глядя на нас, сурово сказал: — Бездельники! Если так и дальше пойдёт, завтра вас будут выгонять с занятий! Это было зря. Мы с Сайреном будто сговорились. Как только преподаватель задавал вопрос, мы тут же выкрикивали ответ, не давая другим и слова вставить. Один за другим: — «Что такое алхимия?» — «Искусство превращения!» — отвечал я. — «Назови основные стихии!» — «Земля, воздух, огонь, вода!» — тут же вставлял Сайрен. — «Кто был первым королём Альвхейма?» — «Король Ардан!» — снова я. — «Что такое ментальная магия?» — «Влияние на разум!» — быстро отозвался он. Преподаватели начали терять терпение: — «Ну хватит! Вы двое не на экзамене, а на балагане!» — ворчал один. — «Успокойтесь, ребята, или вынуждены будем вывести вас из аудитории!» — грозил другой. Но мы не могли остановиться — нам было весело соревноваться в знании и дразнить учителей. В конце концов один из них махнул рукой: — Пойдите-ка вы успокоиться! Мы поднялись, забирая свои вещи, и я услышал, как Сайрен с усмешкой сказал: — Рисуешь каракули — ругают, учишься — тоже ругают. Вот такой вот лицей. Я улыбнулся в ответ — в этом хаосе была своя правда. Мы вышли из аудитории, и сразу же облегчённо вздохнули. В коридоре было пусто, только из соседних классов доносился гул уроков. Мы остановились у стены, прислонились и начали тихо хихикать, переглядываясь. Сайрен усмехнулся: — Вот ты думаешь, что уроки будут скучными, а нет — целое представление устроили. Я улыбнулся в ответ и сказал: — Зато теперь у нас с тобой есть легенда в этом лицее — «два шута, которых выгнали за ум и каракули». Мы ещё пару минут тихо смеялись, пока за дверью не прозвучал звон колоколов — урок подошёл к концу. Наши лица светились, потому что, несмотря на все запреты и строгих учителей, мы нашли свой способ выжить здесь — через веселье и взаимопонимание. Мы вошли в столовую, гул голосов и звон посуды встретил нас с порога. Все уже сидели, кто-то ел, кто-то хохотал, кто-то смотрел в нашу сторону, как всегда — с осторожностью или с завистью. Мы выбрали стол в дальнем углу — оттуда просматривался весь зал. Сайрен всегда выбирал его: говорил, тут стратегически удобнее. Он сел напротив, откинулся на спинку с видом мастера интриг и сразу зашептал, наклоняясь ко мне: — Вон, видишь брюнетку у окна? Это Илария Ланхейм. Недавно крутила роман с преподавателем литературы. Представляешь? Уволили его, конечно… хотя слухи ходят, что это она его подставила. Я скептически приподнял бровь. — Ты серьёзно? Или опять драму придумал? — Не-не, чистая правда. Можешь у повара спросить — он её троюродный дядя, — подмигнул Сайрен и уже указывал на другую сторону зала. — А вот там, видишь, блондин в зелёном? Это сын торгового мага, которого на прошлой неделе поймали в спальне младшей Бертаны. Она теперь с позором уехала в Эсталию. А он… ну, судя по выражению лица, не слишком-то и страдает. — Ты слишком много знаешь, — буркнул я, не удержавшись от усмешки. Сайрен только хмыкнул и, не давая мне и рта раскрыть, продолжил: — А вон, с фиолетовыми волосами — Лиюн. Он уже третий год не может выбрать, кого из близнецов Фере выбрать себе в друзья. То с одним на уроках сидит, то с другой за руку держится. Я ставлю, что через неделю у них опять роман на троих. — Сайрен… — сказал я, подавляя смех. — Ты — угроза частной жизни. Он ухмыльнулся: — Я — летопись этого лицея. Ты ещё не видел моего альбома наблюдений… Я прикрыл лицо рукой. День только начался, а с ним и очередной театр Сайрена. Сайрен лениво помешивал чай, взгляд его скользил по столовой, как будто он ментально составлял карту очередных интриг, любовных связей и предательств. Его уши точно были в каждой щели лицея. Он знал всё — кто, с кем, когда, почему и кто плакал после. Я, поколебавшись, всё-таки спросил: — А что… Что о нас говорят? Какие сплетни? Он, не сразу отвечая, щурясь, словно примеряя в голове ответы, наконец усмехнулся и сказал почти беззлобно: — Ну… Самая безобидная из них — что мы спим друг с другом. Он сказал это таким тоном, будто речь шла о погоде. Я чуть не подавился чаем, закашлялся, вытер губы платком и сдержанно бросил: — Что?! — Ну, — пожал плечами он. — Мы постоянно вместе. Никого к себе не подпускаем. И после той сцены с Горацием все начали шептаться. Типа "Сайрен — любовник принца", "У них тайный роман", ну ты понял. Ещё прибавь тот факт, что я красив, ты молчалив, а вместе мы как из романов для богатых скучающих вдов. — Великолепно, — фыркнул я. — А это самая безобидная, ты говоришь? Сайрен, хитро прищурившись, отставил чашку и наклонился чуть ближе: — А хочешь услышать самую мерзкую? Я медленно кивнул, насторожившись. Он наклонился чуть ближе, понижая голос: — Что ты убил кого-то… когда был ещё на домашнем обучении. Наследник, способный на насилие. Принц, который "очищает свой круг"… Говорят, ты опасен. Что у тебя психопатия. Что отец держит тебя на поводке, потому что боится, что ты в один день порежешь всех в зале совета. Молчание. Я только моргнул. Сайрен усмехнулся. — Ну, ты ведь просил самую ужасную. Не говори, что не интересно? — А кто это распустил? — А вот это я как раз выясняю, — подмигнул он. — Но пока давай оставим им повод гадать, правда ли ты меня хочешь, или просто скрываешь, что уже всех вырезал в личной резиденции в Эльвире. Я уставился на Сайрена, чуть прищурившись. — Сайрен… — медленно начал я, глядя, как он снова спокойно потягивает чай. — А откуда ты вообще всё это знаешь? Он будто ждал этого вопроса. Медленно опустил чашку на блюдце, вытянулся в кресле и, не глядя на меня, довольно произнёс: — Я слушаю. Всегда. Люди слишком любят болтать. Особенно, когда думают, что рядом никого нет. Особенно, когда думают, что я просто какой-то надменный сынок из хорошей семьи, который всё пропускает мимо ушей. Он повернулся ко мне и ухмыльнулся: — А ещё… у меня отличная память. И много "друзей". Знаешь, сколько слуг, младших братьев, репетиторов и служанок шепчутся обо всём, что услышали от своих господ? И знаешь, кто их всех выслушивает? — Ты, — пробормотал я. — Именно, — довольно кивнул он. — Я — как живая хроника всего лицея. Иногда мне кажется, что если вдруг кто-то умрёт при странных обстоятельствах, я узнаю это за полчаса до того, как тело найдут. Он выдержал паузу. — Ну а если нет — значит, сам и спрятал. Я фыркнул, покачав головой: — Ты пугаешь меня, Сайрен. Он пожал плечами, снова откинувшись назад: — Потому что я знаю слишком много? — Нет… — я усмехнулся. — Потому что ты, чёрт возьми, этим наслаждаешься. Сайрен рассмеялся — тихо, но заразительно, так, как смеются только люди, которые не боятся быть замеченными. Его плечи чуть дрогнули, а в глазах вспыхнул знакомый лукавый огонёк. Он сделал вид, будто отпивает чай, но на самом деле просто скрывал усмешку, прежде чем ответить. Я молча наблюдал за ним, и в голове снова вертелись эти глупые сплетни. О нас. И я вдруг задумался... А ведь правда... Почему именно о нас? Вокруг Сайрена — целый рой. Десятки девушек и даже парней, вечно смеющихся рядом, ловящих каждый его взгляд, коснувшихся его пальцев, надеющихся, что вот сейчас он проявит к ним интерес… Но он не проявляет. Никогда. Он будто нарочно не замечает их. Словно выбирает, кого видеть. И, как бы это ни звучало — это всегда я. И я не выдержал. — Знаешь, — начал я, наклоняясь вперёд. — Я ведь думаю… Ты сам и подпитываешь эти сплетни. Они считают, что ты спишь со мной, потому что ты не смотришь ни на одну из них. А они ведь все тебя обожают. Я поймал его взгляд. — Почему, Сайрен? Почему ты никогда не смотришь на них? Сайрен приподнял брови, театрально изобразив удивление. — А что, должен? Ради приличия, или чтобы тебя не втягивали в ложные слухи? — Ради себя, — ответил я. — Ради того, чтобы все эти девицы отстали от тебя и не пялились, как на сладость в лавке. Хотя… тебе, похоже, нравится. Ты только улыбаешься и подливаешь масла в огонь. Сайрен снова усмехнулся, а потом сказал, почти лениво: — Видишь ли, Лаэрт... Он чуть наклонился вперёд, его голос понизился. — Когда все думают, что знают, с кем ты спишь — они перестают задавать другие, более опасные вопросы. А если ты хочешь контролировать толпу — пусть лучше у них будет красивая ложь, чем скучная правда. Он подмигнул. — А насчёт девушек… — он пожал плечами. — Все эти глупые взгляды, фальшивые манеры, разговоры ни о чём… Мне скучно. — То есть, ни одна? Сайрен, чуть криво улыбаясь, откинулся на спинку скамьи. — Ни одна не заинтересовала меня… до сих пор. Я усмехнулся — сначала уголком губ, а потом уже в полный голос, не скрываясь. — Может, ты из этих, а, Сайрен? — спросил я, прищурившись и склонив голову набок, будто бы в раздумьях. Он приподнял бровь, глядя на меня с притворным возмущением, но я уже не выдержал — рассмеялся. От души, с лёгкой хрипотцой и тем весёлым ехидством, которое бывало только рядом с ним. — Если ты сейчас скажешь «а что если да», я встану и уйду, — добавил я, утирая слезу от смеха. Сайрен, довольный, как кот, расплылся в ленивой, самодовольной ухмылке. — Ну, если я скажу «а что если да», — начал он медленно, — ты же не уйдёшь. Он наклонился ближе, будто бы собирался выдать страшную тайну, и шепнул: — Ты же умрёшь от любопытства. Я оттолкнул его локтем, но смеялся всё равно. — Прекрати! — выдохнул я. — Ты невыносим. — Я восхитителен, — отозвался Сайрен. И всё это, на фоне гулкой столовой, полной людей, сплетен и чужих жизней, казалось нашим маленьким, тихим, странным и чертовски живым моментом. Сайрен слегка покраснел, но — упрямец — улыбку свою не прятал. Напротив, его глаза заблестели, будто он только и ждал повода. — Ну... мужчины иногда куда привлекательнее женщин, — спокойно сказал он, будто обсуждает погоду, и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Что?! — я охнул, приподняв брови. — Да знал бы я это раньше, не спал бы на ночёвках с тобой чуть ли не в обнимку! — воскликнул я, делая драматичное движение рукой, будто вспоминаю все те ночи с ужасом. Сайрен фыркнул. — Прекрати, ты сам ко мне подкатывался. Помнишь ту ночь в Доме Снежных Перьев? Кто ныл, что замёрз и в итоге залез ко мне под одеяло? — Я был на грани обморожения! — возразил я. — Это был крик отчаяния, а не приглашение! — Ага, отчаянный крик: «Сайрен, ты такой тёплый, можно я к тебе?» — передразнил он, прикладывая руку к сердцу с преувеличенной нежностью. — Я тебя ненавижу, — сквозь смех сказал я. — Взаимно, принц, — Сайрен чокнулся со мной кружкой. И в этот момент мне казалось, что лица рядом — размыты. Только мы двое. Всё так же, как в детстве. Всё так же, как должно быть. Сайрен сделал глоток чая, лениво поигрывая ложечкой в чашке, и чуть склонил голову: — А ты? — Я? — переспросил я, отвлекаясь от мыслей. — Ну да, — его голос стал мягче, — ты тоже никогда особо не смотришь на девушек. Неужели никто не запал в твоё королевское сердце? Я закатил глаза. — Моё сердце, если ты не забыл, под семью замками, охраняется легионом, а ключ... — я подался вперёд и прошептал, — ...утонул. Сайрен хмыкнул: — Романтик ты, Лаэрт. Такой пафос, что я бы сам в себя влюбился. Я усмехнулся, но взгляд отвёл. — Слишком многое от меня хотят. Кто-то смотрит на меня, как на ступень вверх. Кто-то — как на трофей. Никто не смотрит просто… как на меня. — Кроме меня, — тихо вставил Сайрен, вдруг став серьёзным. — Я всегда видел в тебе не принца, а… Лаэрта. Упрямого, слишком гордого, слишком талантливого, бесконечно уставшего Лаэрта. Молчание повисло между нами. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Не как обычно — не с насмешкой, не с игрой, — а прямо, почти до боли честно. — Если ты сейчас опять скажешь что-то шокирующее, я вылью на тебя чай, — прошептал я, всё ещё не отводя взгляда. Он усмехнулся. — Спокойно. На сегодня лимит сплетен и признаний исчерпан. — Ага. Вот и хорошо. — Я откинулся на спинку с облегчением. — Идём уже отсюда. Пока кто-то ещё не решил, что мы и правда пара. — Ты думаешь, они ещё сомневаются? — ухмыльнулся Сайрен, поднимаясь из-за стола. Я фыркнул, чуть стукнув его плечом, и направился к выходу. И всё внутри было... легко. Необычно, но как-то по-домашнему спокойно. Остальные занятия прошли куда спокойнее — после нашего с Сайреном «выступления» утром преподаватели предпочли нас не трогать. Мы сидели, притихшие, будто бы снова были обычными учениками, а не два бедствия, способных разнести весь урок в клочья. Но, конечно, долго это не могло продолжаться. На литературе преподаватель, мадам Лессинг, известная своей строгой манерой и любовью к публичному унижению, застала нас в самый неподходящий момент. Я, сидя сбоку, выдал Сайрену беззвучную, но, по моему мнению, гениальную шутку — буквально одним словом на листке. Он прочитал. И не сдержался. Громкий, заливистый смех сотряс стены аудитории. Он пытался прикрыться рукой, кашлянул, но уже было поздно. Все головы обернулись. — Мистер Сайрен! — прозвучал ледяной голос мадам Лессинг. — Раз уж вы так развеселились, думаю, ваша дикция достаточно ясна, чтобы зачитать нам следующий абзац. Громко. От начала и до конца. Пожалуйста. Сайрен выпрямился, старательно изображая послушного ученика. Взяв книгу, он начал читать. Абзац был не просто длинный — он казался вечным. Как на зло — описательный, наполненный пафосными оборотами и словами, от которых даже я чуть не засыпал. — «...И возвысилась над долом луна, как бессмертная царица над дрожащим подданным...» — с выражением зачитывал Сайрен, делая особый акцент на каждом втором слове, так, что аудитория захлёбывалась от смеха, стараясь не показать этого мадам Лессинг. Я тихо склонился над партой, кусая губу, чтобы не засмеяться. — «...И слёзы стекали по щекам героя, ибо знал он — возвращения не будет...» — Прекрасно, — перебила мадам Лессинг с мёртвой интонацией. — Достаточно. Вы вдохновили весь класс. И, прошу, в следующий раз контролируйте себя. Это лицей, а не цирк. Сайрен сел рядом, покраснев, но с гордо приподнятым подбородком. — Я живу, чтобы вдохновлять, — прошептал он мне. — Ещё одно вдохновение — и тебя повесят за литературное святотатство, — ответил я, едва сдерживая улыбку. Так прошёл наш день. Тихо. Почти. По-сайреновски. Мы вышли из лицея под мягкое вечернее солнце. Каменные дорожки под ногами казались тише обычного — видимо, весь день потратил силы не только у нас, но и у всего здания. Сайрен потянулся, зевнул в кулак и с видом умирающего прошептал: — Завтра… Завтра нас убьют. — Ты о чём? — спросил я, едва не зевнув в ответ. — О преподавателях, — он кивнул в сторону закрывающихся дверей лицея. — Думаешь, они забудут утренний цирк? Думаешь, забудут моё вдохновляющее чтение у мадам Лессинг? Завтра нас вызовут первыми. Без вариантов. Лекцию надо учить. Всё. Слово в слово. Без права на ошибку. Я скосил на него взгляд, приподняв бровь. — С каких пор ты стал прилежным учеником? — С тех пор, как начал бояться, что мне всыпят по полной. А ты хоть что-нибудь сегодня записал? — Разумеется, нет. Ты же рисовал драконов, помнишь? — Это были не драконы, это была поэтическая метафора свободы, — фыркнул он, но потом всё-таки усмехнулся. — Ну, метафора нам не зачет и обеспечила, — ответил я с усмешкой. Мы шли медленно, никуда не спеша, словно оттягивая момент, когда вновь придётся зарыться в книги. Всё было будто по-детски легко, и пусть даже над головой висела угроза расспросов, наказаний и завтрашнего позора — рядом был Сайрен, и с ним всё казалось не таким уж серьёзным. — Слушай, — протянул он, — а давай я выучу одну половину лекции, а ты — другую? — Гениально, — кивнул я. — А если вызовут нас по разным вопросам? Он на секунду замер, потом пожал плечами: — Ну... тогда импровизация. Мы в этом хороши. Я усмехнулся. Чёрт возьми, он прав. — Эй, — вдруг обернулся ко мне Сайрен, слегка дернув меня за рукав. — А давай ко мне? Учить лекции. Ну, вдвоём веселее, ты же знаешь. Да и дядя, думаю, не будет против. Он смотрел с той своей полусерьёзной, полушутливой улыбкой, от которой всегда непонятно — то ли он тебя троллит, то ли и вправду предлагает что-то дельное. Но взгляд… Взгляд у него был вполне искренний. Я чуть прищурился. — Ты уверен, что мы там учиться будем? — Конечно, — без капли стыда сказал он. — Ну… почти конечно. Ладно, ладно, — рассмеялся, видя мой прищур. — Обещаю, минимум одна выученная страница и ни одной дурацкой каракули. Ну, или хотя бы не на всех полях. Я чуть усмехнулся, сдерживая улыбку. — Убедил. Только ты сам напросился — учёба со мной это не просто развлечение, это... испытание. — О, принц, — торжественно сказал он, прижав ладонь к груди, — я готов пройти его с честью. Я покачал головой, но внутри стало теплее. Кажется, вечер всё же обещал быть хорошим. *** Мы подъехали к дворцу Сайрена. Он был, конечно, чуть меньше, чем наш, но не уступал по изяществу. Всё вокруг дышало вкусом и вниманием к деталям. Никакой показной роскоши — наоборот, всё утонченное, почти воздушное. Сад, аккуратно подстриженные кусты, клумбы, будто разложенные по нотам, — каждое растение на своём месте. Фонтан с прозрачной водой, в котором играло солнце, и нежный аромат цветов, что витал в воздухе, будто здесь всегда весна. Я прошёлся взглядом по внутреннему двору — светлый камень дорожек, резные скамьи, легкий ветер, треплющий занавеси у распахнутых окон. Всё дышало покоем. Уютом. Теплом. Несомненно, я здесь бывал. Не раз. Но каждый раз ловил себя на мысли: тут по-настоящему красиво. Не вычурно, как у нас, не строго, не сдержанно. А как-то… живо. — Принц, прошу, — театрально поклонился Сайрен, распахивая передо мной двери. — Мой скромный, но гордый замок. Впереди вас ждёт тяжкое испытание: пыльные страницы, зазубренные строки и, быть может, немного печенья. — Если ты не прячешь ловушку где-нибудь за книгами, — усмехнулся я, проходя внутрь, — то у меня, возможно, ещё есть шанс выжить. Внутри было тихо. Как-то… по-домашнему. Мягкий свет, тёплые тона, полки с книгами, уютные кресла с накинутыми пледами. Никакой суеты, ни звука шагов слуг, ни голосов — только редкое поскрипывание дерева и тиканье старинных часов на стене. — Дяди нет, — сказал Сайрен, сбрасывая пальто и кидая его на крючок у входа. — Уехал с утра. Вернётся только поздно вечером. А мать осталась у тетушки. Так что, — он оглянулся с хитрой улыбкой, — мы предоставлены сами себе. Надеюсь, ты не сильно боишься тишины? — Я боюсь твоих методов обучения, — отозвался я, поднимаясь за ним по лестнице. — Каждый раз, когда ты говоришь «вдвоем веселее», я почему-то в итоге выматываюсь сильнее, чем после тренировки с мечом. — Потому что ты учишься рядом со мной, — театрально всплеснул руками Сайрен. — А рядом со мной, как известно, тяжело сконцентрироваться. Проклятие харизмы. Родовое. Мы поднялись в его комнату — просторную, с открытым балконом, через который внутрь пробивался аромат сада. На столе уже лежали разложенные учебники, записи, несколько чернильниц и пара криво стоящих стаканов с перьями. — Ну что, с чего начнем, твое высочество? — усмехнулся он, оборачиваясь ко мне, но уже с тем выражением, которое бывает только у него: наполовину насмешка, наполовину... забота. Я снял мундир, уселся рядом за стол и хмыкнул: — Давай с того абзаца, из-за которого ты ржал, как сумасшедший. Думаю, если ты смог от него разразиться смехом, там явно что-то стоящее. Сайрен кивнул и... дважды легко хлопнул в ладоши — чётко, не громко, но достаточно, чтобы где-то за стеной тотчас отозвался шорох. Буквально через пару секунд в дверном проёме возник молодой слуга в безупречно выглаженной жилетке и с мягкой осанкой. — Принеси нам что-нибудь пожевать, — сказал Сайрен будничным, но всё же слегка игривым тоном. — Что-нибудь лёгкое. И сладкого… побольше. Слуга молча кивнул и исчез так же тихо, как появился. Я удивлённо поднял бровь: — Вот это метод… У тебя слуги как призраки — появляются по щелчку. — Привычка, — ухмыльнулся он, откидываясь на спинку стула. — Мне лень кричать. А они всё равно где-то рядом. Пусть хоть польза будет. Я усмехнулся и покачал головой: — А я, как дурак, всё время просто зову. Ксавье! Ксавье! Иногда ощущаю себя дедом в саду. — Это потому что ты уважаешь Ксавье, — заметил Сайрен, с полушутливой серьёзностью. — А я… я своих балую, пока они молодые и весёлые. Пусть считают меня чудным. Главное — работают. — Или боятся, — буркнул я, опираясь локтем на стол. — Всё-таки ты умеешь быть... театральным. Он подмигнул, с ленивой улыбкой: — Это в крови, Лаэрт. А теперь давай. Начнём с трагедии лорда Эдвармора, раз уж ты так настаивал. Только не хохочи, как я тогда. Нам ещё не хватало, чтобы кто-нибудь услышал и решил, что мы снова с ума сошли. — Слишком поздно, — сказал я. — Это уже давно общеизвестный факт. И мы приступили к учёбе, но с лёгкостью, с подспудным смехом и той редкой атмосферой, в которой учеба вдруг казалась не обязанностью… а просто частью дружбы. Прошёл час. Может, чуть больше. А может, меньше — время как будто расползлось, потеряло чёткость между строк и абзацев. Но казалось, что мы сидим здесь вечность. Я читал вслух уже третью страницу, голос мой становился всё более монотонным, а глаза начали скользить по строчкам, не в силах их больше воспринимать. — "...И вот, стоя на руинах разрушенного родового замка, лорд Эдвармор воскликнул—" — Я так больше не могу! — вдруг вскрикнул Сайрен, резко вставая со своего места. Стул с глухим стуком отъехал назад. — Это пытка, Лаэрт! Пытка! Меня сейчас вывернет наизнанку от всего этого возвышенного пафоса! Я захлопнул книгу, не сдержав смеха: — Ты что, взбесился? Мы же даже не дошли до кульминации! — А зачем? Я уже знаю, чем всё закончится. Он опять будет страдать, умирать или страдать и не умирать. Я не выдержу ещё одну душераздирающую метафору про "печаль, что стекает по мраморным стенам судьбы". — Сайрен схватился за сердце. — Ты драматичнее, чем сам Эдвармор, — фыркнул я, откидываясь на подушки. - И это говорит человек, который в детстве вырезал себе фамильный герб на запястье. — Это был художественный жест! Символика! — выпятил грудь Сайрен, потом махнул рукой. — Всё. Пятиминутный перерыв. Слишком много литературы на квадратный метр мозга. — Ты же сам предложил учить вдвоём… — И я же сам себя проклял за это! Он плюхнулся обратно рядом со мной, растрепал себе волосы и вздохнул: — Налей чай. Я заслужил. Я хмыкнул, поднимаясь. — Слушай, а давай ты зачитаешь драму, а я устрою музыкальное сопровождение. На ложках. — Лучше на кастрюлях, — усмехнулся Сайрен. — Будем первыми, кто вылетел из лицея за интерпретацию классики в жанре кухонного трэша. — А ты как думал? Мы же с тобой — вечная трагикомедия. Он кивнул, лениво вытягиваясь на диване: — Точно. И знаешь… по-моему, зрители нас обожают. Я лёг рядом с Сайреном, чувствуя, как напряжение и усталость постепенно отступают. В комнате тихо, лишь легкое шуршание листов и где-то вдали слышится мерное постукивание по столу — будто сама атмосфера подталкивает нас к паузе и отдыху. Сайрен бросил на меня взгляд с едва заметной улыбкой, и в этот момент казалось, что мы не просто два ученика, а союзники в этой бесконечной борьбе с рутиной и скукой. — Ну что, Лаэрт, — пробормотал он, — завтра сдадим этот абзац на ура… или хотя бы на вылет без скандала. Я улыбнулся в ответ и закрыл глаза, позволяя короткому моменту тишины и покоя окутать нас. — Ты вообще хоть что-то запомнил? — лениво спросил Сайрен, перевернувшись на спину и глядя в потолок. Я повернул к нему голову, не скрывая самодовольной ухмылки: — Да. У меня безупречная память. — О, ваше высочество, как благородно, — протянул он насмешливо, не поворачиваясь. — Значит, поможешь мне? А то я уже не чувствую ни головы, ни души. — Только если ты перестанешь перебивать меня каждые три слова, — фыркнул я, потянувшись за учебником, — и не будешь устраивать театральные выходки. — Никаких обещаний, — буркнул он, прикрывая глаза. — Но ты всё равно будешь читать, так ведь? Я вздохнул и сел, открывая нужную страницу. — Ты неисправим. — И всё же ты здесь, — усмехнулся он, прикрыв лицо рукой. — Значит, не всё так плохо. Я кивнул себе под нос и начал читать вслух. И, несмотря на усталость, тишина снова наполнилась нашими голосами — моим читающим и его лениво отвечающим. Как бы мы ни притворялись уставшими, даже эта учеба в его компании ощущалась... легче. Я дочитал очередной отрывок, выпрямив спину и чуть насмешливо интонацией изобразив пафос момента: — "…и тогда Принц, не медля ни секунды, сделал шаг — и пересёк границу, за которой его ждала неизвестность." Сайрен тут же вскинул голову и с тяжёлым, надрывным вздохом произнёс: — Ну вот зачем он её переходил!? У него же всё было! Еда, кров, престол… Зачем идти туда, где его, возможно, убьют? Я бросил на него косой взгляд, но продолжил чтение. — "…его сердце гремело в груди, но взгляд оставался твёрдым, а поступь — величественной…" — Господи, да он же дурак, — прокомментировал Сайрен. — У величественных поступей, как правило, потом нет ног. Я закрыл книгу с глухим хлопком, медленно повернулся к нему и, не говоря ни слова, взял лежащую под боком подушку. Сайрен только успел удивлённо пискнуть: — Эй, эй, ты что делаешь— Ещё секунда и ему прилетела подушка. — Ах ты гад! — захохотал он, когда подушка прилетела ему прямо в лицо. — Это за Принца, — невозмутимо сообщил я. — И за твои бесконечные комментарии. Я вообще-то пытаюсь учить. — Да ты сам читаешь, как актёр в дешёвом театре! Как тут не комментировать? — Ах так? Я поднял вторую подушку. Сайрен, не дожидаясь, вскочил, хохоча, и метнулся в сторону кровати. — Только попробуй! — выкрикнул он. — Я тебя в библиотеку запру, и всё — будешь учить один наедине с Толковым словарём древнего языка! — Лучше один, чем с твоим нытьём! — засмеялся я в ответ, и битва подушек официально началась. Подушка с хлопком попала мне прямо в лицо. Я едва успел понять, что происходит, как уже схватил ближайшую и, не давая ему фору, ответил тем же — с размаху. Удар получился точный, прямо в висок. — Ай! — воскликнул Сайрен, спотыкаясь назад. Я рассмеялся, но вдруг замер. Его идеально собранный в хвост волосы распались, прядь за прядью рассыпаясь по плечам, мягкими волнами обрамляя лицо. Он стоял передо мной, злобно прищурившись, но… выглядел теперь совсем иначе. — Прости, — сказал я, но губы тут же дрогнули. — Или... простите, госпожа Сайрина? Он сделал шаг ко мне, но я уже хохотал, отступая: — Нет-нет, правда! Ты видел себя в зеркало? Ты теперь как… как героиня какого-то дешёвого романа! Где же твой суженый? — Прекрати! — зашипел он, пытаясь собрать волосы назад, но они не слушались. — Это не смешно! — Ещё как смешно! — захлёбываясь от смеха, сказал я. — Я всегда знал, что у тебя слишком красивые волосы для парня! Прямо таки завидую. Хотя… ты бы мог сойти за леди Эклипса. Только нужно платье, и… — Ещё одно слово — и эта подушка окажется в твоём горле, Принц! — пригрозил он, подходя ближе, и я уже понял, что пощады не будет. Но я только смеялся. Даже когда он злился — особенно тогда — он был по-своему очарователен. Я прекрасно знал, что Сайрен ненавидит шутки про свои волосы. И именно поэтому… я подливал масло в огонь. — Слушай, — сказал я, стараясь изобразить серьёзность, хоть губы предательски дрожали от сдерживаемого смеха, — ну не злись. Просто… ты реально выглядишь, как благородная леди. Не зря же за тобой бегают все наследницы Эстелии. Видят в тебе родственную душу. — Лаэрт! — прошипел он, медленно подбирая ещё одну подушку, словно ядовитое оружие. — Хочешь проверить, как выглядит принц с фингалом? Я поднял руки, пятясь. — Успокойся, принцесса. Остынь! Не махай этой штукой, волосы ещё больше растреплются… ой! Подушка снова врезалась мне в плечо. — Хватит! — выкрикнул Сайрен, уже окончательно растрепанный, с горящими глазами. — Я терпел твои выходки в лицее, я терпел твой сарказм, но вот это — предательство! Я рухнул на диван, ухмыляясь. — Ох, миледи, если бы вы только видели себя! Легендарная причёска Сайрена — повержена. Сегодняшняя битва явно за мной! Он вздохнул, откинулся рядом со мной и, глядя в потолок, обречённо пробормотал: — Ну почему у меня нет нормальных друзей?.. Только вредные, самовлюблённые, язвительные принцы с обострённым чувством юмора. Я повернулся к нему с широкой усмешкой: — Потому что ты без них скучал бы до смерти. Признайся. Он покосился на меня. И, спустя пару секунд, тоже усмехнулся. — Возможно. Но если ты ещё хоть раз назовёшь меня Сайрина — я прижгу тебе бровь заколдованной расческой. — Записал, — фыркнул я. — Но всё равно не обещаю. И моргнуть не успели, как за окнами уже догорал вечер. Тёплый свет закатного солнца падал на книги, свитки, подушки и остатки нашей импровизированной войны. Я устало откинулся на спинку дивана и громко зевнул, потирая глаза. — Ну всё… — выдохнул я, будто прошёл сражение. — Вроде подготовились. Вроде. Сайрен, растрёпанный, с закатанными рукавами, с усмешкой кивнул, утирая карандашную пометку со щеки. — Это было почти похоже на учёбу. Если смотреть со стороны. Очень-очень издалека. Я фыркнул. — Ещё раз такое — я не переживу. Я серьёзно. Пусть меня казнят, но я не переживу ещё одного вечера лекций. Ни с тобой, ни с твоими подушками, ни с этим чудовищем по истории Альвхейма. Сайрен рассмеялся, запрокинув голову. — Боже, да ладно тебе. Мы хоть раз в жизни правда учили. Не списали, не сбежали, не наугад. Почти горжусь собой. — Почти — ключевое слово, — я встал, потянувшись и чувствуя, как затекла спина. — Но, признаюсь… вместе было не так мучительно. Почти весело. — Это ты сейчас говоришь, — протянул Сайрен. — Подожди до завтра, когда нас начнут спрашивать, а ты будешь пытаться вспомнить, о чём была третья глава, а перед глазами будет моё лицо в подушке. Я усмехнулся. — Прекрасная мотивация для провала. Спасибо, Сайрен. Как всегда. — Обращайся, — ухмыльнулся он. — Всегда рад. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и комната наполнилась мягкими тенями. Было странное чувство… спокойствия. Тишина после хаоса. Мы молчали пару секунд. Просто дышали. Словно оба понимали — такие вечера не вечны. *** Я сидел за столом, чуть в стороне, спиной к высокому витражному окну, когда в зал один за другим начали входить слуги. Быстро и слаженно, словно по нотам, они расставляли блюда, приборы, наполняли бокалы. Ароматы свежего хлеба, тушёного мяса, фруктовых пряностей — всё это должно было пробуждать аппетит. Но не во мне. Ровариэль задерживался. Возможно, нарочно. Он всегда входил эффектно, чуть позже остальных — будто забывал, кто здесь на самом деле принц. Зато отец уже сидел на своём месте, прямая спина, напряжённый подбородок. Его взгляд был тяжелым — не строгим, нет. Скорее оценивающим. Я чувствовал его, как вес брони на плечах. Вольтер тоже уже был здесь. Его ровный взгляд с ледяной тенью легко скользнул по мне, и я ощутил, как в груди стало чуть теснее. Я избегал смотреть на них. Просто... ел хлеб. Мягкий, тёплый, свежий — он был куда интереснее их лиц. Слуга склонился рядом, доливая вино в кубок. Я чуть кивнул. Ни слова. Лишь лёгкое, почти незаметное движение. Пусть думают что угодно. Пусть гадают, что изменилось. Я знал одно: прежнего Лаэрта больше нет. Отец положил приборы, как всегда — аккуратно, беззвучно. Словно и не ел вовсе, а совершал обряд. Он вытер уголки рта салфеткой, бросил короткий взгляд на Вольтера, потом — на меня. И с холодной, выверенной интонацией произнёс: — Рад слышать. Хоть в чём-то ты умеешь быть примером для рода Эклипсов. Молча я опустил вилку. Пауза. В зале стало слышно, как ветер где-то гудит за окнами. Даже Ровариэль, всегда легкомысленный, резко притих. Он знал, как действует такая фраза. Особенно — с таким ударением на "хоть в чём-то". — Простите, — сказал я, ровно, без дрожи в голосе. — Вы имеете в виду, что во всём остальном — нет? Отец не сразу ответил. Его спокойствие было натренировано, почти нечеловеческое. И тем опаснее. — Я имею в виду, что ты слишком долго позволял себе вольности, Лаэрт. Десять дней ты был вне дворца. Без охраны. Без прислуги. И по возвращению, вместо того чтобы вести себя как наследник, ты соревнуешься со стражей, устраиваешь спектакли на заднем дворе… и — насмешка скользнула в его голосе — тренируешь «верность» у слуг? Я чувствовал, как внутри всё холодеет. Мои кулаки сжались под столом. Он знал. Конечно знал. — Вам следовало бы порадоваться, — сказал я. — Ваш сын, как вы говорили, всегда был слаб и лишён воли. Теперь же, судя по вашему тону, вы столкнулись с тем, чего так долго добивались. Вольтер хмыкнул. Не громко, но достаточно, чтобы я перевёл на него взгляд. Отец смотрел прямо на меня. — Проблема не в воле, Лаэрт. Проблема в том, что ты всё ещё думаешь, что можешь быть сильным по-своему. А это — опасная иллюзия. — Тогда научите, как правильно. — Я поднял взгляд. — Или вы уже решили, что проиграли мне и пытаетесь удержать лицо? Тишина. На этот раз — гулкая. И в ней не было ни победы, ни поражения. Только холод, как перед бурей. Ровариэль кашлянул, но не осмелился вмешаться. Отец молчал. Его глаза были словно вырезаны из стали — неподвижные, тяжёлые. Но прежде чем он успел вновь заговорить, в разговор вмешался Вольтер. — Может, хватит играть в упрямого мальчика, Лаэрт? — проговорил он с ленивой усмешкой. — Мы все давно поняли, что ты решил покрасоваться. Вот только быть принцем — это не сцена, а долг. Я медленно повернул к нему голову. Его голос всегда звучал так, будто он знал, как должно быть. Как будто он уже был на три шага впереди — умнее, опытнее, нужнее. Я не позволил себе ни усмешки, ни злости в голосе. Только холод. — Тебя не спрашивали. Тишина снова сгустилась. Ровариэль вскинул брови, явно пытаясь угадать, чем всё закончится. Отец даже не пошевелился. — Простишь мне, что в нашей семье говорят те, кто хочет? — Вольтер продолжил уже тише, но с тем же мерзким самодовольством. — Или ты теперь у нас ещё и диктатор? — Я просто предпочитаю слушать тех, чьи слова хоть что-то значат, — отрезал я. — А не тех, кто умеет только вставлять ремарки в разговоры, к которым не имеет отношения. Вольтер криво улыбнулся, но в его взгляде сквозило раздражение. Я видел, как он крепко сжал вилку, будто хотел что-то сказать, но передумал. Отец посмотрел сначала на него, потом на меня. Его голос прозвучал спокойно, но в нём звенел лёд: — Довольно. Семья — не место для выяснений, кто кого перекричит. Завтра у нас будет совет. И мне нужно видеть вас обоих там. Хочу понять, кто из вас всё же способен вести этот дом. Я откинулся на спинку стула, сдерживая ярость. Он снова превращал всё в игру. Словно это соревнование. Я молчал. Но внутри всё уже горело. Я сжал кулаки. Столовые приборы дрогнули на скатерти от резкости моего движения. И, не сдерживая больше, глядя прямо в лицо отца, бросил: — Зачем всё это? Зачем вы всё усложняете?! Если по завещанию я и так законный наследник престола?! Молчание. Глухое, тяжёлое, словно ком в горле. Отец не отвёл взгляда. Его лицо оставалось каменным, как всегда, но я видел — в глубине глаз что-то дрогнуло. — Завещание, — медленно повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Ты всё ещё цепляешься за бумагу, Лаэрт? Как ребёнок, которому пообещали игрушку? Вольтер откинулся на спинку стула и хмыкнул, но я не повернулся к нему. — Это не игрушка, — резко ответил я. — Это закон. Это воля короля, чью кровь я ношу. Отец приподнял подбородок. Его голос стал холоднее, резче: — Закон — это не только строки на пергаменте. Это сила. Решимость. Ответственность. И ты до сих пор не показал мне, что достоин быть моим наследником. Ни одного раза. Я встал. Медленно, спокойно. Я чувствовал, как во мне закипает кровь, но голос оставался ровным: — И всё же… по завещанию — я. И я вышел, не дожидаясь ответа. Я поднимался по лестнице, шаг за шагом, чувствуя, как злость пульсирует в висках. Всё раздражало. Воздух. Слова отца. Сам Вольтер. Даже собственные шаги. И вот — снова. Они. Стража отца. Стояли там, будто статуи, в своих выцветших серых мантиях. Их вид будто специально напоминал мне: ты не свободен. Ты под наблюдением. Я остановился. Вдохнул — глубоко, зло. Оглянулся, зная, что отец всё ещё внизу и должен был слышать меня отчётливо. — Раз вы мои стражи — проговорил я чётко, громко, почти выкрикивая, — тогда оденьтесь в мои синие одеяния! Молчание. Один из них — старший, кажется, даже чуть вздрогнул. На миг они замялись, будто не поняли. Но потом, синхронно, как по команде: — Хорошо, ваше Высочество. — громко, отчётливо. Я посмотрел на них сверху вниз и кивнул, почти зло. Пусть слышит. Пусть видит. Если уж мне дали повод — я сам выстрою их под себя. Синие мантии. Моя символика. Моя власть. Я двинулся дальше, вверх, в свои покои, и каждый шаг теперь звучал твёрже. Я поднялся, и у своей двери увидел Ксавье. Он, как всегда, стоял прямо и безупречно — сдержанный, преданный, безукоризненно вежливый. Но я был зол. Всё кипело во мне. Не из-за него — из-за всего. И потому голос мой прозвучал резко, властно: — Ксавье. Он тут же выпрямился ещё больше. — Прикажи: всем моим солдатам — срочно выдать синие формы. Сегодня. Немедленно. Я шагнул ближе, остановился почти вплотную. — А если кто-то посмеет отказаться… пусть лично приходит ко мне. И отчитывается. Лично. Глядя в глаза. — Разумеется, ваше Высочество, — без тени колебания ответил он и чуть склонил голову. Уже через миг он удалился, чтобы исполнить приказ. Я развернулся, открыл дверь и шагнул в покои. Если им так не терпится наблюдать за каждым моим шагом — что ж. Пусть делают это в моей форме. Пусть каждый из них помнит: они принадлежат мне. Не отцу. Не Вольтеру. Мне. Я закрыл дверь за собой с тяжёлым, отрезающим щелчком.