Наследие полукровки

«Наследие полукровки» 17 глава Утром я проснулся раздраженным. Комната была тиха, лишь легкое шуршание ткани на занавесках говорило о ветре за окном. Голова гудела. Вчерашние «лекции» отца все еще эхом отдавались внутри — как будто он кричал не словами, а гвоздями, вбиваемыми в череп. Он умеет. Он всегда умел. Я не любил просыпаться с таким вкусом во рту — не из-за вина или усталости, а из-за отвращения. К нему. К его пафосу. К Вольтеру, сидящему рядом, молча, как тень, но всегда с ухмылкой в уголке губ. Они оба обволакивали меня как вязкая грязь, от которой не отмыться даже в роскошной ванне с лепестками лотоса. Я медленно сел, проведя рукой по лицу. Всё ноет. Даже дыхание раздражает. Как будто сам воздух — чужой. Ксавье, как обычно, вошёл без стука, по своим внутренним часам, идеально рассчитанным до секунды. — Доброе утро, Ваше Высочество, — ровно, как всегда. — Что там? — буркнул я, не глядя. — Завтрак готов. И... Его Величество просил не забывать, что сегодня встреча с советником по иностранным делам. Вечером. — Ксавье знал, как правильно говорить, чтобы я не послал его первым же словом. — Прекрасно, — я поднялся и прошёл мимо него. — Ещё одна головная боль в подарок к этой чудесной жизни. Он ничего не ответил. Умел молчать вовремя. За это я его и держу. Хотя... даже Ксавье сегодня вызывал раздражение. Всё вызывало. Мир вызывал. А ведь день только начался. Я пошёл в душ. Всё как обычно — привычные движения, тёплая вода, пар, стеклянные стены. Тело двигалось по инерции, как будто я был не я, а просто оболочка, исполняющая утренний ритуал. Сбросить раздражение с кожи. Хоть ненадолго. Когда вытерся и подошёл к зеркалу, взгляд сам собой остановился на отражении. Что-то… не так. Я наклонился ближе. Мои волосы. Раньше чёлка едва доставала до бровей. Сейчас — она уже почти касалась ресниц. Отросли? Возможно. Но было и другое. Цвет. Зелёные. Те самые, что делали меня отличимым с первого взгляда. Когда был ребенком — они были яркие, как молодая трава после весеннего дождя. Но сейчас... они темнее. Намного. Почти как глубинная зелень мха, приглушенная, густая. Почти тёмная. Или это свет? Или мне кажется? Я провёл пальцами по прядям, как будто от прикосновения они могли снова стать прежними. Это происходило не сразу. Постепенно, год за годом. Но теперь, глядя в зеркало, я понял — перемена уже не мелкая. Она заметна. Как будто что-то внутри меня медленно… затухает? Зреет? Или ожесточается. Очень странное явление. Но ещё страннее то, что это почему-то не удивляло. Словно... всё вокруг меняло цвет вместе со мной. Обтираясь полотенцем, я думал, что сегодня всё должно быть по-другому. Более чётко. Более... по-моему. Оделся деловито. Белая винтажная рубашка, ткань которой хранила в себе строгость и вкус. Чёрные, выглаженные брюки с идеальной стрелкой — ни единой складки. И, конечно же, плащ. Моя мантия. Тёмно-синяя, глубокая, почти как полночное небо без звёзд. Ткань ложилась тяжело, с достоинством, подчёркивая каждый шаг. Знак — я не просто ученик. Я — наследник. И весь этот лицей, весь этот замок, весь этот мир должен это помнить. Я открыл двери покоев и сделал шаг вперёд. И тут же мой взгляд наткнулся на то, чего я ждал. Мои стражи. Стояли как положено — по стойке смирно. Но теперь… в синих одеяниях. Как я и приказал. Как подобает тем, кто служит мне, а не моему отцу. Мантии были пошиты по образцу моей собственной — немного скромнее, но всё ещё внушительные. Цвет — точь-в-точь. Символика — моя. И в этот момент я увидел в их взглядах не просто подчинение, а осознанную лояльность. Они сделали выбор. Или, по крайней мере, боятся не сделать его. Моя улыбка сама собой поползла вверх. Медленная. Спокойная. Беззвучная, но ярче крика. Хорошо. Очень хорошо. Теперь, возможно, день и правда начнётся правильно. Я неспешно шёл по коридору, каждый мой шаг отдавался в каменном полу гулким, размеренным эхом. Плащ мягко скользил позади, шелестя тканью и заставляя слуг, что попадались на пути, поспешно склонять головы. — Доброе утро, Ваше Высочество… — пробормотал один из них, прижимая папку к груди. — Уже лучше, — ответил я, не удосужившись даже взглянуть. У главной лестницы, что вела к нижнему залу, меня уже ждал Ксавье. Он всегда был как тень — там, где нужно, раньше, чем я подумаю. Сегодня он выглядел особенно безупречно. Даже пугающе. Похоже, мои приказы вдохновляют не только солдат. — Все в синих? — спросил я, не останавливаясь. — Да, Ваше высочество. Все, как вы велели. Те, кто сомневался… убедились. — Прекрасно, — я бросил взгляд через плечо. — Пусть привыкнут. Это не просьба. Это новая реальность. Ксавье слегка склонил голову, и я спустился в главный зал. В воздухе витал запах свежего хлеба и пряных трав — утро в дворце начиналось с роскоши, как всегда. Но теперь всё ощущалось иначе. Я чувствовал себя не просто частью этого места. Я управлял этим местом. Пускай и не открыто — пока. Я направился к столовой. Завтрак. Потом занятия. Потом — кто знает? Мир постоянно шепчет что-то новым днём. Но сегодня — он слушает меня. Я прошёл мимо зеркала и мельком взглянул на своё отражение. Зелёные волосы… темнее, чем раньше. Почти хищный оттенок. Может, взросление. Может, судьба. Но в глазах отражения была сталь. Я больше не просто мальчик. Я — имя. Я — сила. И, чёрт возьми, я намерен использовать её. За длинным столом в утренней тишине сидел Ровариэль. Его взгляд скользил по страницам книги — спокойно, сосредоточенно, как будто он и не замечал, что вокруг отсутствует почти вся семья. Отец не появился, Вольтера тоже не было. Только Ровариэль и я. Я сел напротив. Подача еды сопровождалась лёгким грохотом серебряной посуды, но аппетита не было. Всё было до жути обыденно. Настораживающе спокойно. И тогда я услышал их. Тяжёлые шаги. Медленные. Ритмичные. Словно само здание осознавало, кто спускается. Вольтер. Я даже не обернулся. Не захотел. Но всё произошло за долю секунды. Удар. Мой корпус врезался в стену, с глухим звуком выбив воздух из лёгких. Тело отозвалось резкой болью в ребрах, а разум — холодной злостью. Я не сомневался ни на миг. Это он. Сухой взмах руки. Я поднялся в воздух — не сам. Меня подняли. Не касаясь тела. Без усилия. Его телекинез был чудовищно точным. Я извивался, кашляя и задыхаясь — чувство, будто железная петля сжимает горло. Это не больно. Это хуже — это беспомощность. — Как ты смеешь?! — раздался голос, холодный и насыщенный ядом. — Как ты смеешь одевать моих солдат в свои синие мантии?! Он сделал шаг ближе. — Как ты смеешь ПОЛОСОВАТЬ их спины, калеча их как дешёвых рабов?! Его голос вибрировал силой. Комната звенела от напряжения. Я... вспомнил. Тех двух солдат. Те сплетни, что они распускали — и мой приказ. Пороть. Прямо у казармы. Пусть другим будет урок. Я не пожалел тогда. Я не жалел и сейчас. Но я не мог сказать ни слова. Тело дрожало. Горло будто горело. Воздух не шёл. Вольтер держал меня, как паук держит жертву в паутине. Ровариэль, всё это время невозмутимо сидевший с книгой, вдруг резко вскинул голову. Его глаза расширились от напряжения, и он встал, книга с глухим хлопком захлопнулась у него в руках. — Вольтер! — голос Ровариэля прорезал комнату, неожиданно тревожный, почти дрожащий. — Остановись! Он сделал шаг вперёд, приближаясь к брату, который всё ещё удерживал меня в воздухе. — Ты задушишь его, Вольтер! Он — не твой враг. Он — наш брат. На секунду в комнате повисла пауза. Давящая, натянутая, как тетива перед выстрелом. Вольтер стоял, хмурый и замеревший, его рука всё ещё была поднята. Он смотрел на меня, его челюсть сжалась, глаза — холодные, неумолимые. — Он... забывает своё место, — прошипел Вольтер, не опуская руки. — Наследник или нет — он не хозяин моего войска. — Ты прав, — сдержанно, но твёрдо ответил Ровариэль. — Но ты сейчас не на поле боя, Вольтер. Это наш дом. И если ты его убьёшь — ты потеряешь не только брата, но и уважение отца. Он немного ослабил хватку. Достаточно чтобы я тяжело задышал, хватая воздух рвано, будто после долгого пребывания под водой. Его лицо оставалось мрачным, но он отступил на шаг, отвернувшись. — Слишком много в нём гордости. Она его же и сожжёт. — бросил он в сторону. Вольтер не ушёл. Он всё ещё стоял посреди зала, будто великан, застывший над своей жертвой. Он опустил руку вниз — и я с грохотом рухнул на мраморный пол, кашляя, почти захлёбываясь собственным дыханием. В груди жгло, как от удара молота, а в горле стоял металлический вкус. Я не поднимал головы. Лишь слышал гулко стучащее в висках и собственные рваные вдохи. — Ты унизил моих людей, — Вольтер говорил тихо, но в его голосе кипело пламя. — Публично. Как пес, у которого вдруг выросли клыки и он подумал, что может кусать стаю. Ровариэль шагнул вперёд, стоя уже между нами. Он взял на себя спокойную, но решительную роль. — Вольтер, хватит. Он наказал своих солдат. Ты — своих. И у каждого были причины. Отец бы не позволил вам драться, как дикари посреди зала. Вольтер, не глядя на Ровариэля, добавил: — Если он снова тронет хоть одного моего солдата — лично сорву с него его синий плащ. Наследник он или нет. Он посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза были темнее обычного — как буря, затаившаяся перед штормом. — Помни, мальчик, власть не в цвете мантии. А в тех, кто готов за тебя умереть. А ты пока не заслужил ни одного из них. С этими словами он прошёл мимо, его шаги были тяжёлыми, от них вибрировал пол. Ровариэль молча смотрел ему вслед, потом опустил взгляд на меня. И ничего не сказал. Он просто стоял рядом, пока я поднимался на ноги. Один из немногих, кто не отвернулся. Я встал. С такой яростью, что заскрипел пол, а стул с грохотом отлетел в сторону. — ХВАТИТ! — мой голос разнесся по залу, как удар грома. — Я больше не буду это терпеть! С меня довольно! Грудь вздымалась от гнева. Я сорвал с себя плащ и отбросил его в сторону. Глаза горели. — ДА! — крикнул я, чтобы даже самые глухие у дверей услышали. — Я наказал твоих солдат, Вольтер! И, чёрт побери, сделал бы это ЕЩЁ РАЗ! — я буквально выдохнул этот крик, как пламя, — не раздумывая ни секунды! Ровариэль подскочил ко мне, схватил за руку. — Хватит, Лаэрт, прошу… — но я выдернул руку, резко, зло. Я не собирался затыкаться. Шаги. Тяжёлые, яростные. Вольтер возвращался, как шторм, спускаясь по лестнице. Когда наши взгляды встретились — я не отвёл глаз. — Ты даже не удосужился узнать, почему я это сделал. — теперь мой голос был ниже, властней. — Ты просто пришёл и швырнул меня в стену, как мальчишку. Но если ты начал — я закончу. Я сделал шаг вперёд, с каждым словом всё громче. — Знаешь, почему я их выпорол?! Потому что эти твои “воины”, “стражи”, — выплюнул я с ядом, — осмелились говорить, что ты — фригидный девственник, Вольтер! Тишина. — А Ровариэля называли геем. За глаза. Прямо в коридорах! В твоих серых тряпках, с твоим гербом! — я почти сорвался, не думая, не фильтруя — и если ты смеешь говорить мне о "чести солдата", то найди сначала хоть одного, кто её не продал за сплетни и дешёвый смех! Я стоял, дрожа от ярости, лицо пылало. И не от стыда — от ярости. Потому что Вольтер начал эту войну. А я её заканчу. Вольтер подошёл ближе. Его шаги были размеренными, но в них чувствовалась тяжесть ярости. Как будто каждая ступень отдавалась в грудной клетке, как набат. Его взгляд был ядовито спокоен, и именно этот холод был страшнее любого крика. Но я не заткнулся. Нет. Не сегодня. — Хочешь знать, что я думаю? — почти прошипел я. — Думаешь, ты командир? Думаешь, в тебе сила? Да ты прячешься за страхом, Вольтер! За этим холодным фасадом! Ты построил свою власть на боли и молчании. И эти твои люди — не преданы тебе, они просто слишком напуганы, чтобы сказать, каким тираном ты стал. Вольтер стиснул кулаки. Я шагнул ближе. — А знаешь, почему я действительно стал таким, какой я есть? Не из-за отца. Не из-за Ровариэля. А потому что ты, Вольтер, каждый раз, когда бил, приказывал, ломал — ты показывал мне, что значит быть слабым. И я поклялся никогда не быть таким, как ты. — Ты не наставник. Не брат. Ты ошибка, которую выдали за авторитет. Его зрачки сузились. И в этот миг я перешёл грань. Я увидел, как срывается его лицо. Как исчезает маска хлада. И я знал — он больше не намерен терпеть. Он шагнул — и ударил. Со всей силы. Мир качнулся. Я едва удержался на ногах. Кровь хлынула из носа, заливая губы, подбородок. В ушах звенело. Но я не упал. Я смотрел прямо в него. И глаза мои пылали. Не от слёз. От чистой, выжженной ярости. — Слабо, — прошептал я, — ты даже сейчас — слаб. Ровариэль метнулся. Он закрыл меня собой, дрожащей рукой оттолкнул Вольтера, прижав меня к себе. — Хватит! Остановитесь оба! Хватит! — почти молил он, голос срывался от паники. Но я вырвался. — Не прячь меня! — закричал я Ровариэлю. — Я не мальчик! Я не твой испуганный брат, я — Наследник! Я не позволю больше быть тенью! Я шагнул из-за его спины. Грудь вздымалась. Рубашка испачкана, кровь капала на пол. — Хватит с меня прятаться. За тебя. За страх. За молчание. Сегодня я — больше, чем ты, Вольтер. Потому что я хотя бы имею мужество говорить. И я встал. Перед ним. Сломанный, но не побеждённый. Тишина, что повисла в зале, была оглушающей. Она звенела между стен, отскакивала от мраморных колонн, давила воздух. Вольтер стоял, чуть пошатываясь от собственной ярости. Его грудь тяжело вздымалась. Казалось, ещё секунда — и он разнесёт всё, что есть в этом зале. Но он ничего не делал. Только смотрел на меня. Как на нечто непредсказуемое. Как на угрозу. Как на равного. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — процедил он с леденящим спокойствием, — ты понятия не имеешь, какую цену платят за власть. За дисциплину. За то, чтобы наш род не сожрали, как псов. — А ты не знаешь, что такое уважение, — ответил я, медленно вытирая кровь со щеки, — Ты знаешь только, как ломать. Как приказывать. Как заставлять подчиняться. Но не как вдохновлять. Не как вести за собой. Он сделал шаг ко мне — но уже без злости. Без намерения ударить. А как волк, что хочет запугать. — Ты слишком многого возомнил, Лаэрт. — Я только начал. — произнёс я тихо, но так, что в этом эхе зала дрожала угроза будущего. Моего будущего. Ровариэль стоял между нами, уже не как преграда — а как свидетель. Он держался за голову, бледный, как снег, не зная, кого из нас остановить, а кого — защитить. — Ты нарушаешь все границы, — прошипел Вольтер, — и думаешь, это делает тебя сильным. Но однажды ты поймёшь, Лаэрт, что мир не гнётся под гордость. Он ломает её. И в тот день… — он склонился ближе, — …ты приползёшь. И я решу, оставить ли тебя живым. Я не отвёл взгляда. — Мир ломает только тех, кто соглашается быть сломленным. Я не один из них. И уж точно — не твой ученик. Он развернулся резко, плащ хлестнул по полу, и Вольтер ушёл. Но его ярость осталась, как след яда в воздухе. Я стоял, тяжело дыша, пока Ровариэль смотрел на меня с непередаваемой смесью страха, гордости и боли. — Зачем ты… — прошептал он. — Потому что кто-то должен был. — ответил я. — И это должен быть я. Шаг за шагом я поднимался по лестнице. Следы моей ярости всё ещё вибрировали где-то внутри. Сердце стучало гулко, а в ушах звенело. Кулаки сжимались сами собой, как будто тело всё ещё было готово к бою. Я не искал встречи с Вольтером… не сейчас. Но шёл следом — не потому что испугался. А потому что мне нужно было прийти в себя. Переодеться. Умыться. Напомнить себе, кто я есть. Не его тень. Не чья-то пешка. А Лаэрт. В покоях я сорвал с себя рубашку. Белая ткань была залита кровью. Моя же — и, черт возьми, она уже подсыхала. Зеркало не пожалело — лицо было в синяке, нос ещё слегка кровил, но я не ощущал боли. Было чувство… будто вырвался. Освободился. Я подошёл к кувшину с холодной водой, зачерпнул и плеснул себе в лицо. Снова и снова. Пока дыхание не стало ровным. Пока руки не перестали дрожать. На крючке висела свежая одежда. Я взял тёмную рубашку, застёгивая пуговицы с таким же вниманием, с каким воин надевает доспех перед боем. Брюки, сапоги. И, наконец, плащ. Синий. Цвет наследника. Я посмотрел на своё отражение. Упрямый взгляд. Следы крови на шее. Тень вызова в глазах. Да, я знал, чем это грозит. Но отступать не собирался. Пусть это было началом конца старого порядка. Переодевшись в чистую рубашку, всё ещё ощущая прохладную ткань на коже вместо липкой крови, я вышел из своих покоев и начал спускаться вниз. Каждый шаг по мраморной лестнице отзывался в груди раздражением. Хотелось уйти. В лицей. Куда угодно. Подальше от этой гнилой атмосферы, этих стен, насквозь пропитанных холодом и контролем. Когда я проходил мимо столовой, меня окликнул знакомый голос: — Лаэрт! Я остановился. Ровариэль. Он стоял на коленях возле длинного стола, помогая горничной собирать осколки разбитой тарелки. Мда. Конечно же он. Всегда должен быть тем, кто сглаживает углы. Кто подбирает за другими. Кто... терпит. Он встал. Лицо его было ещё бледным, взгляд избегал моего. Потер запястье — будто оно болело. Я скривился. — Давай быстрее. Я опаздываю. Рови неловко сглотнул, подошёл ближе и заговорил тихо: — Вчера… когда ты ушёл из-за стола… отец сказал кое-что. Он предупредил нас с Вольтером, что через два дня состоится банкет. Будет весь совет, аристократы из других государств… — он замялся, потом добавил: — Он велел передать тебе. Вот. Я моргнул. Прекрасно. Ещё и это. Показуха, маски, фальшь. Пир на костях терпения. Я скользнул мимо Ровариэля, не сказав больше ни слова. Если отец ждёт от меня улыбок и покорности на этом банкете… Он очень плохо меня знает. *** Я сидел в лицее. Всё уже началось — утренние занятия, суета, спешка. Учителя проходили мимо с кипами свитков, студенты болтали, хихикали, кто-то дремал, кто-то с жаром спорил. А я… я просто сидел. Отдельно. Никого. Никаких разговоров. Я сидел в самой дальней части мраморного зала, у окна, закинув ногу на ногу и уставившись в пустоту. Сайрена всё не было. Это было… странно. Очень не в его духе. Обычно он появляется с минутной точностью, всегда в шаге от наказания за опоздание, но всё же не нарушая правил. Почти. Я нервно постучал пальцами по краю парты. Всё внутри было каким-то сжатым, напряжённым. Не из-за занятий — чёрт с ними, с этими лекциями. А из-за утреннего… из-за всего. Сейчас я просто сидел, молча. Никто ко мне не подходил — да и вряд ли кто посмел бы. После недавнего скандала с Горацием, меня, кажется, теперь обходили стороной. Даже преподаватели смотрели настороженно. И пусть. Я перевёл взгляд в сторону дверей. Где ты, Сайрен?... Стоило мне задуматься об этом, как прозвенел звон колоколов и в аудиторию пулей залетел Сайрен, под ворчание препода. Он поднялся ко мне тяжело дыша. — Почему опоздал? — прошептал я, чуть наклонившись к нему. Сайрен, всё ещё чуть запыхавшийся, закатил глаза и так же тихо ответил: — Проспал, чёрт возьми… Дядя вчера весь вечер мозги пилил. Банкет, совет, держи спину ровно, не позорь фамилию Вальмерис, бла-бла-бла… Я хмыкнул, склонившись к столу: — То же самое. Банкет, бла-бла-бла, весь свет аристократии соберётся, не будь собой — слышал всё. Десять раз. Мы переглянулись. Один в один. Сайрен едва заметно скривился: — Знаешь, я бы с радостью устроил этот банкет в подвале. — С трёх блюдами из гнилья и показательной истерикой какого-нибудь герцога? — Во-о-от. Ты меня понимаешь. Преподаватель обернулся, бросив на нас ледяной взгляд. Мы синхронно замолчали, будто ничего и не было. Но Сайрен, всё ещё приглушённо улыбаясь, успел пробормотать: — Главное — не проспать сам банкет. Или, чёрт возьми, проспать специально… Преподаватель цокнув языком вспомнил о нашем вчерашнем цирке и высокомерно проводя по нам взглядом властно заявил — Сайрен Вальмерис и Лаэрт Эклипс, продемонстрируйте нам ваши знания, исходя из вчерашней выходки? Мы переглянулись. Сайрен встал у доски, закатал рукава и оглядел класс с видом великомученика, идущего на костёр. — Ладно... — начал он, сцепив руки за спиной. — Учитывая специфику лекции, мы говорим о... эм... Он замер. На мгновение. Его лицо скривилось в лёгком замешательстве. — Мы говорим о... — повторил он медленно, — ...о структуре правовой иерархии при формировании совета времён первой реформы? Тишина. Сайрен медленно повернулся ко мне и одними глазами сказал: брат, выручай. Я шагнул вперёд, выпрямился и заговорил чётко, голосом наследника, которому нечего бояться: — Речь идёт о реформе Алетианской Хартии, принятой после падения второго конклава. Иерархия выстраивалась по модели трёхступенчатого делегирования: избранные магистраты, лорды-наставники и верховный координатор совета. Основу составляли аристократические роды, но после интеграции свободных территорий добавилась прослойка наблюдателей от ремесленных гильдий и стратегических союзов. Класс замер. Даже преподаватель, казалось, сдержал раздражённый вздох. Я бросил взгляд на Сайрена. Он кивнул едва заметно, как бы говоря: ну вот, я подал вступление, ты завершил шоу. Я повернулся к преподавателю, не спеша. — Продолжим? Тот молча кивнул. Сайрен усмехнулся. — Так и знал, что ты вытащишь нас. — Когда-нибудь выучи хоть что-то сам, — прошептал я. — Не бойся. У тебя будет ещё тысяча шансов блистать. Я специально запоминаю меньше — чтобы ты мог тренировать свою гордость. Я не ответил. Но внутри — чуть дрогнул. Даже если он и врёт… …он всё равно это делает красиво. Преподаватель с недовольным лицом поднёс к губам перо и, постукивая им по журналу, выдал: — Садитесь. Оба. На этот раз… — он резко ткнул пером в бумагу, — …без минусов. Но не расслабляйтесь. Мы с Сайреном одновременно выдохнули, словно сбросили с плеч тяжёлую мантию. Вернувшись на места, я сразу ощутил, как усталость снова оседает в плечах. Но было и странное ощущение… облегчения. — Ты видел его лицо? — прошептал Сайрен, снова придвинувшись ближе. — Да, как будто он глотнул лимон с гвоздями. — Это победа, Эклипс. Маленькая, но победа. Я усмехнулся. Потом снова отвёл взгляд к окну. Снаружи бурлил день: ученики шептались в коридоре, кто-то бежал с бумагами, где-то далеко работали кузницы — даже в лицее их было слышно. Всё было будто бы нормально… но в животе, словно холодный ком. Банкет. Совет. Политика. — Слушай, — пробормотал Сайрен уже не с озорством, а тише, — ты серьёзно думаешь, что отец заставит тебя выступать на банкете? — Он не "заставит", — ответил я, не глядя, — он поставит меня перед фактом. Как всегда. А я сыграю роль. Сайрен шумно выдохнул. — Тогда сыграй красиво. Заставь их пожалеть, что они тебя недооценили. Я снова повернул к нему голову. — От тебя это почти звучит как вдохновляющая речь. — Я просто пытаюсь, чтоб ты не сгорел на этом банкете. Не физически. А… вот тут, — он постучал себя по груди. И в этот момент, впервые за день, мне стало чуть легче. Не потому что он сказал что-то гениальное. А потому что это был он. Сайрен. Тот, кто вечно опаздывает, забывает темы, дерётся подушками — но всё равно рядом. *** Занятия наконец закончились. Гул голосов в коридоре, скрип открывающихся дверей и шаги студентов вперемешку с хлопаньем книг — всё это словно смылось из моего сознания, когда мы с Сайреном вышли за пределы лицея. Свежий воздух был резким, бодрящим. Я уже собирался свернуть к выходу, но вдруг — — Эй! — Сайрен резко схватил меня за лицо, разворачивая к себе. Его ладони были горячими, крепкими. — Стой. Я нахмурился. — Что ты творишь? — Что-то с тобой не так, — его глаза сузились, изучая моё лицо. — Не притворяйся. Рассказывай. Я отвёл взгляд. Промолчал. — Лаэрт, — повторил он уже тише. — Я вижу. Не споря, мы молча прошли немного дальше и сели на ближайшую кованую скамью под навесом дерева. Я смотрел перед собой — на тропинку, на студентов, на падающий солнечный свет… куда угодно, только не на него. И всё же начал говорить. Сухо, почти машинально. — Утро началось с того, что я влетел в стену. Сайрен не перебивал. — Это был Вольтер. Очередной приступ ярости, потому что я одел своих стражей в синие мантии. А потом... он поднял меня в воздух. Его телекинез, — я провёл рукой по шее. — Я... я не мог дышать. Сайрен слушал. Его лицо не выражало ни удивления, ни шока — только сосредоточенность. Но кулаки сжались. — Я не заткнулся. Высказал всё. Всё, что думаю. Я горько усмехнулся. — Конечно, получил в лицо. Но не упал. Я стоял. Смотрел ему прямо в глаза. Я выдохнул. Сайрен всё ещё молчал, но теперь его взгляд был словно пылающий нож в снегу. — И он до сих пор дышит? — медленно, почти шёпотом спросил он. Я слегка кивнул. — Пока что. Но... Вольтер, он всё равно хороший. Сайрен откинулся на спинку скамьи, скривив губы в гримасе, которая не была ни усмешкой, ни злостью — скорее чем-то средним между сдержанной яростью и желанием защитить. — Знаешь, Лаэрт, — сказал он глухо, — всегда задаюсь вопросом как ты живёшь с таким братом. Я молчал. Но его слова застряли в груди. Где-то глубоко. Как щит. — Ну, я пойду тогда… — тихо сказал я, вставая со скамьи и отводя взгляд. — Мне ещё с советом встретиться. Я не должен подводить отца. Где-то внутри всё сжалось при этих словах. Не потому что я хотел его порадовать. А потому что слишком долго жил под его тенью. Сайрен посмотрел на меня. Не осуждая. Не жалея. Просто… видел меня. Настоящего. — Отправь весточку, как всё прошло, — спокойно сказал он. — Хорошо? Я слабо кивнул. — Хорошо. Он не стал больше ничего добавлять. И в этом молчании — было гораздо больше, чем в тысячах слов. Я развернулся, чувствуя на себе его взгляд, и пошёл по каменным ступеням вниз, туда, где уже ждали кареты, глашатаи, и политические игры, в которых я — пока — должен был играть по чужим правилам. Но с каждым шагом внутри всё сильнее росло чувство, что скоро… эти правила изменятся. *** Переодевшись в королевский наряд — тёмно-синий, почти чёрный, с серебряной вышивкой по краям, подчёркивающей герб рода Эклипс, — я на мгновение задержался у зеркала. Всё сидело идеально. Высокий ворот, ровные складки, лакированные сапоги, перчатки. Как по лекалу. Как на кого-то гораздо более зрелого и безупречного, чем я чувствовал себя внутри. Но я знал — взгляд у меня был такой же, как у отца. Холодный. Чёткий. Не поддающийся. Спускаясь по лестнице, я слышал каждый шаг — гулкий, отмеряющий расстояние до зала Совета. Мне уже доводилось там быть… не раз. Но сегодня что-то в этом дне было иное. Будто воздух сам насторожился. Будто стены прислушивались. У кухни мелькнула фигура — Салия. Наша старая повариха, женщина с руками пахнущими корицей и острым перцем. Она посмотрела на меня, ахнула громко и, уронив ложку, всплеснула руками: — Бог небесный, да вы как сам король в молодости, милорд! — воскликнула она. — Красавец… Ой, простите, Ваше Высочество. Я кивнул ей, сдерживая невольную улыбку. — Спасибо, Салия. И прошёл мимо. К своей роли. К войне, что пока ещё пряталась за бокалами вина и вежливыми улыбками. Я поднялся в карету последним. Отец уже сидел у окна, молчаливый, как всегда перед важными встречами. Взгляд его был направлен вдаль, но я знал — мысли сейчас витали вокруг сегодняшнего Совета, каждого слова, каждой фигуры, что появится за столом. Он всё просчитывал. А напротив — Вольтер. Вольтер, конечно же. Увидев его, я едва не закатил глаза. Он сидел с прямой спиной, руки скрещены, подбородок высоко — надменный, сосредоточенный. Его взгляд метнулся ко мне, и я почувствовал, как губы его чуть дёрнулись. Усмешка? Или предупреждение? Я молча сел рядом с отцом, максимально отдалившись от Вольтера. Внутри кареты было глухо. Ни один из нас не заговорил. Только мягкое покачивание на мостовой, скрип дерева и равномерный цокот копыт по камню. И всё же воздух будто искрил. Насыщенный молчаливой ненавистью, недосказанным, вытянутым напряжением между мной и Вольтером. Мне хотелось бросить фразу. Что-нибудь ядовитое. Но я сдержался. Отец, будто чувствовал это, выдохнул тихо: — Сегодня без сцен. Обоих касается. Я ответил взглядом. А Вольтер… Он молчал. Но улыбнулся. И это раздражало куда больше слов. Вот он — зал Совета. Огромный, высокий, вырезанный из мрамора и тёмного дерева. Потолок терялся где-то вверху, а колонны, казалось, уходили в вечность. Свет пробивался сквозь высокие витражи, окрашивая пол в цвета гербов древних домов. Всё здесь было выстроено для величия, и... для страха. Именно так. Этот зал подавлял. За овальным столом уже сидели они. Советники. Шесть человек, шесть масок. Шесть пауков, тянущих нити. Я знал их с детства. Знал их холодные взгляды, поддельные улыбки и как каждый из них сжимает губы, когда говорит неправду. А значит — всегда. Первым, у верхушки стола, сидел Роуэн Эльмэр, Старший Советник. Седой, с острым лицом и голосом, будто лезвие. Когда-то он учил меня искусству дипломатии. Сейчас же — гниль за золотым пером. Он был лицом Совета, но все знали: он никогда не говорил ничего, что не было заранее продумано. Рядом с ним — Мириэль Сванто, "Матка суда". Её голос звучал как шелест ядовитых трав. Она вела юридический отдел, и если кто-то из аристократов пропадал — почти наверняка по её воле. Улыбка у неё была тихая. Смертельно тихая. Третьим сидел Кайрос Фаал, казначей. Толстый, вспотевший, вечно жующий что-то. Деньги он чувствовал, как хищник — кровь. И если в империи куда-то исчезали средства — он знал об этом первым. Но всегда делал вид, что удивлён. Четвёртая — Эвера Рантео, глава разведки. Тихая, в тёмной мантии. Всегда смотрела, как будто уже знает, что ты скажешь. С ней даже отец говорил аккуратнее, чем со всеми прочими. У неё были глаза пустые, как у совы. Пятый — Тарвин Деймор, военный представитель. Вечно в бронзовых украшениях, даже в Совете. Жёсткий, прямолинейный, и хотя казался самым "открытым", он всегда шёл за тем, кто предлагал ему большее влияние. Его голос звучал громко, а суть — ничтожна. Шестой стул — пуст. Для отца. Для наследника. Для тех, кто будет говорить. Я шагнул вперёд. Совет начался. Совет шёл, как и все прочие до этого — вялый, напыщенный, наполовину нужный. Один за другим советники поднимались, обсуждали поставки, проверку гарнизонов, участие в предстоящем банкете, и даже — о боже — кто будет сидеть ближе к представителям Тарийского Протектората. Я слушал всё это вполуха, кивая, когда надо, изредка вставляя сухой, сдержанный комментарий. — Если торговая квота останется на прежнем уровне, мы потеряем влияние в Ларийском округе, — заметил Кайрос, запинаясь на каждом слове, словно его рот был не для речи, а для еды. — Тогда, быть может, стоит пересмотреть монополию? — вставил я лениво, опершись на подлокотник трона. Все замолчали, и Роуэн кивнул, словно удивлён, что я вообще сказал нечто дельное. Скука капала на виски, как вода в пещере. Всё изменилось, когда в зал вошёл один из слуг. Он двигался быстро, почти бегом, и с каким-то странным лицом — белым, как мел. Подойдя к Роуэну, он молча передал письмо. Тот, приняв, развернул пергамент с печатью. Тишина воцарилась. Даже Вольтер прекратил царапать когтями по подлокотнику. Глаза Роуэна бегали по строчкам. А затем... он побледнел. Видимо, настолько, что даже его всегда маскирующая холодность дала сбой. — Это… — голос его был едва слышен. Он прокашлялся, уже громче, — Произошло нечто важное. Все вытянулись. Я приподнял бровь. — Вчера вечером... погиб граф Аллерон Вайспер. — Его голос стал сухим и гулким. — Он покинул аристократический клуб, но домой так и не вернулся. Его тело найдено в прибрежной части Лоррена, со следами насилия... на груди оставлена надпись. Два символа — М. Л. — Что за чёрт? — тихо прошептала Мириэль, хмурясь. — Кровью написано? — добавил Вольтер, и впервые его голос звучал не ядовито, а серьёзно. М. Л. Два простых символа. Но... что-то в них было. Занозой в сознании. Как будто я их уже слышал. Где-то. Когда-то. Я сел ровнее. — Убийство аристократа — это громко. А убийство с посланием — это вызов, — сказал я, глядя в лицо Роуэну. — И, смею предположить, не последний. — Что значит "М. Л."? — выдохнул кто-то из младших советников. — Может... Какая то группировка? — предположил Эвера, наконец заговорив. Совет взорвался шёпотом и обсуждениями. А у меня в груди вспыхнул холод. Если это то, о чём я думаю... Тогда кто-то начинает играть по своим правилам. И не боится крови. Аллерон Вайспер... был не самым любимым, но влиятельным. И если его сожрали — значит, другим лучше смотреть под ноги. А мне — держать глаза открытыми. Я сидел неподвижно, но в уме уже шагал. Ход за ходом, имя за именем. «М. Л.» — Малчаливые Лезвия. Я слышал об этом только шепотом — неофициально, почти как легенду. Группа убийц. Мстителей. Или фанатиков, решивших вершить свою правду в обход закона. — Это безумие, — проговорил один из старших советников, Кайрос. — Убивать аристократов. Нас же вырежут по одному. — Если это месть, значит, кто-то из нас в списке, — процедил Вольтер, мрачно глядя на стол. Он склонился вперёд, и в его глазах впервые не было злости — только сосредоточенность. — Нужно срочно определить мотив. Почему именно Аллерон? Почему сейчас? Я знал, почему именно он. Или, по крайней мере, догадывался. Аллерон был тем, кого при жизни ненавидели молча. За его жестокость, за то, что он делал с теми, кто был ниже по происхождению. За его сделки. За женщин и мальчиков, которых он ломал как игрушки. — Может, убийцы поступили правильно, — неожиданно сказал я. Громко. Чётко. Все обернулись. Даже отец. — Что ты сказал, Лаэрт? — Вольтер поднял бровь. Не осуждающе. Скорее… заинтригованно. Я не отвёл взгляда. — Я сказал, может, убийцы поступили правильно. Если правда то, что говорят об Аллероне — он сам пригласил смерть к себе за стол. Молчание. Кто-то кашлянул. Кайрос побледнел. — Ты рассуждаешь опасно, Лаэрт, — мягко, но с внутренним напряжением произнёс отец. — Это не дело наследника — одобрять анархию. — А может, как раз дело наследника — видеть гниль, которую мы привыкли не замечать? — отрезал я. Роуэн положил письмо на стол. — С этим делом займутся. Немедленно. Надо усилить охрану дворца и улиц. И выяснить всё, что можно о символе «М. Л.». Кто знал Аллерона. Кому он перешёл дорогу. И кто из присутствующих может быть следующим. Гробовая тишина. Я провёл взглядом по всем. Роуэн. Холодный и выверенный. Кайрос. Испуганный и вечно прожорливый. Мириэль. Молчаливая, но умная. Эвера. Ядовитая, но хитрая. И Вольтер… сидел, сцепив руки, и, впервые, его лицо выражало тревогу. — М. Л. — сказал он, глядя перед собой. — Это не просто послание. Это заявление. Они не боятся нас. И если мы не ответим быстро и жёстко… скоро нас вообще перестанут бояться. Советники начали спорить. А я смотрел в окно на серое небо и думал: если Молчаливые Лезвия действительно существуют… то кто бы они ни были — они только начали. — Каждые два месяца кто-то из знати умирает, — проговорил Вольтер, опершись на край стола. Его голос был низким, обволакивающим, и одновременно — острым как лезвие. — Многие списывали это на случайность. Болезни. Несчастные случаи. Несчастные люди... Но теперь, когда у тела Аллерона оставили метку — «М. Л.» — они перестали прятаться. Они хотят, чтобы мы знали. Это заявление. Это вызов. Он замолчал, и в зале воцарилась тяжелая тишина. Советники переглядывались. Кто-то явно вспоминал прошлые смерти. Кто-то, возможно, осознавал, как давно всё это началось. Я тоже задумался: действительно ли это была цепочка убийств, спрятанная за ширмой совпадений? — Значит, теперь они не скрываются, — тихо произнес Роуэн. — Они хотят, чтобы их имя вызывало страх. — Нет, — ответил Вольтер, — они хотят, чтобы их имя вызывало стыд. Чтобы мы опустили глаза, глядя на тело — и не могли найти слов оправдания. Они карают. Они выносят приговор, которого мы не осмеливаемся даже сформулировать. Я сцепил руки на коленях. Это всё звучало так… правдиво. И одновременно неправильно. Как будто кто-то играет в палача, потому что настоящий — давно отказался от своей роли. — Но почему именно сейчас? Почему Аллерон? — спросил кто-то из советников. Вольтер взглянул на него холодно: — Потому что они поняли — дальше терпеть никто не будет. Они показались, когда были уверены, что народ не отвернётся от них, а — поддержит. Аллерон был символом гнили. Убив его, они заявили: "Мы рядом. Мы видим. И мы решаем, кто следующий." Я почувствовал, как по спине прошёл холодок. Кто следующий? Это был вопрос, который молчаливо задал себе каждый в этом зале. Отец поднял взгляд, устремив его на того, кто зачитывал письмо. Его голос был низким, властным: — Как именно было найдено тело? Что с ним сделали? Один из советников — пожилой, с впалыми щеками и нервно дрожащими пальцами, — откашлялся и проговорил: — Тело обнаружил рыбак на рассвете… далеко на побережье, у старого пирса, куда почти никто не ходит. Оно было обуглено, но… не полностью. Часть кожи осталась нетронутой. Там… там и была выжжена метка. — Что за ранения? — резко спросил отец. Советник кивнул, глотая сухо: — Порезы. Многочисленные. По рукам, плечам, груди. Как будто его... — он замялся, — как будто его пытали. А потом… потом бросили в костёр. Или сначала подожгли, а потом уже добили. Точно сказать пока не можем. — Это было не убийство, это был ритуал, — хрипло вставил Роуэн, — показательная казнь. Я сидел молча, впитывая всё. Мысли копались в деталях. Почему побережье? Почему не до конца сожжён? Почему не спрятан? — Это было намеренно, — проговорил я вслух. — Они хотели, чтобы тело нашли. Чтобы мы его обсуждали. Чтобы мы увидели метку. Это спектакль. Письмо. Обращение к нам. Они как будто говорят: "Мы здесь. И мы не боимся." Отец прищурился. Вольтер слегка наклонился вперёд. — Значит, у них есть цель, — сказал он медленно. — Они строят свою игру. И каждый ход выверен. — Кто-нибудь знает, что означает «М. Л.»? — спросил один из советников. Наступила пауза. И, конечно, никто не ответил. Но внутри у меня уже зазвенело странное чувство. «М. Л.» — эти буквы что-то значили. Я не знал что именно, но… где-то, в каком-то забытом углу памяти, они уже звучали. Совет закончился. Всё было как всегда: бесконечные обсуждения торговых соглашений, перебранки за влияние в гильдиях, жалобы на соседние территории. Всё это звучало, как глухой гул под потолком огромного зала — фон, не вызывающий ни капли интереса. Аллерон — вот единственное, что действительно зацепило. Всё остальное — банкет, дипломатия, скучные перепалки за металл и урожай — казалось блеклым. Отец что-то буркнул напоследок, попрощался с советниками. Вольтер бросил на меня испытующий взгляд, будто хотел прочитать, что я думаю, но я не дал ни капли эмоций. Пусть гадает. — Встретимся через два месяца, — сказал один из них, с фальшивой улыбкой. Я даже не запомнил кто — они сливались в одну массу лицемерных, отполированных масок. Да. Два месяца. Так заведено с моих четырнадцати лет. Я наследник. А значит, обязан сидеть на этих советах, слушать, делать вид, что я что-то решаю. Я вышел первым. Коридоры дворца были тише обычного. На секунду замедлился, оглядел один из витражей с изображением прошлого короля. Мой дядя. Настоящий правитель. Жестокий, но сильный. Мне было десять, когда его похоронили. Я тяжело выдохнул и направился к выходу. Было ощущение, что воздух после этого совета стал тяжелее. Не от скуки. А от того, что что-то началось. Аллерон... его смерть — это не конец. Это только первый акт. И в этом акте, чувствовал я, мне придётся сыграть не последнюю роль. По дороге до кареты мои шаги отдавались по мраморному полу пустого коридора. Позади закрылись тяжелые двери совета, и я позволил себе немного расслабиться, размышляя. Завтрашний банкет. Я бы солгал, если бы сказал, что мне совсем неинтересно. Банкет — значит маски, улыбки, интриги, перешёптывания в бокалах вина. Арена для тех, кто играет в политику с фальшивой грацией. И вдруг в голове промелькнула мысль — а ведь было бы чертовски весело пригласить Эразма. Я даже усмехнулся. Да уж, банкет с Эразмом — это уже не интриги, а чистейшая провокация. Он не тот, кто будет стоять и кланяться какому-нибудь надменному герцогу. Скорее всего, через двадцать минут после начала вечера кто-то окажется лицом в фонтане, а сам Эразм с бокалом вина в руке будет вытирать кровь с мантии. Да. Он бы устроил настоящее представление. А ещё… Интересно, как бы он поладил с Сайреном? Я даже замедлил шаг. Странная мысль. Сайрен — взбалмошный, язвительный, но всё же… воспитанный. Хитрый. Холодный, когда надо. А Эразм — как оголённый нерв, острый и неуправляемый, но верный до гроба. Противоположности. И всё же… Я почему-то чувствовал, что они бы не подрались с первой минуты. Нет. Сайрен бы язвил. Эразм бы огрызался. А потом, может быть, они бы даже… выпили вместе. Объединившись в ненависти к Вольтеру или, скажем, к протоколам. Я подошёл к карете и кивнул Ксавье. Он молча открыл дверь. Сев внутрь, я откинулся на спинку сиденья и снова посмотрел в окно. Завтра будет банкет. Но почему-то мне казалось, что настоящая драма начнётся не там. Внутри кареты стояла напряжённая тишина, лишь стук колёс по булыжной мостовой разбавлял её. Я чувствовал на себе взгляд отца ещё до того, как он заговорил. — Твои идеи сегодня были… опасными, Лаэрт, — наконец произнёс он, холодно, сдержанно, словно ставил диагноз. Я повернул голову. Его лицо не выражало эмоций, но я знал — он недоволен. Не яростью, не страхом, а чем-то хуже — беспокойством, прикрытым высокомерной маской. — Опасными? — переспросил я с лёгкой насмешкой. — Разве правда — это уже опасно? — Правда? — его бровь приподнялась. — Ты действительно думаешь, что плевать в лицо Совету — это «говорить правду»? Совет — это сеть. Если ты дёрнешь за одну нить — затрясётся весь гобелен. Ты слишком громко дёргаешь, Лаэрт. Я скрестил руки на груди, сдерживая укол раздражения. — Может, этот гобелен пора разодрать на части. Отец резко повернулся ко мне. Его голос стал тише, но угрожающе: — Ты не революционер, Лаэрт. Ты — наследник трона. Не забывай об этом, прежде чем бросаться словами. Или... Он замолчал, но я знал, что он хотел сказать: или я напомню тебе силой. Мы оба снова отвернулись. Некоторое время ехали молча. Наконец я произнёс, почти шёпотом, но с нажимом: — Я не боюсь их. И не собираюсь подчиняться только потому, что «так принято». Отец ничего не ответил. Но его сжатая челюсть говорила за него. На удивление, Вольтер всё это время хранил молчание. Не проронил ни слова в карете, не осуждал, не язвил, не напоминал о случившемся утром. Может быть, это и было его странной формой извинения — молчанием. И знаете, это сработало. Пусть на долю, на тень, но напряжение между нами ослабло. Когда карета наконец остановилась у дворца, мы с Вольтером выскользнули наружу. Отец даже не обернулся — снова уехал, очевидно, по поводу Аллерона. Его затянула тень политики и расследования. И пусть, сгинет там. Вольтер пошёл первым, как всегда — с прямой спиной, быстрым шагом, будто кто-то наблюдает за каждым его движением. А может и наблюдает. У входа во дворец мы, не сговариваясь, пошли в разные стороны. Он свернул к своим покоям, я — к своим. Я поднялся, толкнул дверь и... скинул плащ на пол. Больше ни для кого не нужно держать спину прямой. Ни Совета, ни отца, ни Вольтера. Плюхнулся на кровать лицом в подушки, с усталым выдохом. И почти лениво, по-детски, начал стягивать штаны ногами, словно был в десять раз моложе. Они со скрипом соскользнули с голеней и полетели на пол. И это... было смешно. Почему-то. Может, от абсурда. Может, от ощущения свободы. Я засмеялся. Тихо, почти в подушку. Не потому что было весело — а потому что иначе бы взорвался. Смех — он лучше, чем слёзы. Даже если звучит немного хрипло. Я перевернулся на спину, глядя в резной потолок. Он, как всегда, нависал будто молча осуждал. Всё в этом дворце будто осуждало — стены, лестницы, даже мебель. Каждый предмет напоминал, кем я должен быть. Но не кем я хочу быть. На секунду мелькнула мысль — а если бы банкет завтра сорвался? Если бы просто… не пришёл? Но нет. Это не про меня. Не про Лаэрта Эклипса, наследника престола. Не про того, кто с 14 лет заседает в Совете и уже умеет держать лицо даже тогда, когда его швыряют в стены. Я встал с кровати и подошёл к окну. Двор уже укутывался в вечернюю прохладу. С фонарей стекал золотой свет, стража шагала размеренно. Всё как всегда. Но внутри меня что-то сдвинулось. После разговора в Совете, после этого письма с М.Л… Это уже не просто политические игры. Это вызов. И у меня появилось подозрение: это движение не остановится. Кто бы они ни были — они хотят, чтобы мы смотрели. Чтобы мы заметили. Чтобы мы поняли. Я машинально потрогал шею — там, где ещё саднило после утреннего “разговора” с Вольтером. — Урод, — шепнул я в воздух. Не со злостью. Почти... с теплотой. По-семейному. По-своему. Завтра банкет. Будет Совет, придворные, дипломатия, фальшивые улыбки и ещё больше лицемерия. А пока… Я взял перо, бумагу и быстро черканул записку: > Сайрен, всё прошло. Неинтересно. Прикинь аристократ Аллерон мёртв. “М.Л.” > > Будь на банкете. Ради меня. Я позвонил в колокольчик, и через мгновение вошёл паж. — Передай это господину Вальмерису. Лично. — Тот кивнул и исчез. Я снова остался один. И впервые за весь день, впервые за, возможно, несколько недель, в комнате повисла тишина, которая не давила. Завтра будет хаос. Завтра будет игра. А пока — я просто Лаэрт. Ни наследник. Ни символ. Ни солдат. Просто… я. Опять обернувшись на другую сторону я глубоко вздохнул. Мне нужно было отвлечься. От всего. Банкета. Политики. Совета. Вольтера. И в мыслях мелькнула идея. Тренировочный сад. Я встал и натягивая на себя лёгкую рубашку с обычными штанами и сапогами вышел на задний двор. Надеюсь там хоть кто-то достойный будет. Надоело с самим собой драться. Подходя чуть ближе я понял. Я не один. К счастью. Вольтер. Мой брат тренировался с мечом. Но походу уже заканчивал. Я тихо пробрался к нему со спины. Без задних мыслей. Как он тут же приставил клинок к моему горлу, словно я враг. — А. Это ты. — произнес он небрежно пряча меч в ножны. Что Грейн, что Вольтер. Все хотят меня убить. Как только я поднял взгляд, Вольтер уже уходил. Ну конечно же. Настолько он меня не терпит. Но я не мог упустить шанса. Вольтер именно тот, кто мне нужен как противник. Черт. — В…вольтер? Вольтер замер, всё ещё стоя вполоборота. Его лицо трудно было прочитать — ни злости, ни насмешки, ни особого интереса. Он смотрел так, будто пытался заглянуть не в мои глаза, а в намерение за ними. — Сразимся? — повторил я, уже увереннее. — Ты ведь не устал, да? Он медленно развернулся, окинул меня взглядом с головы до ног, потом — на клинок в своей руке. Снова на меня. — Это ты… меня зовёшь? На поединок? Я кивнул. — Мне нужен достойный противник. Остальные либо поддаются, либо валяются после первого удара. А ты… — я пожал плечами. — Ты меня хотя бы в стену швырнуть можешь. Уголок его рта едва заметно дрогнул. — Какой комплимент, — бросил он, и прошёл мимо меня, направляясь к дальнему краю двора, где была тренировочная площадка. — Идёшь, или мне тебя снова тянуть силой? — не оборачиваясь, спросил он. Я ухмыльнулся и пошёл следом. Мы заняли позиции на круглом затоптанном участке — мечи, деревянные стойки, тренировочные болванки — всё было под рукой. Вольтер встал напротив, заново перехватив рукоять. — Правила? — спросил он. — Никаких. Но без телекинеза. И стихий в общем. — Тогда ты точно проиграешь, — хмыкнул он. — Посмотрим. Мы замерли. Несколько секунд — как вечность. Я чувствовал, как напряглись мышцы, как адреналин стучал в висках. Вольтер сделал первый шаг. Потом второй. И началось. Клинки сошлись с глухим звоном. Я отбил его первый выпад, он быстро развернулся, заставляя меня отступить. Он был быстрее, чем я помнил, — движения резкие, точные, как будто каждый удар он отрабатывал не десятки, а сотни раз. Но я держался. Я знал, что он делает. Его стиль — резкий, агрессивный, но предсказуемый для того, кто хоть раз с ним сталкивался. — Неплохо, — выдохнул он после пятой минуты непрерывного обмена ударами. — Лучше, чем быть брошенным в стену, — ответил я, отступая, и затем — разворот и удар снизу. Он еле успел отбить. Мы уже оба дышали тяжело. Потом я почувствовал — он стал серьёзнее. Хват перестроился, он стал резче. Уже по-настоящему начал биться. Вот сейчас — удар в бок, ложная атака, я едва уклонился… Потом — резкий выпад, и его меч сбивает мой клинок в сторону, прижимая к груди. Мы замерли. Кончик клинка упирался в мою шею. Тишина. Я поднял взгляд на него. Он смотрел на меня внимательно… и вдруг — опустил меч. — Ещё чуть-чуть — и ты бы меня сделал. — он развернулся, отходя на пару шагов. — У тебя, Лаэрт, слишком много злости в каждом ударе. Она делает тебя сильнее, но и уязвимее. Не забывай об этом. Я остался стоять, всё ещё тяжело дыша. — Я не злюсь, — сказал я, — я просто… устал от роли. — Мы все, — отозвался он и снова протёр лицо. Мы стояли в саду, пропитанные потом, злостью, молчанием и… чем-то похожим на уважение. Пусть и очень кривое. — Завтра банкет, — бросил я, направляясь к выходу. — Прекрасно. Ещё один парад масок. Надеюсь, ты наденешь свою получше, чем сегодня. Я усмехнулся, не оборачиваясь. — А ты попробуй надеть хоть одну. *** Я вымотался. Прямо до костей. Именно этого я и хотел. Устать настолько, чтобы не думать ни о совете, ни о банкетах, ни о чёртовом теле в море, ни о Вольтере с его вечно поднятой бровью. Ни о себе. Солнце окончательно садилось. Последние отблески дня расплескивались по небесам золотисто-алой краской. Двор затихал, и даже птицы в саду стихли — будто знали: день закончился, и пора замолкнуть. Я медленно поднялся с края тренировочной площадки, чувствуя, как мышцы ноют приятно, как кожа горит от стянувшегося пота. Меч лежал рядом — утомлённый, как и я. Я поднял его, закинул за спину и двинулся к себе. Во дворце было уже темно. Горели только настенные факелы, тускло освещая коридоры и отбрасывая тени на стены. Шаги отдавались глухим эхом, будто я шёл не по дому, а по пустой оболочке. Дом давно не чувствовался домом. Войдя в свои покои, я первым делом стянул с себя пропитанную потом рубашку и уронил её на пол. Скинул штаны, ремень с ножнами и зашёл в ванную. Пустил воду. Пар быстро наполнил комнату, обволакивая всё мягкой пеленой. Я встал под струи и закрыл глаза. Вода лилась на голову, смывая всё — шум мыслей, боль в мышцах, запах стальных клинков, чужие голоса. Я стоял так несколько минут, не двигаясь. Просто дышал. Просто — жил. Потом взял мыло, медленно начал оттирать кожу, будто счищал с неё не пот, а день. Грязь. Эмоции. Вольтера. Совет. Даже Сайрена с его тревожным взглядом. Всё — в слив. Когда я вышел из душа, на теле было только тепло, а в голове — почти тишина. Я накинул тонкий халат, провёл рукой по запотевшему зеркалу и впервые за долгое время посмотрел на себя по-настоящему. Усталый взгляд. Синеватые тени под глазами. Отросшие тёмно-зелёные волосы. Шея всё ещё красная от Вольтерова "подарка". Я выдохнул. Завтра банкет. А после него — что-то, чего я ещё не вижу. Но чувствую, как оно надвигается. Тихо. Неумолимо. Я вышел из ванной, провёл рукой по волосам и рухнул на кровать. Без мыслей. Без слов. Пусть всё остальное подождёт. Хотя бы ночь. Встав около окна, я хотел приоткрыть форточку как вдруг заметил письмо. Сайрен прислал ответку? Взяв его в руки я понял. Нет. Это не Сайрена. Пергамент слишком бедно выглядит. Эразм Я замер с письмом в руке, будто каждая буква вдруг ожила. Этот его корявый, угловатый почерк, будто он писал на бегу, сжав перо, как кинжал. И при этом — такая поэтичность. Такая неожиданная тонкость. Это был весь Эразм: грубый, несдержанный, но в душе — будто созданный из уязвимости, которую тщательно прячет. «Луна — отражение глаз. Когда двое смотрят на нее с разных точек Альвхейма — они непременно встречаются взглядом» Я перечитал ещё раз. И ещё. Словно боялся, что, если отложу письмо, оно исчезнет. Я подошёл к окну, приоткрыл тяжёлую занавесь, и луна действительно была огромной. Она висела над дворцом, чистая, серебряная, почти призрачная. Тот самый свет, под которым обычно происходят признания, заговоры, поцелуи… и иногда — предательства. И я знал: где-то там, за холмами, за лесами, он тоже может сейчас смотреть на неё. Лежит в каком-нибудь сарае, в углу на ковре, закинув руки за голову. Или на крыше. Или где-то, где ему хорошо. И он — подумал обо мне. Я даже не сразу понял, что улыбаюсь. — Дурак… — тихо сказал я, всё ещё глядя на небо. — Ненормальный, упрямый, вечно вопящий дурак. Но чёрт возьми… Это письмо — оно согрело так, как не смогли ни тренировка, ни горячая вода, ни даже душевный разговор с Сайреном. Я аккуратно сложил листок обратно, словно боялся повредить что-то хрупкое. Положил его в ящик стола, но потом передумал и забрал с собой в кровать. Пусть будет рядом. Пусть эта странная, безумная луна будет между нами — как мост. И может быть… просто может быть… мы действительно сейчас смотрим друг другу в глаза.