Наследие полукровки

«Наследие полукровки» 18 глава От лица Грейна Ц. — Да успокойтесь же вы! — взорвался Данте, стиснув пряди своих рыжих волос в кулаках. — Можете нормально учить?! Если нет — идите вон! Я работаю! Я чуть не подавился смехом, услышав его. Этот крошка… Он так старался казаться взрослым, серьезным, злился до красноты ушей, когда у него что-то не получалось. А когда не понимал, начинал топать ногами, как будто может этим выдавить ответ из воздуха. — Корень из двадцати пяти — это же, мать его, не ядро солнца, Данте! — выдохнул Эразм сквозь смех, развалившись на полу. Он и сам весь покраснел от хохота, отползая под кровать. — Закрой рот, Эразм! — рыкнул Данте. — Ты — вообще не учитель! Ты — позор науки! И снова я захохотал. Я пытался сдержаться, правда. Но как можно? Данте стоял, весь взъерошенный, как боевой котёнок, глаза горят, руки сжаты в кулаки, лицо пылает. Такой маленький, а уже хочет знать. Уже рвётся вперёд. — Прости, но… — я рассмеялся снова, отводя взгляд, чтобы не видеть, как он сейчас выглядит. Иначе просто не смогу остановиться. — Ты когда сказал "корень из сто сорока двух с половиной" — ты это серьёзно? — Ну а вдруг он существует?! — буркнул Данте, надуваясь. Эразм уже катался по полу, задыхаясь. Даже я, уже со слезами на глазах от смеха, схватился за стул, чтобы не упасть. А Данте… он отвернулся. Видно было, что ему и обидно, и грустно, и чертовски неловко. Он просто хотел понять. Просто хотел, чтобы его воспринимали всерьёз. Я вытер слезу и всё же встал. Подошёл, положил руку ему на плечо. — Ладно, всё, мелкий… извини. Эразм — идиот, ты же знаешь. Я помогу тебе, честно. Без шуток. Хочешь, разберём прямо сейчас? Он молча кивнул, не оборачиваясь, но плечи его чуть расслабились. Я знал, что он простил. Эразм там, в углу, всё ещё постанывал от смеха, как будто его ранили смеховой стрелой. А я взял мел и начал писать на доске: — Так. Корень. Это, по сути, "обратная степень". Если два в квадрате — это четыре, то корень из четырёх — это два. Понял? Данте молча кивнул. Уже чуть спокойнее. Уже снова с огоньком в глазах. И вот так — среди шуток, обид и громкого хохота — мы продолжили учёбу. Как могли. Как всегда. Эразм высунулся из-под кровати, его волосы торчали в разные стороны, лицо пылало от веселья, а глаза блестели той самой искрой — искрой полного безумия и остроумия, которая всегда сулила беду. — Знаешь, Данте… — сказал он, прищурившись. — Ты не ребёнок. Ты — ходячее уравнение с одной известной: тупость в квадрате! Тишина продлилась секунду. Только одну. — Да я тебя щас… — взорвался Данте, подскакивая, как будто его ужалили. Его лицо стало огненно-красным, глаза метали молнии. Он пошёл на Эразма как торнадо на соломенный сарай. А я… Я старался. Правда. Я крепился. Грыз губу, чтобы не смеяться. Но Эразм… Эразм уже подвывал от хохота, а когда он — с этим его идиотским лицом, раскрасневшийся, с перекошенной рожей — ещё сказал: — Корень из Данте — это "смех из десяти", — …всё. Я провалился. Разогнувшись от доски, я засмеялся так, что чуть не упал со стула. — Лив, ты… идиот! Но, черт подери… как же это в точку! Данте с ревом бросился на Эразма, тот юркнул обратно под кровать, а я уже не мог — сидел на полу, согнувшись пополам, живот болел от смеха. Снаружи кто-то постучал в дверь и строго крикнул: — Вы трое! Это что за бойня у вас?! Тишины не будет — вылетите из дома! А внутри — хохот, вопли, и Данте, лезущий под кровать с подушкой наперевес. Это был наш обычный день. Прекрасный хаос. — Ай! Ай!! — завопил Эразм, выскакивая наполовину из-под кровати, лицо его было перекошено от боли и ужаса. — Грейн! Помоги!! Он кусается! Я уже еле держался. Сидел, прижав ладони к лицу, но из щелей между пальцами всё равно просачивался смех. Данте под кроватью, как бешеный, явно добрался до Эразмовых ног и отыгрывался по полной. — Я тебе покажу "тупость в квадрате"! На вкус, дрянь! — раздавался откуда-то из-под кровати яростный голос Данте. — Ай!! Это был палец! Он мне палец откусит! Грейн, ради бога, затащи его, он дикий! Он не человек! Я кое-как поднялся с пола, подхватил одеяло и рывком сдёрнул его с кровати, открывая взору безумную сцену: Данте вцепился зубами в носок Эразма, а тот беспомощно барахтался, поползом отступая, цепляясь ногтями за дощатый пол. — Хватит! Хватит, хватит, остановитесь! — крикнул я, смеясь, но пытаясь сохранить хоть какие-то остатки строгости. — Он начал! — в унисон возмутились оба, Данте наконец отпуская Эразма, а Эразм судорожно отползая и хватаясь за свою изрядно пострадавшую ногу. — Мой палец… я чувствую, как душа покидает его… — простонал Эразм, зажимая носок. — Могло быть хуже. Мог бы с корнем откусить — как ты, блин, предлагаешь считать их! И тут мы снова не выдержали. Все трое, по разным концам комнаты, захохотали. Это был хаос. Это был ад. Но это был дом. Стук. Резкий, четкий, одинокий. Все трое тут же замерли — мы машинально повернули головы к двери, будто кто-то нажал на скрытую нить инстинкта. Я взглянул на Эразма, он — на меня, Данте метался глазами между нами. — Ты кого-то ждёшь? — шепнул я, чуть нахмурившись. Эразм лишь мотнул головой — нет, никого. Я медленно поднялся, не спуская взгляда с двери. Рука скользнула к рукоятке меча — на всякий случай. Подошёл. Затаил дыхание. Одним быстрым, резким движением распахнул дверь. Никого. Пустой коридор. Безмолвие. Только лёгкий сквозняк прошёлся по щеке. Я опустил глаза — письмо. Оно лежало аккуратно посередине, как будто его положили с особым вниманием. Я нагнулся, поднял его и сказал, поворачиваясь: — Письмо. С королевской печатью. Не успел я и глазом моргнуть, как Эразм подскочил, словно его ужалили. Подлетел ко мне, вцепился в письмо: — Это мне! Моё письмо! — почти завизжал он, отобрав его у меня с такой жадностью, будто я мог его сожрать. — Да пожалуйста. Я закатил глаза и уселся обратно, наблюдая, как Эразм, сияя как начищенный самовар, разворачивает послание и плюхается за стол. Его глаза быстро пробежались по строкам — и всё лицо осветилось торжествующей, абсолютно идиотской улыбкой. — Опять от этого принца, — пробурчал Данте с насмешкой, уткнувшись в стол, — роман века. — Шшш! — шикнул Эразм, делая вид, что не слышит. Он зачитал вслух отрывок: > «Завтра у этого высокородного чистокровного какой-то банкет, (это я про Вольтера если что) и я так не хочу туда идти... Хотел бы лучше с тобой сидеть на крыше и обсуждать звёзды...» > «Ты ведь помнишь, как ты сказал — "луна соединяет взгляды"? Сегодня луна полная. Значит, ты рядом.» — Боже, они как любовники какие-то, — пробормотал я, не зная, смеяться или вздыхать. А Эразм… Эразм буквально светился от счастья. Письмо он аккуратно свернул и прижал к груди, будто это не королевское послание, а любовная записка, вытащенная из-под подушки. — Он мне ответил… — прошептал он с придурковатым, до боли искренним восторгом. — Он мне ответил… — вновь прошептал Эразм, будто боялся, что его счастье может испариться, если сказать это громче. — Да уж, — вздохнул Данте, заваливаясь на подушки. — Если он пришлёт тебе ещё одну строчку про «звёзды» и «взгляды», я начну блевать радугой. — Можешь не смотреть, — спокойно парировал Эразм, не сводя взгляда с письма. Он перечитывал его уже третий раз, по слогам, будто хотел запомнить каждую идеально прописаную букву Лаэрта. Я встал, подошёл к окну. С улицы доносился лёгкий шум города, полная луна действительно взошла, расплескивая свой холодный свет по крышам. Было в этом что-то… особенное. Даже я это почувствовал. — Эразм, — сказал я спокойно, не оборачиваясь, — тебе не кажется, что это начинает быть серьёзным? Он молчал, и это было уже ответом. — Ты влюбился? — спросил Данте, лениво крутя на пальце кусок шнурка. — А что, если да? — Эразм наконец поднял голову. Его голос стал немного хриплым, как будто он сам удивился, что сказал это вслух. — Да, он надменный, да, он упрямый и иногда просто невыносим. Но... он настоящий. Он знает, чего хочет. И он пишет такие письма, — он потряс в воздухе посланием, — что даже мои книги меркнут. Мы с Данте переглянулись. Я пожал плечами. — Просто... будь осторожен, — сказал я. — Это всё-таки принц Альвхейма. В такой игре выигрывают не всегда. Эразм кивнул, уже не улыбаясь, но глаза его всё равно сверкали. — Я знаю. Но даже если это закончится болью — оно того стоит. Хоть раз — прожить по-настоящему. В комнате повисла тишина. Даже Данте, обычно язвительный и громкий, на этот раз ничего не сказал. Луна заглядывала в окно. Всё было спокойно. Но каждый из нас знал: спокойствие — это лишь тень перед бурей. — А как вообще понять… что ты влюбился? — вдруг пробормотал Данте, не глядя ни на кого. Он сидел, уставившись в узор на покрывале, перебирая пальцами бахрому, будто сам не понял, как задал этот вопрос. Я посмотрел на него, чуть приподняв бровь, а Эразм замер. Потом медленно сложил письмо и, встав, подошёл ближе к Данте. — Это как... когда человек становится первым, о ком ты думаешь с утра. — Эразм говорил мягко, но в голосе было что-то хрустальное. — Когда тебе хочется, чтобы он увидел настоящего тебя, без всего этого дурацкого бравадо. Когда ты злишься, если кто-то смеется над ним, и хочешь его защищать, даже если он сам это ненавидит. Это не всегда тепло. Иногда это даже больно. Но в этом — сила. Данте вскинул на него глаза. Рыжие волосы упали ему на лоб, а взгляд вдруг стал серьёзным, почти взрослым. — А если… я чувствую, что кто-то рядом, и я не знаю, нравится он мне или бесит, но мне всё равно хочется, чтобы он был рядом? Эразм и я переглянулись. — Добро пожаловать, — усмехнулся я. — Похоже, ты на том самом пути. — Это не всегда про романтику, Данте, — добавил Эразм уже тише. — Иногда... это просто человек, рядом с которым ты чувствуешь себя собой. И это — уже влюблённость. Данте вдруг отвернулся, будто испугался, что мы заметим слишком многое. Он потянулся, зевая: — Ладно, хватит с меня вашей поэзии. Пойду прилягу. Завтра рано вставать. — Конечно, — сказал я, всё ещё глядя на него с лёгкой полуулыбкой. — Приляг. Только не забудь — тебе ещё учить корни. — Угу, — пробурчал он, забравшись с ногами на матрас. — Только не с вами двумя. Эразм тихо рассмеялся и снова сел за стол, укладывая письмо как драгоценность. А я, присев к окну, долго смотрел в ночь. Кто бы ни тронул сердце Данте — ему придётся нелегко. Данте огонь. И тот, кто его разбудит, должен быть готов к пламени. Эразм зевнул, потянулся как кот и, поднимаясь со стула, бросил через плечо: — Всё, я сваливаю, пока Никель сюда не пришёл со своим "А вы опять без света занимаетесь?!" или "Где расчёты по кристаллам?!" Он покачал головой, нацепил на плечи свой полуразвёрнутый плащ и шлёпнул меня по спине. — Спокойной ночи, Грейнчик. — Уходи уже, влюбленный педагог. — хмыкнул я, бросая в него подушкой, которую он с ловкостью увернулся. — И дверь закрой, как человек. — Да-да, учту, — протянул он, уже выходя. — И не вздумайте вы с Данте тут разговаривать про чувства. Я хочу успеть прожить ещё хотя бы неделю без душевной агонии. Когда за ним закрылась дверь, наступила тишина. Лёгкая, но не гнетущая. Я услышал, как Данте ворочается под одеялом, потом — тишина. Похоже, уснул. Я остался у окна, глядя, как звёзды рассыпались по небу. Мы с Эразмом шутили, спорили, издевались, но всё равно он не скрывал своих писем от Лаэрта. А теперь — вот и Данте начал задавать такие вопросы… Интересно, а я? Я вообще ещё верю в эту влюблённость? Слишком много мыслей. Я вздохнул и прошептал: — Спокойной ночи, братцы. Пусть хотя бы сегодня обойдётся без пожаров. В сердцах или в коридорах. — Спокойной... — тихо ответил Данте из-под одеяла, почти шёпотом, будто боялся, что тишина расплескается. Я тоже улёгся, положив руки под затылок, уставившись в потолок. Мысли роились, не давая покоя. Эразм... этот хохотун, этот болтун, этот неугомонный паяц. Он и вправду... влюблён в Лаэрта? Может, он просто играет. Или всё это — очередная его внутренняя драматургия. Красивые письма, лунные стихи, возвышенные вздохи — а потом всё угаснет, как свеча без ветра. Бывает. Особенно с ним. Он впечатлительный. Порой кажется, что сам себе выдумывает чувства, потому что ему нужно, чтобы в сердце что-то происходило. Любовь в его глазах — как представление. Громкое, эмоциональное, но не всегда искреннее. А Лаэрт... Я сжал челюсть. Этот чистокровный. Высокомерный. Холодный. Я не доверяю ему. Он слишком хорошо знает, как выглядеть нужным, интересным, загадочным. Слишком отточенно ведёт себя. Такие не любят по-настоящему. Они выбирают, кто будет им выгоден, кто подыграет в нужной роли. И пусть он присылает Эразму стихи про луну и судьбу — я вижу в этом не романтику, а расчет. Все чистокровные одинаковы. За масками утончённости — лед. За вежливыми словами — расчёт. Я знаю, я видел. А Эразм? Он не поймёт этого до тех пор, пока не обожжётся. Пока не сломается. Потому что он... добрый. Даже когда язвит. Даже когда издевается. Он по-своему чист. И это делает его уязвимым. Я перевернулся на бок, сжав кулак под щекой. Если Лаэрт причинит ему боль... я не буду смотреть на это со стороны. Я не позволю. Я лежал, вглядываясь в темноту комнаты, и чувствовал, как в груди копится что-то глухое. Тяжёлое. Даже не злость — нет. Скорее тревога, плотная, как камень в животе. Эразм... он хоть и дурашливый, но влюбляется до костей. Без остатка. Не умеет по-другому. Его чувства — как буря, как порыв ветра, сносящий всё на пути. И если он ошибётся — если окажется, что за письмами, стихами, шутками и полуулыбками Лаэрта ничего нет, кроме пустоты и самодовольства... Он не справится. Не сразу, не просто. Я слышал, как Данте уже посапывает, тихо, мирно. Ему снились, наверное, корни, математика и кусачие преподаватели. А у меня перед глазами была луна. Та самая, о которой писал Лаэрту Эразм. Красивая, серебристая... и холодная. Может, я просто ревную? Может, мне хочется, чтобы Эразм был рядом, здесь, с нами, с теми, кто его понимает, а не витающим где-то в облаках с этим высокородным принцем. А может… Я выдохнул. Нет, это не ревность. Это страх. Я боюсь, что его сломают. Как ломают всё, что не укладывается в их холодный, политический мир. В мир, где чувства — это валюта, а симпатия — инструмент. И если Лаэрт разобьёт его... Я этого не прощу. Я улёгся на другой бок, уставившись в стену, будто в ней можно было найти ответ на собственные сомнения. Интересно... а влюблюсь ли я когда-нибудь? Эразм сияет, как будто изнутри. Данте — наивен, но в нём живёт вера в светлое, вера в любовь. А я? Я — будто затёртая часть картины. Не тронутая ни теплом, ни красками. Может, дело не в том, что мне никто не нравится. Может, я просто не умею чувствовать больше. Как будто... война выжгла это во мне. Как будто каждое сражение, каждая потеря отнимала не только людей — она отнимала кусочки меня самого. Я помню, как раньше сердце стучало быстрее от простого взгляда. Как болели пальцы от сжатия, когда кто-то рядом был слишком близко. А теперь — пусто. Холодно. Только осторожность. Только анализ. Может, я стал оружием, а не человеком. Закрыв глаза, я пробормотал сам себе: — Надо спать. Утро глупость вытряхнет. Но глупость не во сне. Она в тишине. И, кажется, она стала частью меня. И я заснул. Без снов. Без покоя. Просто провал — будто тьма, в которой ничто не зовёт и ничто не держит. Мышцы расслабились, лицо наконец оттаяло от напряжения. Комната окуталась тишиной, нарушаемой лишь редким поскрипыванием деревянных перекрытий. Данте давно сопел на своей стороне, перебирая что-то во сне. Эразм, наверное, уже что-то пишет у себя, смеётся сам с собой или… или снова думает о том самом письме. А я — спал. Спал, как солдат, что не ждёт чуда, как волк, что зарыт в снег. Спал, как тот, кто устал. Спал, потому что другого выхода не было. *** Грейн… Грейн!! Эй… Я вздрогнул. Мгновенно выдернутый из сна, я на автомате схватился за рукоять меча, резко сев и рвано оглядываясь по комнате. Тени плясали от тусклого света ночного фонаря у окна, в груди отдавало гулкое напряжение, как перед боем. И тут — лицо. Близко. — Господи… Данте?! — выдохнул я, со скрипом опуская плечи. — Что за чёрт... Он неловко отпрянул, как щенок, которого поймали на месте преступления. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, на лице — виноватая улыбка, в руках — зажата подушка. — Эм… ты дико кричал во сне… — пробормотал он, глядя в сторону. — Я думал, ты сейчас кого-нибудь реально убьёшь. Даже воздух напрягся. Я прикрыл лицо ладонью и устало провёл рукой по щеке, чувствуя, как кожа вспотела, а в груди всё ещё колотится сердце. — На дворе ночь, Данте… — сказал я зло, но без ярости. Просто устал. — Ты чего вообще встал, не спится? — Не знаю… — честно признался он, поднимая на меня глаза. — Иногда, когда всё слишком тихо, я не могу заснуть. И я подумал… может, ты не против, если я просто… побуду здесь немного? Я вздохнул. Война научила меня одному: тишина действительно может быть страшнее криков. Особенно ночью. Особенно в голове. Я махнул рукой: — Делай что хочешь. Только больше не буди меня так, будто я на поле боя, ясно? Он тихо кивнул и забрался обратно под своё одеяло, плотно укутавшись. Спина у него дрожала. Может, от холода, а может — от чего-то другого. Я лёг снова, глядя в потолок. Сон уже не шёл. И вдруг мне стало как-то… не по себе. Что-то тревожное скреблось на задворках разума. Слишком много странного творилось в последнее время. Слишком много совпадений. И чувство, будто ночь эта — затишье. Перед чем-то. — Может поедим? — вдруг услышал я. Голос был тише шёпота, будто Данте сам не до конца верил, что осмелился это предложить. Он повернулся ко мне, торча из-под одеяла, глаза блестели в полутьме — то ли от света с улицы, то ли просто от какой-то наивной надежды. Я выдохнул и хохотнул нервно, почти устало. — О, боже… — протянул я, прикрывая глаза ладонью. — Ты серьёзно, Данте? На дворе середина ночи, ты разбудил меня, потому что тебе страшно, а теперь хочешь есть? Он только пожал плечами, виновато, но упёрто. — Ну… желудок сам проснулся. — и тихо добавил, — И ты же сказал — делай что хочешь. Я покачал головой, сражённый этой нелепой логикой. Всё ещё улыбаясь через тяжесть, я скинул с себя покрывало. — Ладно. — пробурчал я. — Поедим. Но если нас поймает Никель, я скажу, что ты меня уговорил под дулом арбалета. Данте засиял. — Ты лучший, Грейн! — Заткнись и тащи себя, пока я не передумал. — ответил я, вставая и направляясь к выходу, с каким-то непрошеным теплом в груди. А ведь и правда… может, это было именно то, чего мне не хватало. Простого человеческого момента. Ночью. В тишине. Среди руин прошлого и призраков войны — тарелка супа, и рыжий дурачок, который не может спать. Мы вышли за дверь, и ночной воздух тут же обдал нас прохладой. Где-то над головой мягко шумели кроны, вдалеке ухнул филин, и всё вокруг будто застыло в сонной дымке. Данте поёжился, зябко натянул ворот рубашки и… прижался ко мне плечом. — Ну а вдруг из кустов кто-то выскочит? — пробормотал он, почти шутливо, но я почувствовал, как его пальцы сжались на моём локте. Я хмыкнул и не стал отстраняться. — Ты, кажется, читал слишком много баллад о ночных нападениях. — усмехнулся я, бросая взгляд на тени. — Или ты надеешься, что тебя спасу? — Ты же всегда спасал. — прошептал он едва слышно. Я промолчал. Просто шагал дальше. Босые подошвы почти не издавали звука по утоптанной тропе, а вокруг стояла такая тишина, что казалось, весь мир замер. Хранилище с едой… — старая низкая постройка, которую вечно забывали закрыть на засов. Нам повезло: дверь слегка приоткрыта. Конечно, кто в здравом уме станет шастать сюда посреди ночи? — Данте, если там окажется только сухари, я тебя скормлю совам. — пробормотал я, толкая дверь. Она скрипнула — громко, слишком громко. — Ш-ш-ш! Тише! — засуетился Данте. — А вдруг Никель дежурит? — Если Никель выйдет, я скажу, что ты решил ночью исповедаться в своих грехах. — ответил я, входя внутрь и подыскивая взглядом что-нибудь съестное. — Желательно с хлебом. Мы зашли в хранилище, и сразу окунулись в полумрак и запах старого дерева, муки и пряностей. Данте тут же метнулся куда-то между полками, его шаги шуршали по соломе. А я щурился, пытаясь вспомнить, где тут, чёрт побери, свет. — Где же он… — пробормотал я, рукой нащупывая стену. — Чёрт… И тут — ВСКРИК. Громкий, пронзительный, такой, что у меня сердце едва не выпрыгнуло из груди. Я дёрнулся и, не задумываясь, выхватил меч. — Данте?! — резко обернулся я. — АААА! — вторым криком откликнулся ещё кто-то. — ЧТО ЗА... Я нащупал выключатель и щёлкнул. В хранилище вспыхнул свет. И перед нами предстала... картина. Эразм. Полусидя, полулёжа, в окружении разложенных буханок хлеба. С кистью в руке. Пачка бумаги. Рядом — недопитая кружка. Рисовал. ХЛЕБ. С натуры. В три часа ночи. В продуктовом хранилище. Он поднял на нас глаза, замер с недописанным батоном и промямлил: — Что… вы тут делаете? — как будто это мы ненормальные. Данте в ужасе схватился за грудь: — Я думал это оборотень! Я реально подумал — это конец! — Я тоже... — пробормотал я, всё ещё с мечом в руке, — Эразм, ты... рисуешь хлеб? — Ну да. — пожал плечами тот. — У него красивая корочка. Я вдохновился. Он кивнул на особенно пышную буханку. — Посмотри на эти тени! — Ты… вдохновился. Корочкой. — переспросил Данте, шокированно. — В три часа ночи… — А вы, простите, пришли за духовной пищей? — хмыкнул Эразм, уже вновь возвращаясь к своему "художеству". Я выдохнул. Меч убрал. Повернулся к Данте: — Я же говорил — совы были бы нам милее. — Я тебя когда-нибудь задушу, — пробормотал я, тяжело вздыхая. — Эразм, честно… что ты делаешь в три часа ночи, рисуя хлеб? Ты же мог бы просто… поспать или хотя бы почитать что-то полезное. Он только улыбнулся, как будто в этом был какой-то свой, непонятный только нам смысл. — Что здесь происходит?.. — раздался за спиной усталый, чуть раздражённый голос. Я обернулся. Ну конечно. Для полной комедии не хватало только Никеля. Он стоял в проёме с выражением человека, который за последние сутки пережил слишком многое, чтобы терпеть ещё и это. Медленно, с вымученной грацией полководца на грани срыва, он зашёл внутрь и оглядел нас всех. — Ну?.. — спросил он, приподняв бровь. — Это не я! — тут же вскинулся Эразм, моментально вскакивая с пола, где в окружении карандашей и блокнота был его… натюрморт с хлебом. — Это они! Грейн и Данте! Они меня напугали! Я мирно рисовал хлеб, а они ворвались, как банда разбойников! — Ха! — возразил я, делая шаг вперёд. — Это ты тут сидишь, как привидение, среди ночи, и рисуешь чёртов хлеб! А Данте чуть в обморок не грохнулся! — Я не в обморок, — тихо пробормотал Данте, взялся за грудь. — Просто… неожиданно было... Никель выдохнул медленно. Затем, без предупреждения, раздался звонкий шлёп — он дал Эразму подзатыльник, от которого у того аж волосы взъерошились ещё больше. — Ай! За что?! — воскликнул Эразм, хватаясь за голову. — За то, что опять втянул всех в свой театр, — спокойно сказал Никель, проходя к ящику с сухарями. — И за хлеб. Среди ночи. Ты даже ночью не можешь быть нормальным. — А ты попробуй вдохновением управлять! — фыркнул Эразм. — Я попробую тобой управлять, если ты не уймёшься, — бросил Никель, бросив кусок сухаря Данте. — Ешь. Раз уж пришли. Мы молча переглянулись, а потом начали смеяться. Тихо. Один за другим. Данте, я, Эразм, даже Никель скривился в слабой усмешке. Ночь, конечно, выдалась странной. Но… в каком-то смысле — родной. Никель, пожёвывая сухарь, уселся рядом на старую деревянную лавку, что стояла у стены. Он слегка потянулся, устало закатив глаза к потемневшему потолку хранилища. — Сердцу не прикажешь… — проговорил он, глядя прямо перед собой. — Как и вдохновению, правда? Эразм, по-прежнему держа в руках свой блокнот, замер. Он приподнял голову, с удивлением посмотрев на Никеля. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он, чуть не веря своим ушам. — А я когда шучу? — буркнул Никель. — Ты, конечно, безумец, но если тебя в час ночи тянет рисовать хлеб, значит, либо ты влюблён, либо голоден. А зная тебя — скорее и то, и другое. Эразм молча смотрел на него, потом вдруг быстро отвернулся, уткнувшись в блокнот. Видно было, как уши его покраснели. — Не выдумывай. Просто… захотелось запомнить, — пробормотал он. — Запомнить что? — спросил Данте, устроившись между нами и на всякий случай держа в руках половину сухаря как оружие. — Момент, — бросил Эразм, не поднимая глаз. — Это редкое состояние — когда всё спокойно. Когда даже хлеб может быть вдохновением. Когда рядом не враги, не отчёты, не войны, а… — он осёкся. — Ну… вы. Повисла тишина. В ней не было неловкости — скорее, что-то мягкое и почти трепетное. Я бросил взгляд на Эразма. Он всё ещё делал вид, что занят, но пальцы на блокноте слегка дрожали. Данте тихо улыбался. Никель качнул ногой, глядя в пол. — Ну ты и поэт, — хмыкнул я. — Может, хлеб и правда влюбиться может. В масло, например. — Или в нож, — добавил Данте, расплываясь в невинной улыбке. — Вы идиоты, — пробормотал Эразм сдавленно, но не смог сдержать хихиканья. Даже Никель снова усмехнулся. В ту ночь мы долго ещё не расходились. Просто сидели, переговаривались, ели хлеб, рисовали лица друг друга на крошечных обрывках бумаги и в какой-то момент даже принялись спорить, у кого нос кривее. И хотя каждый из нас вернётся утром в свои тревоги — в ту ночь всё было по-настоящему. Просто. Тепло. Без титулов. Без ролей. Только мы. Речь зашла о любви. И сначала всё было, как обычно — поверхностно, с шутками. Но Никель вдруг посерьёзнел. Он положил хлебную корку на край стола и, глядя куда-то в угол, заговорил: — Я ведь… когда-то тоже любил. Настолько сильно, что был готов сжечь за ней всё, — он выдохнул. — Мать Эразма. Она была... всем. Добрая, упрямая, слишком смелая для своего происхождения. Из чистокровных, как вы понимаете. Поэтому мой дом, моя кровь — всё это отвернулось от меня. Я предал свой статус. Ради неё. Мы молчали. Данте смотрел на него с широко распахнутыми глазами, словно впервые видел Никеля не как стального командира, а как человека. — Меня изгнали, — продолжил он спокойно. — Но если бы пришлось снова выбирать — я бы выбрал её. Каждый раз. Повисла тяжёлая тишина. И вдруг её прорезал громкий голос Данте: — А Эразм тоже вл... Я резко дёрнулся, молниеносно прикрыв ему рот своей рукой. — Заткнись, Данте, — прошептал я сквозь зубы, склонившись к нему. Его глаза распахнулись ещё сильнее. Я почувствовал, как рядом напрягся Эразм. Он словно окаменел, взгляд вперёд, ни малейшего движения. Никель медленно поднял бровь. — Что? Эразм тоже… влюблён? — спросил он с любопытством, но без насмешки. Я убрал руку с лица Данте, всё ещё глядя на Эразма. Мы переглянулись. Он знал, что я знаю. Я знал, что он не хотел, чтобы Никель знал. Эразм, взяв себя в руки, выдавил небрежную усмешку: — В хлеб. Безумно. Я влюблён в пшеничную корку. Считай, свадьба в следующем месяце, — и откусил кусок, нарочито театрально. Никель тихо усмехнулся, но не стал давить. Он всё понял — или почти всё. И оставил тему. Я перевёл взгляд на Данте. Тот виновато опустил глаза. Но, несмотря на суету и смех, что последовали, я чувствовал: всё между нами с Эразмом стало чуть... хрупче. Не хуже. Просто тоньше. Осторожнее. И может быть — ближе. *** Проснулся я медленно, непривычно спокойно. Потянулся — тело всё ещё ныло после ночной вылазки и эмоционального перегруза. Сбоку мирно посапывал Данте, свернувшись калачиком. На лице у него было странное выражение — как будто он всё ещё спорил с Эразмом, только уже во сне. Я усмехнулся. Накинув куртку, я вышел умыться. Вода бодрила, пробирая до костей, и на миг всё, что происходило вчера, казалось сном. Но слишком уж много чувств оно оставило, чтобы быть просто сном. Я вернулся внутрь, взглянул на Данте — всё ещё спал. Отлично. Значит, можно ненадолго отлучиться. Вспомнилось: Виттель вчера искал Эразма. Что-то хотел передать. Лучше сообщу об этом сам. Заодно проверю, не вытворяет ли он чего — с него станется в одиночку построить статую из хлеба или написать оперу в подвале. Я добрался до его домика и... замер на пороге. Пусто. Это уже было странно. Обычно этот паразит дрыхнет до обеда, иногда — до ужина. А сейчас его даже следа не было. Кровать пуста, на столе лёгкий беспорядок, но... не следы спешки, нет. А скорее... будто он просто встал и исчез. Не по себе стало. Я огляделся. В углу – его блокнот, кисти. А на столе... Письмо. То самое письмо. С королевской печатью. Лаэрта. Я подошёл ближе. Письмо было развернуто. И... Текста было гораздо больше, чем Эразм нам зачитывал вчера. Нам он дал какую-то короткую поэтичную цитату, а тут… строки, абзацы. Рука Лаэрта, дерзкая, быстрая… полная огня и страсти. Я начал читать. > "…не знаю, что со мной. Думаю о тебе, когда не должен. Вижу тебя там, где тебя нет. Эразм, ты — ошибка, которую я хочу совершать снова. Завтра банкет. Скажи, хочешь ли ты быть на нём. Я... хочу тебя рядом. Пусть хоть на миг, пусть против правил." « Лаэрт. Просто Лаэрт. » Я почувствовал, как губы сжались. Это уже не просто симпатия. Это уже не игра в слова. Это... признание. И тут меня осенило: он не просто так исчез. Он пошёл туда. Во дворец. На этот чёртов банкет. Я выдохнул. Медленно. Долго. А потом сказал вслух, словно Эразм мог меня услышать: — Ты с ума сошёл. Мне стало тревожно. Очень. Если кто-нибудь из знати узнает, кто он на самом деле... если кто-то из чистокровных поймёт, кого Лаэрт позвал… Это может закончиться не романом, а казнью.