Наследие полукровки

«Наследие полукровки» 21 глава Солнце пробилось сквозь лёгкие занавеси, ударив прямо в лицо. Я зажмурился. Глаза жгло, голова будто пульсировала изнутри. — Чёрт… — выдохнул я, откинувшись назад, но тут же понял — не моя кровать. Не мои подушки. Не мои стены. Я резко сел, хватаясь за висок, — в голове будто кто-то выстукивал боевой марш. Всё тело ломило. Рот пересох. А перед глазами промелькнуло… море? Пляж? Костёр? — Где я?.. — сипло спросил я сам у себя. Я огляделся: комнатка тесная, деревянная, явно не королевская. Одежда на мне была наполовину — плащ валялся в ногах, рубашка расстёгнута. Пахло солью, костром и чем-то… смутно знакомым. — Что вчера было?.. — сердце сжалось. Я провёл рукой по лицу. Пустота. Только обрывки. Танец. Маска. Костёр. Кто-то смеялся. Кто-то звал меня "принц". Эразм. В груди что-то дрогнуло. Я резко обернулся — никого. В комнате я был один. — Прекрасно, — пробормотал я. — Я либо на дне общества, либо в доме Эразма. Или… в его логове. Или в морге. Мне нужно вспомнить. Всё. Потому что, кажется… я вчера сделал глупость. Очень великую и очень глупую. Я сидел на краю кровати, сжав руками лицо. Голова пульсировала, как раненое сердце. Ноги дрожали — не от холода, а от страха. И раздражения. И какого-то… стыда? — Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт, — выдохнул я, поднимаясь. Колени подогнулись, и я едва не плюхнулся обратно на постель. Сколько я здесь проспал?! За окном уже стоял утренний свет — значит, ночь прошла. "Ты принц, Лаэрт. Принц. Ты не должен просыпаться бог весть где с раскалывающейся башкой и… возможными воспоминаниями, которых ты даже не помнишь." Я резко выдохнул. — Что я скажу отцу?! — прорычал я в пустоту. "Доброе утро, отец. Прости, я сбежал с бала, станцевал с полукровкой, украл пару бутылок вина и напился до беспамятства. Ну и, возможно, признался в чувствах. Вероятно. Может быть." Меня повесят. Или женят. Или и то, и другое. Я начал натягивать на себя одежду, роясь в памяти. — Кто ещё видел?! — прошептал я сам себе. Грейн. Данте. Эразм. О, нет. Эразм. Я замер. Лицо его вдруг всплыло в голове. Его смех. Его руки. Его маска. Его губы — слишком близко. Я сел обратно, крепко прижимая ладонь ко лбу. — Что ты наделал, Лаэрт… — тихо, в пустоту. Что ты натворил? Я приоткрыл дверь, и скрип её будто ударил по вискам. Свет залил коридор, а оттуда — в просторную, ещё прохладную после ночи кухню. Я вышел. Осторожно. Неуверенно. Будто не я здесь жил, а пробрался чужим. И тогда увидел их. Трое. Грейн. Данте. Эразм. Сидели у стола, каждый в своей позе. Каждый — своим взглядом продвигал меня, будто я — книга, которую забыли дочитать. Грейн — хмуро, в напряжённой молчаливой осанке. Его взгляд был колючим. Не злым, нет — трезвым. Точно знающим, кто здесь взрослый. И кто натворил глупостей. Он будто говорил: "Серьёзно, принц? Это был твой гениальный план?" Данте — приподняв бровь, как будто ждал моей реплики в комедии. Он вздохнул, отпив из кружки, и театрально закатил глаза. — Ну, слава звёздам, не утонули, — пробурчал он себе под нос. — А я уже думал писать балладу. А Эразм… Он сидел, привалившись к столу, с видом ангела, который только что разгромил небеса. Улыбался. Спокойно. Устало. И чуть... виновато? Он не отводил глаз. — Доброе утро, — хрипло сказал он, глаза чуть подрагивали от недосыпа. — Ты как? Коронован? Или ещё нет? Я сглотнул. Посмотрел на них. Словно вернулся в реальность. — Я... э-э... Голос сорвался. — Ты — э-э, — передразнил Данте. — Это мы поняли. Тишина. И я стоял посреди комнаты. Растрепанный, побитый похмельем, с грузом событий на плечах и тремя свидетелями моего величайшего падения. Может, обратно в комнату? Я на автомате сделал шаг назад — пятился, будто перед приговором. Мозг пульсировал. В висках гремела вчерашняя ночь, и всё во мне кричало: «Назад. Просто назад. Закрой дверь. Исчезни.» И тут он встал. Эразм. Резко, но без резких движений. Спокойно, даже мягко — как хищник, что не хочет спугнуть, но точно знает, кого поймал. Он оказался рядом в два шага. Остановился прямо передо мной. Не касался, но был слишком близко. Я почувствовал запах дыма от костра… и лёгкий, почти неслышный запах вина, оставшийся где-то в ткани его плаща. Он наклонился чуть ближе. Глаза усталые, но сосредоточенные. В них не было смеха. Только он — настоящий, без всей этой ночной дурашливости. — Тише, — сказал он, голосом, от которого у меня побежали мурашки. Мягко, но так, будто слова имели вес. — Если есть вопросы, — он чуть склонил голову, — задай. Мои губы приоткрылись. Слова комкались внутри. Спросить? Что вчера произошло? Спросить, почему я чувствовал, будто не хочу, чтобы это кончалось? Спросить, почему ты теперь стоишь вот так — и я не могу отвести взгляд? Я молчал. А он — ждал. Я сглотнул. Горло было пересохшим, будто я пил песок, а не вино. Я не мог вспомнить всё — только фрагменты. Костёр… смех… Эразм… Его рука на моей спине. Его пальцы, сжимающие мою рубашку. И вот он — сейчас, передо мной. Смотрит в упор. Не отводит взгляда. Ждёт. — Что… вчера… — я сорвал голос с первого слова. Прокашлялся. — Что вчера… было? Он чуть улыбнулся, с укором. — Хочешь полный отчёт, принц? — спросил с ноткой шутки, но голос был всё ещё приглушённый. — Я… — я замялся. — Я проснулся. У тебя. — Да, — просто кивнул он. — Я не помню, как… — Ты заснул у костра. Я тебя отнёс. Никель предложил оставить тебя у нас, чтобы не пугать двор охраной в три утра. И ты… — он на секунду запнулся, — не хотел уходить. Я замер. — И что… — я понизил голос. — Что ещё? Он хмыкнул. Слишком быстро. — Ты был пьян, Лаэрт. Ты… танцевал с догорающим факелом. — Что?! — Данте до сих пор сгорает со стыда. Я вжался в косяк двери. Лицо вспыхнуло, будто факел был теперь во мне. — Эри… — я выдохнул это имя почти рефлекторно. Он вскинул бровь. — О. Значит, ты помнишь, как меня называл? Я отвернулся. Чёрт. Может, не надо было говорить. Может, он не заметил бы. Он шагнул ближе. Я чувствовал, как напряглось пространство между нами. Тепло. — Слушай… — начал он тише. — Я тоже не всё помню. Но это не меняет того, что я был рядом с тобой. До конца. Он замолчал. — И мне было… хорошо. Я медленно поднял взгляд. Впервые за всё утро я увидел настоящую уязвимость в его глазах. Не игру. Не насмешку. Не дерзость. Он был честен. Он был рядом. И мне захотелось, чтобы он остался. — Единственный, кто всё помнит — от А до Я — это Грейн, — раздался голос за спиной. Я обернулся — в дверях стоял он. Скрестив руки на груди, с непроницаемым лицом, которое, однако, слегка дёрнулось в уголке губ. Я прищурился. — Грейн… — Да-да, — он медленно вошёл в комнату, — не благодарите. Я всю ночь наблюдал за этим балаганом с трезвой головой. Он окинул нас с Эразмом взглядом, полным скорби, которую испытывает старший брат, заставший младших за поеданием земли. — Хотите знать, что было? Танцы, вопли, костёр, — он указал на Эразма, — этот гений чуть не поджёг себе штаны, между прочим. А потом… — он перевёл взгляд на меня, — ты, Лаэрт, сел ему на колени и заявил, что с этого дня вы встречаетесь. Официально. Я похолодел. — Я… Я так сказал? — Громко. Уверенно. С придыханием. Данте подавился водой, а я — своей волей к жизни. Он вздохнул и продолжил: — Потом вы пытались танцевать, но в какой-то момент просто начали кружить друг друга и смеяться. А дальше… дальше ты назвал его «Эри», притянул к себе и... — Грейн! — одновременно воскликнули мы с Эразмом. Он пожал плечами. — Я просто говорю, как было. Это вы всё устроили, я лишь летописец вашего безумия. Я зажмурился и сел обратно на стул, уткнувшись в руки. — Убейте меня, просто сейчас. Или сотрите память всем, кто был. Эразм усмехнулся, сев рядом. — Эй. На самом деле, всё было… весело. Ну, если исключить момент с факелом и «официально». Грейн фыркнул. — Ага. Особенно когда ты начал петь, а Лаэрт подпевал тебе… и, по-моему, плакал. Немного. Я вскинул голову: — Что? — От умиления, — вставил Эразм, пытаясь не рассмеяться. — Было мило. Грейн развёл руками. — Так что, принц. Добро пожаловать в реальность. Ты теперь — звезда пьянки столетия. Я тихо простонал. — Пожалуйста. Пусть отец никогда не узнает. Никогда. — О, — Грейн зловеще прищурился, — если отец и не узнает, то вот Никель... Никель уже варит тебе чай с укором. Эразм хлопнул меня по плечу. — Ну что, начнём утро как настоящие герои? Чаем, душем… и коллективным молчанием? Я вздохнул. — И никогда больше не пить? — …Ну, до следующего раза, — усмехнулся Эразм. Данте, всё это время сидевший в углу с чашкой какого-то травяного отвара и видом человека, которому пришлось наблюдать апокалипсис в прямом эфире, наконец подал голос: — Ну, я, конечно, не хочу вмешиваться… — начал он с нарочитой осторожностью, делая глоток. — Но вы, ребята, едва ли не поцеловались. Прямо передо мной. И перед костром. И перед звёздами. Если бы я не кашлянул в тот момент, вас бы ничто уже не остановило. Я в ужасе посмотрел на него, потом на Эразма. Тот, не мигая, смотрел на Данте и затем, закусив губу, медленно обернулся ко мне. — …Мы и правда едва…? — пробормотал я, уже предчувствуя, как краска поднимается к лицу. Данте лишь развёл руками. — Я даже слово какое-то выкрикнул, чтобы вас отвлечь. Уже не помню, что именно. Возможно, «кабачок». Эразм рассмеялся, откинувшись на спинку стула. — Вот что называется спасение дипломатии одним овощем. Грейн усмехнулся в сторону: — Это была самая неловкая остановка поцелуя в истории Альвхейма. И я был этому свидетелем. Я схватился за голову: — Господи… То есть теперь это знают все трое? И вы не забудете. Никогда? — Нет, — сказал Данте с абсолютно серьёзным лицом. — Я унесу этот образ в могилу. И, если можно, в два экземпляра, чтобы уж точно не потерялось. Эразм наклонился ближе ко мне и шепнул с кривой улыбкой: — Но если подумать... Поцелуй был бы не такой уж плохой идеей... Я не успел ничего ответить — потому что Грейн в этот момент оглушительно закашлялся, Данте уронил чашку, а я чуть не встал и сбежал обратно в комнату. Да… Утро определённо не задалось. Я с трудом сдерживал смех и одновременно пытался скрыть краску на лице. Эразм, чувствуя моё смущение, лишь усмехнулся и добавил: — Лаэрт, если бы мы были в менее… королевских обстоятельствах, я бы сказал, что это начало прекрасной истории. Я хотел что-то возразить, но Грейн, наконец взяв себя в руки, встал и сказал: — Ребята, хватит. Нам надо сосредоточиться. Банкет продолжается, и у нас есть дела важнее, чем ваши пьяные похождения. Данте кивнул и с серьезным видом добавил: — И если вы ещё раз устроите такое представление — я лично поставлю вас на карманные деньги. Эразм и я переглянулись и одновременно рассмеялись. Я глубоко вздохнул, понимая, что этот день ещё будет полон сюрпризов, но, по крайней мере, теперь я точно знал — с Эразмом рядом скучать не придётся. И это было одновременно и пугающе, и чертовски интересно. Мне было чертовски стыдно за всё — за то, как я потерял контроль, за пьяные выходки, за то, что позволил Эразму тащить меня в этот хаос. Впервые я чувствовал себя уязвимым и одновременно — каким-то по-настоящему живым. Но стыд — он жёсткий учитель. Он говорил мне: так больше нельзя, Лаэрт. Ты — наследник, и от тебя ждут другого. Я поймал взгляд Эразма — его глаза искрились озорством и беззаботностью. И в этот момент понял: несмотря на стыд и страх, я не хочу возвращаться к прежней жизни без него. Но завтра... завтра придётся снова надеть маску аристократа и держать себя в руках. И, может, это будет гораздо труднее, чем танцевать пьяным у моря. — Насколько я знаю, банкет продолжается два дня? — спросил Эразм, чуть нахмурившись. Я кивнул, стараясь не показывать, как сильно устал. — Значит, завтра, — улыбнулся он, — значит, тебя не убью за то, что ты исчез. Грейн, сидевший неподалёку, усмехнулся: — Они даже не заметили, мне кажется. В этот момент стало ясно: несмотря на всю серьёзность происходящего, они умеют шутить и находить в этом хоть каплю облегчения. Завтра будет новый день — и новый банкет, и, возможно, новые испытания. Эразм поднялся, слегка покачиваясь, но всё ещё с той самой игривой улыбкой, которая одновременно раздражала и умиляла. — Значит, завтра — новая попытка выжить в этом балагане, — сказал он, хлопнув меня по плечу. — И на этот раз я обещаю не теряться и не превращать всё в фарс. Я едва сдержал улыбку. Его уверенность была заразительна, хотя в глубине души я понимал, что для нас обоих это была игра с огнём. Грейн пересек комнату и бросил взгляд на Данте, который, казалось, только сейчас начал осознавать масштабы ночных приключений. — Вся эта буря вокруг банкетов и интриг — лишь маска, — тихо сказал он. — Главное, что мы держимся вместе. Мы обменялись взглядами — и на миг тишина наполнила комнату. Завтра новый день, и он, как никогда, обещал быть непростым. Но пока мы были здесь, вместе — и это давало силы. Грейн вдруг позвал Эразма, нежно называя его «Лив». Я дернулся — «Лив?! Что за имя? Почему он его так называет? Эразм слегка улыбнулся, но не стал ничего объяснять, а Грейн твердо сказал: — Пойдем, нам нужно поговорить. Я смотрел на них с удивлением и лёгкой тревогой — что же за разговор предстоит, если Эразм вдруг стал «Ливом» для Грейна? Они вышли, закрыв за собой дверь, оставив меня одного с моими мыслями — с этими бесконечными тараканами в голове, которые крутились и не давали покоя. В комнате стало пусто и гулко, словно весь мир сузился до моих сомнений и вопросов. Что же они там обсуждают? И зачем «Лив»? Почему именно так? Я чувствовал, что многое сейчас меняется, и мне предстояло разобраться с самим собой, пока остальные решали свои тайны. — А... Ты ведь учишься в самом лучшем училище Альвхейма — Лицей Светозарных? — услышал я тихий голос Данте за спиной. Я медленно кивнул. — Да, — ответил я, — для аристократов, для высшего образования. Там, где закаляют не только ум, но и характер. — Я... я тоже мечтаю там учиться. Там так классно... — вдруг сказал Данте, опуская взгляд, словно боясь, что его мечта прозвучит слишком дерзко. Я удивленно посмотрел на него. Не ожидал, что он так близок к моим мыслям. В тот момент казалось, что между нами проскользнула редкая искра понимания, тихая и нежная. — Правда? — чуть улыбнулся я, чувствуя, как лед между нами начинает таять. — Тогда у тебя есть шанс. Главное — не бояться и идти к своей цели. Данте поднял глаза и кивнул. Его лицо озарилось легкой решимостью, которую я раньше не замечал в нем. — Ты ведь знаешь, что для аристократов там всё гораздо проще, — продолжил я. — Но у тебя есть кое-что, что они не всегда имеют — настоящая воля. Он задумался, потом тихо сказал: — Значит, мне стоит учиться, даже если будет трудно? — Именно. Трудности делают нас сильнее, — ответил я и почувствовал, что в этой простой истине — целый мир. Мы молча стояли некоторое время, погружённые в свои мысли, но уже не так одиноки, как раньше. — А... Для начала... научишь меня корням? — робко спросил Данте. — Я просил об этом Эразма, но он дебил, — добавил он с легкой усмешкой. Я рассмеялся и пожал плечами: — Эразм — тот ещё мастер отлынивать от учебы. Но я могу помочь. Корни — это база, без них никуда. — Правда? — глаза Данте засияли. — Тогда, может, начнем прямо сейчас? — Почему бы и нет, — ответил я, уже чувствуя, как возвращается уверенность. — Учи меня тоже чему-нибудь, — поддразнил я, улыбаясь. — Договорились! — с энтузиазмом ответил Данте. Так в простой беседе между двумя «неучами» рождалась дружба и первые шаги к чему-то большему. Данте забегал, и через минуту вернулся с деревянной доской из соседней комнаты. Я даже не ожидал такого — вместе с доской он принес мел и свои тетради, аккуратно сложенные в угол. Его глаза горели желанием учиться, а это была редкость для многих вокруг. Я не думал, что он так стремительно захочет вникать в корни и основы — в нем просыпалась настоящая жажда знаний. Это сразу добавило надежды, что вместе мы справимся. --- Я стоял у доски, держа мел, уже в который раз выводя √144. Данте, сжав в руках карандаш, почти не дышал. Он сидел за низким столом, уткнувшись в тетрадь, строчка за строчкой вписывая в неё каждое моё слово, даже самые незначительные. — Итак, смотри, — начал я спокойно, стараясь объяснять медленно. — Корень из 144 — это то число, которое, если его умножить само на себя, даст 144. То есть, √144 = 12. — Потому что 12 × 12 = 144, — выдохнул Данте и в панике посмотрел на меня. — Я правильно? — Да, ты понял, — кивнул я и, несмотря на то что пытался сохранять спокойствие, не смог не улыбнуться. Данте выглядел так, будто только что решил древнее пророчество. И тут… я услышал шаги. Я обернулся. На пороге стояли Эразм и Грейн. Первый — с привычной ленцой и нахальной усмешкой. Второй — с выражением лица, отдалённо напоминающим каменную стену. Оба молча замерли у двери. Я вернулся к доске, делая вид, что не замечаю их. — Следующий пример: √81. Данте? — Это… 9? — Молодец, — кивнул я, а затем с иронией добавил, глядя поверх плеча: — Кто бы мог подумать, что в этом доме кто-то будет добровольно изучать математику. — Это невероятно, — пробормотал Грейн, входя внутрь. — Он действительно учит кого-то добровольно. — А ещё добровольно терпит Данте, — подколол Эразм, не сводя с меня взгляда. — Боюсь, я теряю своё место в твоём расписании. Я бросил на него короткий, колючий взгляд: — Ты и не появлялся на занятиях, чтобы это место занимать. Данте, как будто не слышал нас, снова поднял руку: — А если корень не извлекается? Типа… √10? Я подошёл ближе и взял мел. — Тогда мы получаем приближённое значение. В случае √10 — это примерно 3.16. Но ты запишешь его так, как есть, если не требуется округление. И снова на доске заскрипел мел. Эразм в это время облокотился на дверной косяк, присвистнул и, будто оценивая происходящее, пробормотал: — Я всё пропил, а ты тут настоящий учитель. Прямо гордость Альвхейма. Я не отреагировал. Данте вскинул голову и прошептал: — Он правда гордость? — Он правда вредит своей печени, — хмыкнул я, даже не оборачиваясь. Грейн уселся у стены, молча наблюдая, а я продолжил занятие, чувствуя, как странным образом всё вокруг на мгновение стало… стабильным. Даже с этими двоими в комнате. Грейн усмехнулся, облокотившись на спинку стула, лениво скрестив руки на груди. — Корень? Да ну, не смеши. Мы же не в классе, — произнёс он с полудразнящим тоном, косясь на Данте, который с ярким румянцем на щеках всё ещё выписывал в тетради цифры и правила. — Ага, — подхватил Эразм, усевшись на подоконник. — Он, может, ещё экзамены устроит? О, Данте, будь осторожен, сейчас он начнёт ставить оценки! Они оба рассмеялись. Сначала это звучало почти безобидно, но постепенно их шутки становились… тоньше. Злее. — Надеюсь, тебе не нужно объяснять, что √из кувшина не считается? — ухмыльнулся Эразм. — Да ладно тебе, Лив, он же ученик, пусть учится. Может, однажды даже выучит таблицу умножения, — добавил Грейн, бросая пренебрежительный взгляд на Данте. Я сжал мел. Да, может, для них это привычный способ общения. Перепалки, подколы, уколы в бок — почти как игра. Но Данте, хотя и сидел с внешне невозмутимым лицом, слегка опустил плечи. Он не отвечал, не вставлял шуток, не защищался — просто делал вид, что их нет. Но я их видел. Я обернулся к доске и, не говоря ни слова, принялся быстро и решительно писать. Цифры замелькали: √(196 × 49 ÷ 4) — задача, требующая не просто памяти, а концентрации и логики. Я отступил назад и, не оборачиваясь, сказал: — Грейн. Сможешь решить? В комнате наступила тишина. — Пф, легко, — отозвался он, с ухмылкой в голосе. Но, глянув на доску, замер. Его губы слегка приоткрылись, как будто он хотел что-то сказать… но не знал с чего начать. Он подался вперёд, вглядываясь в выражение, затем уселся глубже на стул, сцепив пальцы. — Ну? — подбодрил я. — Я жду. — Я… сейчас, — он потер подбородок. — Умножить… под корнем… — Хочешь, я тебе табличку умножения принесу? — спокойно предложил я, глядя прямо ему в глаза. На этот раз уже с лёгкой усмешкой. Эразм расхохотался, но ненадолго — я повернулся и точно так же вписал на доске новую задачу: √(625 × 0.64) И тут же, не давая времени опомниться: — Эразм. Твоя очередь. Он театрально приподнял бровь, всё ещё с ухмылкой, но когда вчитался — ухмылка поплыла. — Это… дробь?.. — пробормотал он, будто впервые видит подобное. — Подожди. Что-то на пять… и… эээ… — Хочешь помощь от Данте? — спросил я невинно. — Он, кстати, решил предыдущую. Данте молчал, но я видел, как уголок его губ чуть дрогнул — едва заметная тень удовлетворения. Он не искал мести. Но он понял, что не хуже. А может, даже лучше. Грейн склонился к Эразму, шепча: — Это вообще законно, такие примеры? — Не знаю, но это уже похоже на настоящую пытку, — фыркнул Эразм. Я повернулся к ним и сдержанно улыбнулся: — Добро пожаловать в мой класс. И впервые за долгое время, я чувствовал, что этот "класс" — он что-то значит. Эразм расхохотался, откинувшись на подоконник так, будто не было ни задач под корень, ни неудобных комментариев. — Представляешь, — протянул он, вытирая слезу смеха, — когда-то я мечтал учиться в школе. Ну, прям вот мечтал! Даже ходил мимо зданий, заглядывал в окна. А теперь... — он с пафосом развёл руками. — Меня учит сам принц! Он театрально поклонился мне, а потом, подскочив, с нарочито важной походкой направился за Данте и плюхнулся на пол, чуть позади него. — Всё по классике! Хулиганы всегда сидят на задних рядах! — заявил он, гордо облокачиваясь на стену. — Данте, если будешь слишком хорошо учиться, я буду списывать. Так что давай без фанатизма. Данте фыркнул, но не обернулся — упрямо продолжал писать формулу, правда, плечи его чуть дрогнули, как будто от сдерживаемого смеха. Грейн переглянулся с Эразмом, закатил глаза, но с лёгкой улыбкой всё же встал и направился в угол, расположившись сбоку. Сел, вытянув ноги, лениво откидываясь назад. — Отлично, — пробормотал он. — Класс непослушных. Осталось дождаться, когда кто-нибудь запустит бумажный шарик тебе в затылок, принц. — Только попробуйте, — сказал я с холодным видом, но в голосе дрожала усмешка. Комната вдруг ожила. В этом полушкольном, странном, почти нелепом антураже с доской, мелом и случайными друзьями — было что-то удивительно домашнее. Может быть, они действительно были «непослушными», но именно такими и должна была быть настоящая школа. Живая. Полная смеха, сарказма, и… желания что-то понимать. Даже если начиналось всё с корней. Я вернулся к доске, обернувшись к ним троим с мелом в руке. Задача была посложнее предыдущих, с дробями под корнем, но я начал объяснять спокойно, шаг за шагом, разбивая каждое действие на простые части. — Вот смотрите, здесь сначала упрощаем дробь, потом выносим общий множитель... — я говорил и вглядывался в них, украдкой наблюдая, кто как реагирует. Данте сидел с прямой спиной, весь чуть подался вперёд, как будто от напряжения даже забыл моргать. Он старательно записывал, быстро и точно, его брови были слегка сведены — сосредоточенно. Он будто впитывал каждое слово, каждую линию на доске, и я чувствовал, как приятно быть для него проводником в эту новую, непонятную до сих пор систему. Чуть дальше Эразм… хохотал. Не громко, но заразительно. Он высунул язык и, склонив голову набок, рисовал в тетради, как я потом заметил, нечто, отдалённо напоминающее меня в короне с надписью «Математик года». Периодически он поднимал глаза и изображал ужасный интерес, делая вид, будто всё понимает, а потом снова хохотал сам с собой. — Ты хоть цифры пишешь? — бросил я через плечо. — Пишу! Конечно! Вот смотри, — он развернул тетрадь. На странице был стилизованный корень, из которого вылезал улыбающийся червяк с надписью: данный корень слишком живой, чтобы быть извлечённым. Я фыркнул, удержавшись от улыбки. А вот Грейн… он лежал на локте, опершись на низкий стол, и откровенно скучал. Его взгляд скользил по моим записям, но в тетради был лишь одинокий вопросительный знак. Когда он заметил, что я смотрю на него, он просто моргнул и лениво поднял бровь. — Я всё схватываю на слух, — сказал он с каменным лицом. — Правда. Просто у меня… внутренняя математика. — Внутренний двоечник у тебя, — буркнул Данте, не отрываясь от записи. Эразм расхохотался. А я… я снова повернулся к доске. Всё это было неожиданно. Вроде бы простая комната, мел и доска. Но сейчас это была моя маленькая академия. А они — мои самые странные, но, возможно, самые настоящие ученики. Я услышал лёгкий шелест и тихий смешок, почти невесомый, но всё же — достаточно, чтобы насторожить. Обернулся медленно, как преподаватель, уловивший в классе движение не по теме. И... вот оно. Картина, стоившая всей этой затеи. Эразм сидел, откинувшись на спинку стула, с самым невозмутимым выражением лица, какое только может быть. В уголках его губ затаилась тень самодовольной усмешки, а в руке он лениво крутил перо. Прямо перед ним по воздуху ещё медленно планировала маленькая, аккуратно свернутая бумажка — и уже в следующий момент она приземлилась перед Грейном. Грейн, к своему «удивлению», как раз в этот момент, по чистой случайности, был абсолютно сосредоточен на записи. Его лицо было идеальной маской прилежности: ровная спина, нахмуренный лоб, быстрые движения пера. Он даже издал негромкое «хм», как будто глубоко задумался над корнем из трёхсот восьмидесяти одного. — Ага... — протянул я, делая шаг в их сторону. — Что тут у нас? Эразм широко распахнул глаза. — Я слушаю. Как заворожённый. Даже не знаю, как бумажка тут появилась... Наверное, у Данте сдуло сквозняком? — Сквозняком? — переспросил Данте с недоверием, не поднимая глаз. — Тут окно даже не открыто. Грейн, не моргнув: — Может, магия. Математическая. Я прикрыл глаза. — Верните бумажку. Сейчас же. Грейн медленно, театрально, как будто в этом было нечто священное, потянулся и передал её мне. Я развернул. Там был рисунок... На нём я стоял у доски с огромной указкой, изо рта у меня выходила реплика: "Давайте найдём корень, а потом — и смысл жизни." А с задней парты, где сидели они, были нарисованы два чёртика с подписями: "Сомнение" (под Грейном) и "Бесполезность" (под Эразмом). Я, сдержавшись, лишь отложил бумажку и сказал: — Следующую шутку вы оформите в виде уравнения. С подробным решением. — Ха! — Эразм щёлкнул пальцами. — Это был вызов! — Это был приговор, — поправил я, снова поворачиваясь к доске. Сзади послышался приглушённый смешок. И в этот момент — как ни странно — мне стало немного тепло. Потому что даже если они были ужасными учениками, это был лучший «урок» за всю мою жизнь. Эразм и Грейн шептались уже добрых пять минут. Иногда перешептывания прерывались приглушёнными смешками, и я краем глаза видел, как они склонились друг к другу, будто два заговорщика, строящие план великого побега с урока арифметики. Я пытался сосредоточиться. Указка дрожала в руке, пока я чертил на доске новый пример. Но вот... Последняя строчка. Последний смешок. И громкий, до невозможности самодовольный смех Эразма. Всё. — Так. Эразм. Вперёд. Быстро. Мгновенно повисла тишина. Эразм замер, словно олень, увидевший охотника. Его лицо исказилось в панике, как будто я приговорил его к публичному экзамену. Он медленно встал, оглянулся на Грейна с отчаянной мольбой о поддержке, и, будто последним спасительным жестом, выкрикнул: — Нет!.. Хулиганы сидят сзади! Я не могу быть додиком спереди! Ты меня уничтожаешь! УНИ-ЧТО-ЖА-ЕШЬ! Грейн захихикал. Сначала тихо. Потом громче. Он прикрыл рот рукой, чтобы не прыснуть в голос, и при этом гордо откинулся на спинку стула, наслаждаясь страданиями своего подельника. Я лишь скрестил руки и выжидающе посмотрел на Эразма. — Либо садишься спереди, либо я пересажу тебя... туда, — я кивнул в сторону угла, где стоял скрипучий стул без спинки, единственное место, откуда нельзя было переговариваться даже с самим собой. Эразм склонил голову, как осуждённый, и побрёл вперёд. Передав по пути Грейну прощальный хлопок по плечу и прошептав: — Помни меня молодым. Весёлым. На заднем ряду. Я не пересадил Грейна. О нет. Ни за что. Если и он окажется впереди — всё, считать нас можно потерянными. Цивилизация падёт. Альвхейм сгорит. Урок — точно. Поэтому Грейн остался сзади. А Эразм... теперь сидел прямо перед ним. И я ясно видел, как сзади тот вытягивал перо, аккуратно, будто метил. Но я уже был готов ко всему. Добро пожаловать в лицей хаоса, господа. Как только Эразм оказался на первом ряду, начался настоящий спектакль. Сначала он сидел тихо. Слишком тихо. Подозрительно тихо. Но стоило мне сказать хоть слово — и начинался театр одного актёра. — Корень из шестидесяти четырёх… — начал я. — Восемь... как число моих надежд на возвращение назад, — драматично прошептал он, глядя в пустоту перед собой. Я проигнорировал. Продолжил: — Если переменная стоит под корнем, её можно вынести… — Как меня вынесли из нормальной жизни, — с кислым выражением лица вставил он. — Прямо на первую парту. Как предателя. Сзади Грейн захихикал. Данте изо всех сил делал вид, что не слышит. Но даже он не смог сдержать смешок, когда Эразм на полном серьёзе поднял руку, как примерный ученик. Я осторожно кивнул. — Принц, — сказал он с придушенным голосом, — а если я вынесу переменную за скобки, это будет считаться побегом? Или я всё ещё в заключении? — Эразм. — Я стиснул зубы. — Работай. — Я работаю! — воскликнул он, показывая тетрадь, где действительно было что-то написано, хоть и с наклонённой рожицей у корня уравнения. — Видишь? Улыбается. В отличие от меня. В этот момент он шумно вздохнул и театрально опёрся лбом о парту. — Я был вольной птицей. Я сидел сзади. А теперь… — он медленно поднял голову, глядя на меня снизу вверх с выражением полного морального краха, — …теперь я стриженый канарей. Я не знал, смеяться или выгнать его. Но решил терпеть. Потому что если я его сейчас пересажу обратно… они с Грейном устроят апокалипсис. Он пускал колкости каждую минуту. Он, по сути, превратил урок в комедийный моноспектакль на тему «Как выжить, если тебя посадили на переднюю парту». И всё же, несмотря на весь сарказм, я видел, как его рука механически, но точно продолжала выписывать корни. Он жаловался — но учился. Он язвил — но слушал. Это и бесило, и поражало. Я не знал, что с ним делать… но точно знал: пересаживать назад — никогда. Я больше не выдержал. Мел в руке трещал — я сжал его так, что он едва не рассыпался в пальцах. Повернулся резко, с той самой строгостью, с которой обычно учителя выгоняют учеников с урока. — Эразм! — выкрикнул я. — надоели твои шутки! ХВАТИТ! КОНЧАЙ УЖЕ! В классе повисла тишина. Даже Данте замер, держа карандаш в воздухе. И тут... Эразм медленно повернул ко мне лицо. Растянул улыбку до ушей. Протянул с ленцой: — Поможешь?) Я даже не понял, что произошло — тело действовало быстрее мыслей. Я схватил первую попавшуюся подушку с лавки, с такой злостью, с каким бы средневековый рыцарь хватал булаву. Мах — и я метнул её в Эразма с такой яростью, будто это не подушка, а баллиста. Он едва успел пригнуться, зашипев, как испуганный кот. — ОЙ! — рванулся в сторону. Подушка, не встретив сопротивления, пронеслась по воздуху и врезалась в Грейна, как метка судьбы. Тот даже не пикнул — просто рухнул с лавки с каким-то глухим "бух", будто его выключили. Пару секунд стояла абсолютная тишина. Даже я не дышал. А потом... Эразм взорвался от смеха. — АХАХАХА! О НЕТ! ОН УБИТ! — крикнул он, указывая на распростёртого Грейна. — Принц, у вас смертоносное оружие в учебной комнате! Кто вас учил — Гильдия Ассассинов?! Я попытался сохранить остатки строгости на лице, но в уголке губ предательски дёрнулась улыбка. Данте сполз под стол, задыхаясь от смеха, а Грейн с земли буркнул: — Если я умру, то только от дебилизма ваших "уроков". Вот вам и "аристократическое образование". Грейн медленно поднялся с пола, отряхивая себя как будто вернулся с поля битвы, а не с пола нашей "учебной комнаты". Его волосы торчали в разные стороны, на щеке остался красный след от подушки, и взгляд был… убийственно спокойным. — Если я сейчас сяду обратно, ты меня снова метнешь в стену или это был "единожды"? — пробурчал он, в сторону даже не столько ко мне, сколько к судьбе. А Эразм не мог остановиться. Он согнулся пополам от хохота, смахивая слёзы с глаз: — Как он полетел! О, звёзды, Грейн, это была баллистическая траектория! — Я тебя закопаю, Лив. — Ты видел, как подушка отскочила?! Ещё чуть-чуть — и мы бы открыли окно в потолке! Новый путь в небо! ГРЕЙН-КОМЕТА! Он упал спиной на лавку, держась за живот, хрипя от смеха, а я стоял, прижав ладонь ко лбу. Данте уже сдался, сполз к доске и еле дышал, захлёбываясь тихим, лисьим смехом. — Это… просто… худший класс в истории Альвхейма, — прошептал я. — Никакая академия не примет нас. Мы даже до контрольной не доживём. Грейн прошёл мимо меня, глядя на Эразма с таким выражением, словно сейчас метнёт подушку обратно — но не в шутку. — Скорее всего, нас всех выгонят ещё до зачётов. — Ага, особенно если ты снова швырнёшь кого-то в потолок, принц.— усмехнулся Эразм, не в силах угомониться. И вот, среди этой невыносимой какофонии — я, доска, формулы... и три придурка, каждый из которых — моя личная катастрофа. Да уж. Образование. — Всё, хватит на сегодня, — тяжело вздохнул Грейн, поднимая с пола злополучную подушку. — Ещё одна такая атака — и я останусь без жилища. Он посмотрел на потолок, как будто проверяя, не начала ли трещать балка, и проворчал: — И без черепа тоже. Эразм всё ещё тихо посмеивался, но уже успокаивался, откинувшись на спинку и прижав ладонь к щеке. — Ну да, ну да… Эразм — разрушитель академий и подушечных королей, — пробормотал он почти театрально. Данте кивнул серьёзно, как будто ставя диагноз: — Симптоматика стабильная. Хроническое идиотство. Рекомендуется пересадить на переднюю парту и не давать в руки ничего, что можно метнуть. — А я что? Я — жертва. — возмутился Эразм, притворно обиженно прижав руку к груди. — Меня швырнули, а страдал Грейн. Это же ирония. — Это не ирония, это гравитация, — буркнул я, начиная собирать тетради. — И то, что мы называем "учебой", пора закончить. Грейн зевнул. — Если мы продолжим, Эразм в следующий раз пририсует усы Данте, Данте сдастся и сбежит в горы, а ты, Лаэрт, ударишь кого-то книгой. Я знаю, я вас всех читал. Мы переглянулись. И, черт возьми, он был прав. — Ладно. Перерыв. Навсегда. До завтра, может. — бросил я и хлопнул тетрадь. А Эразм, не теряя формы, вскинул руку: — Учитель, а домашку задали?! — Да. Закопать себя в песок и подумать о жизни. — Хорошо, но сдам не завтра. У меня травма от подушки. — На лоб тебе травму отдам. И, не теряя времени, я вышел первым, с твёрдым намерением как минимум сутки никого из них не видеть. Или хотя бы… десять минут. Я уселся на диван. Старый, мягкий, с каким-то навязчивым запахом соли, прелых подушек и — чего уж скрывать — жизни. И черт возьми… Этот домишко, пусть и перекошенный, с трещинами в стенах, с постоянно скрипящей дверью, уже был мне роднее, чем мраморные залы моего дворца. Там — слишком тихо. Слишком правильно. Слишком холодно. А здесь… Здесь Данте вечно что-то колдует с чаем, пересаливает еду и таращит глаза, если слышит громкое слово. Здесь Эразм дурачится, как будто не жил полжизни в тенях. Здесь Грейн, с его колкостями, глазами, полными усталости, но всё равно остающийся рядом. Здесь… я сам. Настоящий. Не принц. Не фамилия. Не долг. Я опустил голову на спинку и выдохнул. — Как же странно. И всё-таки — как же хорошо. Данте стоял у плиты, сосредоточенный, почти торжественный, будто не чай заваривал, а зелье бессмертия. Он аккуратно разложил кружки, поставил их в ряд, как по линейке, потом высыпал в каждую немного заварки из маленького жестяного коробка — будто это был самый важный этап церемонии. — Травяной, — пробормотал он, скорее себе. — Успокаивающий. Вам, оболтусам, самое то. Пар поднимался от чайника, скручивался в воздухе, исчезая под деревянными балками потолка. Комната наполнилась терпким, мягким запахом лаванды и чего-то ещё — мёд? чабрец? Эразм, развалившись на полу, наблюдал за процессом, щурясь. — Данте, у тебя руки волшебные. Нет, правда. Я жду, когда ты нам пирог начнёшь печь и стихи читать у камина. — Замолчи, — отозвался Данте, не оборачиваясь. — Ты сегодня уже и так достаточно наломал дров. — Я, между прочим, эстет, — притворно обиделся Эразм, но голос у него был довольный, почти счастливый. Я только усмехнулся. Тепло разлилось в груди. Не от чая — его ещё даже не налили. От них. От того, что я — здесь. Грейн повернулся ко мне с немного прищуренным взглядом, и, кажется, в его голосе сквозило не только любопытство, но и осторожность — будто он спрашивал не просто ради праздного интереса: — Кстати, принц… А почему ты, младший сын, и есть наследник престола? Разве не твой старший брат… как его, Вольтер, вроде? По идее он ведь должен был быть наследником? Эразм оживился, хлопнул себя по коленям: — Вот! Вот! Я тоже хотел спросить это ещё в самом начале, но всё время забывал! Особенно когда мы прятались от стражи и воровали алкоголь! Я немного поник. Наступила неловкая тишина. Я перевёл взгляд на чашку, в которой Данте уже успел разлить чай, и только потом тихо начал: — Мой отец... он ведь тоже второй сын. Мой дядя — его старший брат — был королём Альвхейма. Всё было как по порядку: он правил, он принимал решения, он сидел на троне. Но... Я помедлил. Это всегда было сложно объяснить, потому что даже я сам не до конца понимал почему так вышло. — Но он погиб. Неожиданно. И детей у него не было. Ни законных, ни бастардов, ни даже каких-то слухов — он был одиночкой. И... перед смертью, он почему-то посчитал, что именно я должен стать будущим королём. Он написал завещание. Всё официально. Совет старших принял его решение. Несмотря на то, что у моего отца уже был старший сын — Вольтер. Эразм моргнул, переваривая информацию: — То есть... твой дядя умер. И, минуя Вольтера, выбрал тебя? Я кивнул. — Именно так. Грейн хмыкнул, отпивая чай: — Значит, тебя выбрали. Не по крови. А по... личному выбору? — Видимо, — тихо ответил я. — Иногда мне кажется, что он просто что-то во мне увидел. Или... наоборот. Что-то не увидел в остальных. И на мгновение все замолчали. Даже Эразм. Только Данте поставил рядом с нами тарелку с мёдом и прошептал, чтобы не забывали пить чай, пока он горячий. Эразм медленно опустился на подушку, потягивая чай, и, чуть наклонив голову, с нескрываемым интересом уставился на меня: — Ну… и каково это — быть избранным? Прямо так, бах — и ты не просто принц, а будущий король? Я чуть поморщился. Вопрос был простым, но ответ… совсем нет. — Каково?.. — я покрутил чашку в руках. — Страшно. Одиноко. Давит. Все трое, даже обычно саркастичный Грейн, на секунду замерли. — Мне было десять, когда это объявили. — продолжил я глухо. — С того дня всё изменилось. Даже Вольтер… стал другим. Как будто за спиной у меня выросла мишень. Я всё время чувствую, что кто-то ждет, когда я оступлюсь. Как будто я — ошибка, и кто-то просто ждёт удобного момента, чтобы её исправить. — И всё равно ты продолжаешь, — тихо сказал Данте, подливая мне чай. Я кивнул, не глядя на него. — Потому что если не я, то кто? У нас в семье не выбирают лёгкий путь. Нас просто кидают в огонь — и если выжили, значит, достойны. Эразм фыркнул, но не язвительно, а, скорее, с пониманием: — Вот теперь ясно, почему ты такой серьёзный. Весь такой дисциплина, долг, ответственность. А у тебя бывали вообще… нормальные моменты? Без титулов, без обязанностей? Я на секунду задумался. — Бывали, — сказал я. — Последние несколько дней. Все переглянулись. И впервые за вечер никто не пошутил. Даже Эразм. В комнате повисла лёгкая тишина. Костер в камине потрескивал, чай грел руки, а снаружи тихо шумело море. Потом, как обычно, эту тишину разорвал Эразм: — Ладно. Хватит пафоса. Раз уж мы такие избранные — может, сыграем во что-нибудь? Данте, у тебя есть кости? — Ты про азартные игры или кости для заклинаний? — А какая разница? — Эразм усмехнулся. — Всё равно будет весело. Грейн закатил глаза, Данте смущённо зашарил в ящике. А я, впервые за долгое время, улыбнулся искренне — такой, обычной, не «королевской» улыбкой. Эразм с хитрой ухмылкой разложил на столе какую-то потрёпанную коробку, на которой когда-то красовалась надпись, но теперь была стёрта временем и весельем. — Это что? — спросил я с подозрением, наблюдая за тем, как он вытаскивает круглые фишки и карты с криво нарисованными символами. — Это великая Игра желаний, — с важностью заявил Эразм. — Почти ритуальная вещь. Найдена на чердаке у одной ведьмы. Или у моего двоюродного дяди… я уже не помню. Главное — проиграл, выполняй желание. Отказался — два желания от всех. Всё честно. — Это нелегально, — буркнул Грейн, усаживаясь напротив, — и тупо. Я в деле. — Это звучит ужасно, — прошептал Данте… и тоже сел. Я пожал плечами. Ну что ж. Почему бы и нет? Первый круг начался. Эразм крутнул фишку — и она ткнулась в Данте. — Данте! Вытягивай карточку! — Эразм подал ему карту с подписями вроде Истина, Безумие, Желание судьбы. Данте с замиранием сердца вытянул. Прочитал. Покраснел. — Ну? — в один голос спросили мы. — «Произнести вслух самого красивого человека в этой комнате… и объяснить почему». — пробормотал он. Молчание. Затем Эразм театрально откинулся назад, закинул ногу на ногу: — Ну, очевидно же, кто это… — и подмигнул. — Это Грейн, — резко сказал Данте, и спрятал лицо за чашкой. Грейн подпёр щёку. — Слушай, ну я правда красив. Благородный профиль, холодное равнодушие. Всё в комплекте. — Ладно, следующий, — сказал я, делая вращение. Фишка ткнулась в Эразма. Он вытащил карточку, прочитал, и рассмеялся: — О, шикарно. «Поцеловать того, кто, по твоему мнению, чаще всего сердится». Я напрягся. Он встал. Медленно обошёл стол. Я уже чувствовал, как лицо наливается жаром. Но… он подошёл к Грейну, и с самым театральным выражением чмокнул его в висок. — Потому что если бы злость была валютой, ты бы был самым богатым аристократом в этой стране, — пояснил он и сел, довольный, как будто спас мир. Грейн лишь закатил глаза и пробормотал: — Ещё раз и я разобью эту доску об твою голову. — И проиграешь! — тут же воскликнул Эразм. Мы засмеялись. Наступил мой ход. Я вытянул карту. — «Назвать человека в этой комнате, с кем ты чувствовал себя… по-настоящему свободно». Я замолчал. Все уставились на меня. Я опустил взгляд, чуть улыбнулся и сказал: — С вами всеми. Но… особенно — с тобой, Эразм. Он поднял бровь. Глупо усмехнулся. Все на секунду притихли. Потом Данте хлопнул в ладоши: — Ладно, господа, теперь мы или становимся ещё ближе… или окончательно ссоримся. Кто готов ко второму раунду? Игра продолжилась. Ночь только начиналась. Кубик снова закружился по кругу и стукнулся о край доски. На этот раз — в Грейна. Он вздохнул, будто заранее пожалел, что вообще согласился. — Давайте. Раз уж начал — доиграем, — пробормотал он и вытянул карту. Он на секунду замолчал, прочитав задание. Потом отложил карту на стол и мрачно произнёс: — «Показать, как вы бы признались в любви, если бы вынуждены были сделать это прямо сейчас…» Эразм захлопал в ладоши, как ребёнок на цирковом шоу: — Да-а-а! Покажи нам свой романтический кошмар, о ледяной цветок! Грейн встал. Осмотрел всех, тяжело вздохнул и подошёл… к стене. — Я бы подошёл вот так. Не глядя в глаза. Не открываясь. Просто… бросил бы это как нож, — и он, всё ещё не глядя на нас, прохрипел: — «Мне плевать, любишь ли ты меня. Но я не отпущу тебя». Мы замолчали. Было как-то... жутко честно. — Ну ничего себе… — пробормотал Данте, моргнув. Эразм прижал руку к груди: — Слушай, ну я бы, может, и не влюбился… но точно задумался бы. Грейн пожал плечами и сел. — Рад, что моё психологическое повреждение развлекло вас. Следующим был Данте. Он нервно вертел фишку, и когда она остановилась на нём, он вытянул карточку и побледнел. — Что там? — спросил я. — «Проигравший раунда исполняет желание победителя». Он посмотрел на всех и сказал: — А кто победитель? Эразм, не моргнув, ткнул в себя: — Я. И моё желание: ты сейчас же сыграешь на флейте, что у тебя в комнате, ту песню, которую ты постоянно мурлычешь по ночам! Данте округлил глаза: — Ты… ты слышал?! — Каждый! — хором воскликнули мы. Данте с красным лицом встал и вышел, а через минуту вернулся с флейтой. Он сел, глубоко вдохнул… и начал играть. Это была лёгкая, мелодичная вещь, печальная, как вечерний ветер, и тёплая, как чай с мёдом. Все стихли. Даже Эразм смотрел, не шутя. Когда он закончил, тишина длилась ещё пару секунд. Потом я сказал: — Данте… это было потрясающе. Он только улыбнулся и кивнул. — Спасибо. Я просто… люблю играть, когда никто не слушает. — Ну теперь уже поздно, — хмыкнул Грейн. И всё же… в этом доме, в этой комнате, под мягким светом лампы и уставшими взглядами друзей — всё вдруг стало невероятно уютно. Тепло так, как не было давно. — Предлагаю последний раунд, — сказал я, — и… на этом закруглимся? Все согласно закивали. Но в этот момент Эразм потянулся за кубиком: — Или начнём игру на желания, но на улице! Под звёздами! Кто проиграет — прыгает в воду! — Нет! — раздалось в унисон. Но мы знали: ночь ещё не закончилась. Эразм, конечно же, проигнорировал наш дружный протест. Он уже стоял в дверях, размахивая руками, как будто собирался вести за собой армию: — Жизнь — это игра, мои леди и лорды! Пошли, не будь скучными! Звёзды ждут! А море... ну, оно же само не прыгнет в нас! — Ты опять пьян? — спросил Грейн с подозрением, поднимаясь с места и закатывая глаза. — Нет, но если проиграю — точно стану, — хохотнул Эразм и выбежал наружу. Мы переглянулись. Данте сжал флейту, будто хотел ею защититься. — Он серьёзно про прыжок в море?.. — тихо спросил он. — Он всегда серьёзен в безумии, — сказал Грейн, уже надевая плащ. — Если его не остановить — он реально прыгнет. Да ещё и нас затащит. — Ну, пошли. Хотя бы подежурим... чтобы никто не утонул, — сказал я, вставая. — Или не подскользнулся на собственной глупости. --- У берега море встречало нас плеском и тишиной. Небо было усеяно звёздами. Эразм уже установил импровизированную "игровую зону" — плоский камень, мел, пара карт и всё тот же кубик. — Вот! Говорил же! Атмосфера идеальна! — Он развёл руки, будто хотел обнять небо. Мы сели кто как — кто на песок, кто на плащ. Грейн сразу же устало заявил: — Если я проиграю — я загадаю желание, чтобы эту игру отменили. — Так нельзя, — ухмыльнулся Эразм. — Море не прощает трусов. Кубик снова пошёл по кругу. На этот раз выпало на меня. — Ну уж нет, — сказал я, поднимая руки. — Не хочу быть героем ночного купания. — Карта! Карта! — закричал Данте. Я вытянул. «Назови своё самое нелепое желание детства» Я вздохнул. — В детстве я мечтал стать библиотекарем. Серьёзно. Чтобы просто сидеть в зале, читать и никого не видеть. — Ну ты и странный, — хихикнул Эразм. — Но ладно. Терпимо. Я думал, ты скажешь что-то вроде «хотел быть огурцом». — Это уже твой уровень, — буркнул Грейн. — Ага. Я всегда хотел быть вулканом, — серьезно заявил Эразм. — Чтобы громыхать и всё сжигать. — Ну… ты близок, — заметил Данте. --- Игра продолжалась. Смешные вопросы, глупые ответы, искренний смех. А потом... — Проигравший... прыгает в воду! — зачитал Эразм. — Ну что, господа? Все взгляды медленно повернулись на Данте. Кубик был безжалостен. — Я... что?! Нет! Это не честно! — воскликнул он. — Только по колено! — сказал я. — Только если все поддержим морально! — добавил Грейн. — Только если я тоже пойду! — и Эразм тут же сорвался с места, скинул обувь и бросился к воде. — О, нет... — простонал Данте и поспешил за ним, вопя: — Я утону! Я утону от страха! Мы с Грейном остались на берегу, сидя у костра, смотря, как Эразм и Данте бегают по кромке воды, визжа, как дети. Грейн усмехнулся: — Сумасшедшие. Но, знаешь... В этом что-то есть. — Да, — кивнул я. — Тепло. Ночь под звёздами, море и глупая настольная игра с желаниями… А ведь иногда именно это и нужно. Грейн сидел, прислонившись к коленям, лениво подбрасывая мелкий камешек в ладони. Его лицо было словно высечено из камня — спокойное, не читающееся, как всегда. Я не знал, почему задал этот вопрос именно сейчас. Может, потому что ночь была слишком тёплой. Может, потому что за спиной плескались в воде Эразм и Данте, и на фоне их беззаботности тени прошлого вдруг показались особенно отчётливыми. — Грейн, — тихо сказал я. Он повернулся ко мне, чуть приподняв бровь. — А… правда ведь, что ты… ну, выживший гладиатор? — проглотил я ком в горле. — То есть, ты же воевал, когда тебе было всего лишь шестнадцать? Он не ответил сразу. Камешек в руке перестал двигаться. Пару мгновений он просто смотрел на огонь, будто вспоминая нечто такое, что лучше бы забыть. — Да, — коротко ответил он. Его голос не дрогнул, но в нём появилось то напряжение, которое чувствуется не ушами, а чем-то под рёбрами. — Не гладиатор. Но да, выживший. И да, шестнадцать. Я замолчал. Глупо было продолжать. Но я всё равно спросил: — Почему? Он хмыкнул. Легко, беззлобно, но как будто сдерживая что-то внутри. — Потому что никто другой не хотел. Потому что в нашей дыре не было выбора. Или ты сражаешься, или ты умираешь. А иногда — и то и другое. — Он повернул голову, посмотрел на меня. — Я дожил до семнадцати — и этого уже хватило, чтобы звать меня «ветераном». Я опустил взгляд. Слова повисли между нами. Ночь вдруг показалась тише. — А теперь я решаю уравнения у принца на кухне, — добавил он чуть насмешливо, глядя на костёр. — Забавная жизнь, да? Я хотел что-то сказать — утешить, может, сказать, что он сильный, что он настоящий. Но Грейн сам прервал тишину. — Не думай об этом слишком много, принц. Прошлое — как ожог. Если слишком часто трогать, только хуже станет. Он снова подбросил камешек вверх — тот упал в песок бесшумно. И мы просто сидели. Молча. Пока за спиной Данте визжал, спасаясь от морской волны, а Эразм звал на помощь Нептуна, уверяя, что у него украли сандалии. Грейн сидел у костра, склонившись вперёд, локти — на коленях, пальцы сцеплены. Пламя мягко отражалось в его спокойных, чуть потускневших глазах. Луна нависала над горизонтом, море шептало свою безмятежную песню. Позади Данте бегал от Эразма, который швырял в него мокрый сапог, и где-то вдали звучал их смех — искренний, глупый и заразительный. Грейн выдохнул и покачал головой, будто сам себе не верил. — Мне двадцать... — сказал он почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы я услышал. — А я развлекаюсь с малышнёй. Он усмехнулся, но без радости. Скорее с лёгкой иронией, смешанной с усталостью. Я взглянул на него — на застывшее, чуть насмешливое выражение лица, в котором, как всегда, трудно было понять, что именно он чувствует. — Ты улыбаешься, — заметил я. Он пожал плечами. — А что остаётся? Серьёзность не сделала меня счастливым. Может, глупость попробует. — Эразм точно бы подписался под этим, — пробормотал я. Грейн хмыкнул. — Он — отдельная форма жизни. Его вообще по возрасту определить нельзя. То ли сорок в голове, то ли шесть. Мы оба посмотрели на них — Данте визжал, уворачиваясь от новой попытки Эразма кинуть в него плавник, который тот зачем-то нашёл на берегу. — Малышня, — снова тихо сказал Грейн, на этот раз с лёгкой усмешкой. — А без них, чёрт возьми, всё как-то... глухо. И на секунду — всего на миг — я уловил в его лице нечто тёплое. Настоящее. Я сидел на песке, наблюдая, как Эразм и Данте, словно двое сорванцов, беззаботно плескались у кромки воды. Данте, с его нескрываемым азартом и живым умом, шумел и хохотал, а Эразм — с его язвительным блеском в глазах — кричал и скакал, будто ему было не семнадцать, а десять. Грейн молчал рядом, грыз травинку, держа меня в компании своим тихим присутствием — между нами не нужно было слов, чтобы понимать, кто за кем стоит. И вдруг, среди шума и брызг, ко мне приблизился он — Эразм. Его мокрые волосы слиплись на лбу, а глаза сверкали так, что я почувствовал, как кровь в жилах подрагивает. Он подошёл слишком близко, и я почувствовал его дыхание — смешанное с запахом моря и смеха. «Ну что, наследник, завидуешь, что не решаешься с нами в воду?» — его голос был одновременно вызовом и насмешкой, и в то же время — приглашением. Я пытался не выдать ни капли смущения, но сердце предательски забилось быстрее. Его улыбка — такая дерзкая и наглая — словно знала все мои тайные мысли и, играючи, вырывала их наружу. «Не забывай, я умею плавать лучше, чем ты думаешь», — ответил я, стараясь вернуть себе контроль, но внутри что-то тихо дрожало. Он наклонился чуть ближе, глаза ближе к моим, и я поймал себя на том, что теряюсь в этом взгляде. Эразм умудрился смутить меня просто своим присутствием — а я, наследник престола, всегда был мастером сдержанности. И, наверное, это было самым опасным в нём. Эразм вдруг схватил меня за рукав — его пальцы крепко сжали ткань, и в глазах блеснуло то самое озорство, что я уже привык бояться и желать одновременно. — Пойдём! — подбодрил он с вызовом в голосе. — Ты тоже побрызгаешься! Нельзя же оставлять Данте одного. Я резко отдернул руку, пытаясь вернуть себе хоть каплю рассудка и контроля. — Нет... — сказал я твердо, но с едва заметной дрожью в голосе. — Мне скоро во дворец… Я должен вернуться чистым и не мокрым. Иначе... — я замялся, стараясь не выдать всей правды. — Иначе боюсь, меня могут поймать с тем, что я сбежал с банкета к вам. А так я хотя бы могу оправдываться, что тренировался на заднем дворе. Эразм хмыкнул, и на его лице появилась та самая язвительная, но тёплая улыбка. — Вот ты хитрец, — сказал он и отпустил рукав. — Но, знаешь, иногда стоит рисковать ради того, чтобы почувствовать себя живым. Я взглянул на него, на мокрые волосы, на озорные глаза, и внутри снова что-то защемило. Сопротивляться было бесполезно — а может, и не хотелось вовсе. — А ты разденься, — сказал Эразм так легко, будто предлагал просто пройтись по берегу. Я моргнул, не сразу поверив в то, что услышал. — Чего?.. — вырвалось у меня, почти шепотом. — Ну? Все свои, — добавил он, пожав плечами, как будто это было само собой разумеющимся. Его глаза вспыхнули от удовольствия — он знал, что делает. Знал, какую струну во мне задевает. Я почувствовал, как пламя стыда и смущения взлетело от шеи до самых ушей. — Я... — начал было, но не смог договорить. Просто залился краской и отвернулся, будто это могло скрыть мои мысли. Сбоку раздался хриплый смешок Грейна. — Да уж, принц, ты сейчас выглядишь, как переспелая вишня, — бросил он лениво, даже не оборачиваясь. — Заткнись, Грейн, — буркнул я, но без злобы. Эразм всё ещё смотрел на меня, хитро прищурившись. — Не бойся, Лаэрт. Мы тебя уже давно "раздели", хоть ты и в мантии. Я попытался удержать выражение лица в нейтральных рамках, но чувствовал, как губы предательски дрожат от сдерживаемой улыбки. Он снова играл со мной. И снова выигрывал. Я отвёл взгляд, уставившись куда-то в сторону моря, будто оно могло поглотить моё смущение. Песок под пальцами казался особенно тёплым — или, может, это был я сам, разогретый его словами, их близостью, этим странным, щемящим напряжением, что возникало между нами каждый раз, когда он был слишком близко. — Хватит, — наконец выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я не собираюсь разгуливать перед вами полураздетым. Это ниже моего... — Статуса? — перебил Эразм с ухмылкой, перепрыгнув через слово, как через камень в ручье. Он уселся прямо передо мной, слишком близко. Настолько, что я чувствовал, как с его кожи испаряется морская вода, как пахнет солью, солнцем... свободой. — Да расслабься ты, — продолжил он уже тише. — Твой статус тут никому не сдался. Мы просто люди. Ну... почти. Я прикусил щеку, сдерживая раздражение. Он снова сбивал меня с равновесия. Нарочно. Как всегда. Грейн усмехнулся, откинувшись на спину, — явно наблюдая за этим с немалой долей ехидного удовольствия. Данте всё ещё шумел у воды, не обращая внимания на происходящее, увлечённый постройкой чего-то из водорослей и палок. — И зачем ты это делаешь? — спросил я, глядя Эразму в глаза. — Постоянно. Дразнишь. Смущаешь… меня. — Потому что ты красивый, когда смущённый, — ответил он без капли колебания. Я замер. Не знал, что сказать. Ни одной заученной фразы, ни одного придуманного заранее ответа. Ни одного оправдания. Он просто смотрел. Не насмешливо уже, не вызывающе. Прямо. Открыто. И страшно, как это было... честно. — Тебе стоит идти, пока ещё можешь оправдаться задним двором, — вдруг сказал он, отводя взгляд и улыбаясь почти мягко. — А то, не ровён час, я всё же затащу тебя в воду, и тогда — прощай, дворец, здравствуй, изгнание. Я поднялся, медленно отряхивая песок с ладоней. Сердце билось глухо, где-то в горле. — До изгнания, я думаю, мне ещё далеко, — тихо ответил я. — Но с тобой... почему-то всегда кажется, будто я уже нарушил закон. Эразм ничего не сказал. Только смотрел мне вслед. А я уходил... Не в сторону дворца. А просто… прочь. Пока ещё мог. Я сделал всего несколько шагов, когда за спиной раздался знакомый голос, звонкий и властный, как удар камня по стеклу: — Эй, Лаэрт! Не уходи пока! — крикнул Эразм. — Я сейчас переоденусь — провожу тебя. Я остановился, как по команде. Не знал, что глупее — то, что он собирается меня провожать, или то, что я не смог уйти после этих слов. Я вернулся и снова сел на песок, чувствуя, как влажная ткань на спине неловко липнет к коже. Сердце всё ещё отбивало тревожный ритм, и я старался не думать, как глупо, наверное, сейчас выгляжу — наследник престола, сбежавший с банкета и застигнутый врасплох улыбкой. И голосом. И взглядом. Грейн молча наблюдал за мной, прищурившись. Его глаза, обычно ленивые и отрешённые, вдруг стали цепкими, как у охотника. — Только не говори, что ты влюбился в него, — сказал он с такой долей отвращения, что слова хлестнули по мне, будто ледяной водой. Я замер. Как будто тело отказалось двигаться, дышать, отвечать. Слова застряли в горле, как острые осколки. — Я... — начал было, но сразу осёкся. Потому что сам не знал. Или не хотел знать. Грейн отвернулся, снова вгрызаясь в свою вечную травинку, словно ему было всё равно — хотя по лицу было видно: вовсе не всё равно. — Он играется с тобой, — сказал он глухо. — Он так делает. Со всеми. Словами. Взглядом. Ты просто новый способ развлечься. Я хотел возразить. Доказать, что это не так. Но... Что я знал? Что я чувствовал? Только одно: Когда Эразм вернётся, я не смогу уйти. — Играется… — повторил я, как эхо, не веря. — Что?.. Со всеми?.. Грейн медленно повернул ко мне голову, прищурился. Его лицо было спокойным, но в голосе ощущалось нечто острое — не злоба, нет, а усталость. Или боль. Слишком старая, чтобы кричать, и слишком знакомая, чтобы прятать. — Да, со всеми, — произнёс он, глядя мне в глаза. — Он умеет цепляться за чужие слабости. Любит, когда на него смотрят, когда за ним идут… И ты не первый, кто поддаётся. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но снова не смог. В груди всё смешалось: возмущение, сомнение, уязвлённая гордость. И что-то ещё... болезненно личное. — А ты? — вырвалось у меня. — Ты ведь сам... Он тебе не безразличен, разве нет? Грейн усмехнулся, горько, безрадостно. — Разница в том, что я знаю, с кем имею дело. И не строю себе сказок. Он встал, стряхнул с себя песок и пошёл в сторону Данте, будто разговор был окончен. А я остался сидеть. Словно мне вылили на голову ту самую воду, в которую звал Эразм — только теперь она была не весёлой, а ледяной. "Со всеми…" Может, это и правда так. Может, я — всего лишь ещё один. Ему просто нравится смущать меня, дразнить, видеть, как я теряю лицо. И всё же... Почему каждый раз, когда он смотрит на меня, я чувствую, что это только для меня? Я опустил взгляд в песок. И стал ждать. Хотя сам не знал — чего именно боюсь больше: его возвращения… …или того, что он может не вернуться вовсе. Мысли съедали меня изнутри. Они клубились тяжёлыми тенями, грызли что-то важное, разъедали уверенность, которую я так старательно лепил годами. Я… Я не знал, что со мной происходит. Словно внутри кто-то вытащил все основания, на которых стоял, и я остался балансировать на зыбкой почве чувств, в которых не разбирался. Я знал, как говорить перед Советом. Знал, как держать спину и голос. Но как объяснить самому себе, почему от его взгляда всё рушится? И тут — он. Снова. Рядом. Как будто слышал. Как будто чувствовал. Эразм появился внезапно — в сухой рубашке, с растрёпанными волосами и неизменной, до раздражения обаятельной улыбкой. — Дождался всё-таки, да? — проговорил он, склонив голову чуть вбок. Глаза лукавые, но… тёплые. Я поднял на него взгляд и только кивнул. Что-то ответить голосом — казалось невозможным. — Ну пойдём! — сказал он, будто ничего не было. Будто не было Грейна с его словами, не было моей дрожащей тени сомнений. Только этот голос. Простой. Живой. Он протянул руку. Просто — ладонь вперёд, как будто знал: я всё равно пойду. И я… Я почти потянулся. Почти — потому что что-то внутри всё ещё сопротивлялось. Гордость? Осторожность? Или… страх? Но в его глазах не было насмешки. Там была легкость, да. И привычная игра. Но ещё — ожидание. Тихое, почти ласковое. Он стоял и ждал. Не тянул. Не давил. Я глубоко вдохнул. И, не поднимаясь, вложил свою ладонь в его. — Пошли, — сказал я тихо. Он рассмеялся, как ребёнок, нашедший сокровище. — Вот и славно. А то с тобой всегда как с лошадью на торжественном параде — красиво, но ноль спонтанности. Я хмыкнул, встал и пошёл рядом. Сердце всё ещё сжималось, но шаги были легче. Он снова был рядом. И пока это было так — я мог идти. Но слова Грейна… Они не ушли. Они застряли где-то глубоко под кожей, как занозы. Незаметные снаружи, но каждый шаг — боль. «Со всеми…» Что, прям… со всеми? Я шёл рядом с ним, слышал, как он болтает что-то весёлое, чувствовал его тепло рядом — и всё равно внутри будто провал. Пустота. Потому что я думал… я надеялся… Он — такой только со мной. А если нет? Если каждый его взгляд, каждый дразнящий жест — просто маска? Если это не особенное — а просто стиль? Мысли съедали меня. Дерзали. Убивали. Я не заметил, как остановился. Просто не смог идти дальше. Ноги словно приросли к песку. Эразм тоже остановился. Сначала — удивлённо, с приподнятой бровью. Потом — внимательно. Молча. Он смотрел на меня… и выражение лица медленно менялось. Улыбка исчезла. Осталась только тишина и ожидание. — Лаэрт? — тихо спросил он. — Ты чего? Я не ответил сразу. Слова не находились — только голос внутри повторял, как молитву, как проклятье. “Со всеми. Со всеми. Со всеми.” Я поднял на него взгляд. — Ты… — начал я, и голос сорвался. Сжал кулаки, чтобы не трястись. — Ты со мной... всегда такой. Весёлый, наглый, дразнящий. Я думал… думал, это только со мной. Но... Он замер. Смотрел прямо в меня, будто пытался услышать даже то, что я не сказал. Я с трудом выдавил: — А это ведь… ты так со всеми, да? Тишина между нами стала такой плотной, будто даже ветер замер. И я ждал. Боялся. Но ждал. Я дрожал. Не от холода — от чего-то глубже. От того, как беспомощно звучал мой собственный голос. От тишины, в которой не было ни одного слова в ответ. От тех мыслей, что уже стали не мыслями — а удавкой на горле. Эразм замер. Просто стоял напротив меня и смотрел. А я… Я не мог. Не мог больше держать его взгляд. Не мог позволить себе увидеть на его лице насмешку. Или жалость. Или… пустоту. Я сжал кулаки, с силой, до побелевших костяшек. Опустил голову. Глаза в песок, в землю, лишь бы не в него. Ночь обволакивала нас. Мягко, плотно. Как будто даже она хотела спрятать меня от мира, от этой правды, что жгла изнутри. Я дрожал. И вдруг — шаг. Он подошёл. Слишком быстро. Слишком близко. И я не сдержался. Всё рухнуло. Я шагнул вперёд и обнял его. Резко. Сильно. Так, будто если не прижму его к себе — просто исчезну. Так крепко, что он… замер. По-настоящему. Не в своей обычной позе — "ой, я такой весь шокированный, хихи", — а по-настоящему. Он замер, будто я вырвал из него дыхание. Я уткнулся лбом ему в плечо. Пахло солью. И свободой. И чем-то моим. Слишком моим. — Обещай... — выдохнул я, так тихо, что слова почти растворились в темноте. — Обещай, что ты только со мной такой... Я еле сдерживал слёзы. Боже, как тяжело было — позволить себе быть слабым. Позволить чувствовать. Позволить себе хотеть, бояться, верить. В него. В то, что я — не один из. В его груди что-то дрогнуло. Я чувствовал, как он глубоко вдохнул. Его руки всё ещё не двигались. — Лаэрт... — прошептал он. — С ума сойти… И потом — медленно, как будто боялся спугнуть, он обнял меня в ответ. Осторожно. Ладонями по лопаткам. Тепло. Живо. Настояще. Он не смеялся. Не отпускал шутку. Не делал вид. — Обещаю, — сказал он. Голос его дрожал. — Обещаю тебе, Лаэрт… Честно. Я только с тобой — вот такой. Ты... выбил из меня всё. Всё, что я сам прятал. И я... Я заплакал. Молча. Без звука. Просто стоял, уткнувшись в него, и позволил себе хоть раз — быть не принцем. Не сыном короны. Не частью чужих ожиданий. А собой. Рядом с ним. Эразм, до этого стоявший тихо, вдруг напрягся. Я почувствовал, как он чуть отстранился, и в следующую секунду его ладони уже были у моего лица — тёплые, решительные. Он крепко, но осторожно взял меня за щёки, поднимая моё лицо к себе. — Эй... — прошептал он. — Лаэрт, посмотри на меня. Я не хотел. Мне казалось, если я подниму глаза, если он увидит, что я плачу — всё рухнет. Но он был настойчив. Его пальцы дрожали так же, как мои плечи. И в этой дрожи было что-то... близкое. Не чужое. Я поднял взгляд. Сквозь слёзы, сквозь ночь, сквозь собственный страх. Эразм смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. В его глазах не было игры. Не было весёлой бравады. Там была тревога, боль, нежность, вина — всё, смешанное в безупречную тишину. Настоящую. — Ты правда думал, что ты просто... ещё один? — прошептал он, его голос едва срывался. — Лаэрт, если бы ты знал, как ты на меня действуешь... как ты бесишь, пугаешь, и как сильно мне... хочется быть рядом. Он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слезу. Движение было почти неуверенным, хрупким. Как будто он боялся — не моей реакции, а собственных чувств. — Я всегда прятался за этим — за словами, за дурацкими подколами. Потому что ты... ты слишком. Слишком правильный. Слишком недосягаемый. И всё равно — каждый раз, когда ты смотришь на меня, я забываю, кто я вообще. Он наклонился ближе. Слишком близко. Губы почти касались моих. — Ты не "один из". Ты тот, ради кого я... впервые захотел быть кем-то настоящим. И я замер, сдерживая дыхание. Потому что в этот момент, в этом взгляде — не было лжи. Не было "со всеми". Был только я. И он. — Я не вытерплю ни капли твоих слёз, — прошептал Эразм. Глухо, срываясь. Словно не угрозой, а мольбой. И я… Прорвался. Просто — сорвался, как струна, натянутая слишком долго. Слёзы хлынули сами. Не по одному, не украдкой. Потоком. Словно всё, что я прятал — страхи, одиночество, вина, чувства — вырвалось наружу, не спрашивая разрешения. Я больше не сдерживался. Мои руки вновь обвились вокруг него, крепко, будто без него я сейчас исчезну. Лоб уткнулся в его ключицу. Я дрожал всем телом — от тепла, от стыда, от облегчения. И всё это смешалось в один болезненно сладкий ком в груди. — Прости... — сорвалось с губ. — Я не знаю, что со мной… Я не должен был… Но я… я не могу… Эразм не отстранился. Не пошутил. Не убежал. Наоборот — он прижал меня к себе ещё крепче. Его рука скользнула в мои волосы, осторожно, как будто боялся задеть больное место. И он просто стоял так. Со мной. Слушая. Молча. Тепло. — Ты не должен быть сильным рядом со мной, Лаэрт, — тихо сказал он. — Должен быть — живым. Его слова были тише ветра, но внутри меня они гремели, как гром. Потому что только он — только он — мог это сказать. И я поверил. Я стоял в его объятиях, посреди ночи, среди солёного воздуха и мягкого шума волн. И впервые за долгое время… не чувствовал себя один. Впервые за долгое время — чувствовал, что живу. Я стоял, зарывшись лицом в его плечо, и плакал так, как не плакал никогда — ни в детстве, ни в те бесконечные дни, когда отец смотрел на меня как на проект, а мать — как на символ. Тогда я учился молчать, учился не чувствовать. Учился быть тем, кем должен. А сейчас… Сейчас всё это рушилось. Камень за камнем. Ложь за ложью. И я тонул — не в страхе, а в его руках. Эразм держал меня крепко. Тепло. Спокойно. Он ничего не говорил — и именно это спасало. Потому что слова сейчас были бы слишком малы для той бури, что творилась внутри. Он просто был. И я за это держался. Когда дыхание начало понемногу выравниваться, я почувствовал, как он чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. — Ну вот, — хрипло сказал он, проводя пальцем по моей щеке. — Настоящий Лаэрт. А не бронзовая статуя с короной в сердце. Я всхлипнул, не зная — смеяться или снова разрыдаться. Он улыбнулся чуть-чуть, уголком губ, и тихо добавил: — Знаешь… Я всегда думал, что ты недостижим. Что ты — не про чувства. А теперь ты здесь. В моих руках. И ты плачешь. И я… черт возьми, Лаэрт… Он вздохнул. — Я влюблён в тебя. И, наверное, давно. Сердце будто остановилось. В груди — резкий, пульсирующий укол. Не от боли. От правды. От того, как эти слова встали на место внутри меня — как последний кусок в странной, живой головоломке. Я посмотрел на него. Глаза — покрасневшие, мокрые. Руки всё ещё сжимали его рубашку. Но голос был ровным. Тихим. — Тогда... не уходи. Он не ответил. Просто улыбнулся чуть шире. И снова обнял. Крепко. Уверенно. По-настоящему. — Куда мне идти, если всё, что мне нужно, — держу сейчас в руках? И мы стояли так в ночи. Двое. Настоящие. Живые. И наконец — не одни. Эразм взял меня за руку. Тепло его ладони обжигало — как спасение и как проклятие. В этом прикосновении было всё: нежность, страх, решимость… и прощание. Он сжал мою руку крепче, чуть наклонился ко мне, и тихо, почти неслышно, прошептал: — Пойдём… Пауза. — Не то… всему этому придёт конец. Эти слова впились в грудь. Я замер. Моя душа, только начавшая раскрываться ему навстречу, вдруг снова сжалась. Конец? Какой конец? Почему? Я посмотрел на него. В его глазах не было улыбки. Была тревога. Взгляд, полный напряжённой ясности, будто он слышал шаги чего-то неумолимого — чего-то, что приближалось. — Ты ведь знаешь, — продолжил он, глядя куда-то в ночь, — сколько мы уже рискнули. Он перевёл взгляд на меня. — Сколько ты рискнул. Я кивнул. Горло сжалось. Банкет. Побег. Это море. Эти чувства. Если отец узнает… Если кто-то увидит… — Но сейчас, — сказал он мягче, сжимая мои пальцы, — ты со мной. Я с тобой. И пока это так — ещё не поздно. Он потянул меня за собой. Не резко — но решительно. И я шагнул. Потому что не мог не шагнуть. Тёмная дорожка песка под ногами, солёный воздух, ночь — свидетели всего. Я шёл рядом с ним, с его рукой в моей. И сердце билось так, как не билось никогда. Пока это так — ещё не поздно. Мы шли молча. Словно шаг за шагом разрывали ту тонкую, хрупкую реальность, что связала нас на берегу. Песок остался позади. Шум волн — стих. И вот уже под ногами камень, выложенные дорожки, резные фонари. Знакомые силуэты аристократичных домов возвышались вокруг нас, строгие, холодные, будто с осуждением смотрели сверху вниз. Мы снова были на моей территории. В мире, где маски носят не для бала. Где чувствам — нет места. Я чувствовал, как по коже ползёт стыд. За слёзы. За слабость. За то, что прижался к нему, будто он — мой единственный воздух. За то, что хотел… большего. Позволил себе хотеть. Я отвернулся, спрятав лицо за полупадающей чёлкой. Ночь уже не укрывала, как раньше — здесь, среди каменных фасадов и родовых гербов, она была лишь фоном для лжи. Но внутри всё ещё звучали его слова. «Я влюблён в тебя». Я зацепился за них. Как за спасательный круг. А потом… начал разбирать. Разрывать. Рационализировать. По-дружески? Наверное, по-дружески. Конечно. Ну а как ещё? Он ведь всегда такой — с каждым. Болтает, лезет, дразнит. Со всеми… Я — идиот. Вечно додумываю. Вечно хочу видеть то, чего нет. Просто влюбился в то, как кто-то умеет быть собой, когда я сам — не умею. Я сжал пальцы в кулак. Тихо, почти незаметно. — Ты опять молчишь, — сказал Эразм рядом, не оборачиваясь. Я кивнул, будто он мог это увидеть. — Думаю. Он остановился, резко, почти упрямо. Я чуть не врезался в него. — Не надо, — сказал он твёрдо, повернувшись ко мне. — Не надо "думать", Лаэрт. В твоей голове всё становится хуже, чем есть. Я вскинул взгляд. Он стоял напротив, чуть взъерошенный, с прищуром и упрямыми искрами в глазах. — Это было не "по-дружески", — произнёс он, словно прочёл меня насквозь. Словно вытащил из груди то, что я не осмеливался назвать. — Я влюблён в тебя, Лаэрт. Как... как один чокнутый полукровка может быть влюблён в наследника. Без расчёта. Без игры. Без уверенности, что это закончится хорошо. Просто — влюблён. Сердце застучало в горле. И все стены внутри… начали рушиться. Я и не заметил, как шаг за шагом мы поднялись на холм. Передо мной, будто вырос из темноты, стоял мой дом — мой дворец. Суровый, строгий силуэт, очерченный лунным светом. Мраморный, безупречный, холодный — как и всё, чему меня учили. Как и всё, кем я должен был быть. Я застыл. Моё сердце колотилось в груди так громко, будто могло разбудить всю Эльверу. "Просто — влюблён"... Что это значит? Как? Как такое может быть со мной? Я стоял между двумя жизнями. Позади — Эразм, мокрая ткань его рубашки, его дыхание, его глаза. Впереди — стены, в которых меня ждали титулы, речи, обещания, не я сам, а образ, навязанный с рождения. Я не знал, куда сделать шаг. Вперёд — или назад. И стоило мне обернуться, как Эразм уже смотрел на меня. И — выдохнул. Тихо. Медленно. Почти болезненно. — Прости, — сказал он. — Я… не должен был. Не здесь. Не сейчас. Ты ведь вернёшься туда. Ты не можешь остаться. Я знаю. Но мне надо было сказать это хотя бы один раз, пока ты ещё мой. Пока не стал их снова. Он попытался улыбнуться. Я видел, как губы дрогнули, как взгляд стал чуть холоднее — будто он сам заставил себя спрятаться обратно в ту маску, за которой обычно прятал всё настоящее. Он отпустил мою руку. — Спасибо, что проводил, — сказал я, хрипло, голосом, который сам себя не узнавал. Слова застревали, как иглы. Потому что я хотел сказать другое. Всё другое. — Не прощайся так, — вдруг сказал он. Его голос дрогнул. — Я не хочу, чтобы это был… конец. Даже если ты сейчас уйдёшь. Я смотрел на него. На этого чёртова полукровку, дерзкого, язвительного, слишком живого для моего мира. И в груди было больно так, будто я сейчас сам себя должен предать. Но всё, что я смог — это прошептать: — Я не хочу уходить. Я должен. Но… не хочу. И тишина между нами стала слишком тяжёлой. А сердце — слишком полным. — Ну… пока? — выдохнул Эразм, неуверенно, почти вопросом. Он не улыбался, не смеялся, не щурился, как обычно. Он просто стоял — такой, каким я, наверное, никогда его не видел: настоящий, оголённый, хрупкий. И виноватый. — И… прости. За то признание. Не знаю, само вырвалось… Я покачал головой, чувствуя, как щемит грудь. — Я тоже… извини. За то, что вот так… Я опустил взгляд. — Расплакался, как ребёнок. — Ты не ребёнок, — сказал он быстро, тихо, но резко. Я вскинул взгляд — и столкнулся с его глазами. И мы… замолчали. Молчание тянулось. Долго. Оно било в уши, обволакивало горло, как вата. Неловкость висела в воздухе — вязкая, осязаемая. Мы должны были уже уйти. Я — к воротам дворца. Он — назад, к тёплому дому, к Данте и Грейну. Мы оба знали это. Но никто не двинулся. Ни шага. Будто одно движение — и всё исчезнет, обернётся сном. Эразм выдохнул, чуть сжав пальцы, словно не знал, что делать с руками. Я смотрел на него — и не знал, что делать с собой. Между нами будто стоял воздух, наэлектризованный ожиданием, страхом, и чем-то нежным, что никто из нас не осмеливался назвать. Я сделал полшага вперёд. — Если я… если я попрошу тебя… Ждать? Простить? Верить? Я запнулся. — Что? — спросил он, не дыша. Я посмотрел ему прямо в глаза. — Если я скажу, что не хочу, чтобы это было «пока»… Что ты сделаешь? Он молчал. Но в глазах — всё дрожало. Всё, что он не мог сказать. Всё, что чувствовал. — Тогда это не будет «пока», — ответил он. — Тогда это будет… до следующей встречи. И сердце моё дрогнуло. Потому что я знал — встреча будет. Должна быть. И снова — молчание. Глубокое, звенящее, чуждое. Оно душило меня, как будто само время сжалось в горле. Я чувствовал, как перехватывает дыхание. Как сердце билось не в груди, а в горле, в висках, в кончиках пальцев. И я знал — он тоже это чувствует. И вдруг — одним движением, резким, будто в нём сгорело всё терпение, — Эразм шагнул ко мне. Его рука схватила меня за ворот, будто боялся, что я исчезну. А потом… Он поцеловал меня. Мир сорвался с оси. Я не думал. Не колебался. В порыве, в ответной жажде, я тут же прижался к нему, перехватив его за шею, вцепившись с такой силой, будто это был единственный способ не утонуть. Я встал на носочки, чтобы дотянуться, потому что он выше, и я — черт возьми — не хотел отставать. Он был горячим, жадным, слишком живым. И я не знал, где заканчиваюсь я, и где начинается он. Когда наши губы наконец оторвались друг от друга — с тяжёлым выдохом, с дрожащими дыханиями — я взглянул на него. И мир снова напомнил о себе. Фонарь. Улица. Чужие окна. Дворец — в десяти шагах. — Идём, — прошептал я, и взгляд метнулся в сторону переулка, что стоял тут же, справа. Я схватил его за руку и повёл туда, укрывая нас от света. Мир затих. Только наш хриплый, сбитый выдох и биение крови в висках. В полутени, где нас не мог видеть никто, я притянул его к себе снова. — Прости, — прошептал я в его губы, дрожа. — Но… я не могу остановиться. И снова поцеловал. На этот раз медленнее, глубже, будто хотел запомнить навсегда. Его руки оказались у меня на талии, почти обжигающие, почти пугающие своей уверенностью. Но в этом прикосновении не было ни грубости, ни спешки — только желание быть ближе, настолько близко, насколько позволит этот сумасшедший, запретный момент. Я ощущал, как дрожат мои пальцы на его затылке, как сердце грохочет, будто вырываясь наружу. Губы касались, искали, не могли насытиться. И в этом поцелуе было всё: испуг, отчаяние, нежность, упрямая жажда не отпускать. Мы дышали тяжело, пересечённо, будто каждое слово, которое мы не сказали, стало воздухом между нами. Я оторвался, прижался лбом к его щеке. — Я… боюсь, — выдохнул я. Эразм замер. — Чего? — прошептал он, уткнувшись в мою шею. — Того, что ты исчезнешь, — признался я. — Что завтра ты снова станешь собой — язвительным, дерзким… таким, как со всеми. И я снова буду притворяться, что мне всё равно. Молчание. Потом он поднял голову, уставился на меня своими серьёзными, бездонными глазами. — Завтра… Он провёл пальцами по моей щеке. — Завтра я всё равно буду твоим. Даже если притворюсь другим. Даже если ты отвернёшься. Даже если скажешь, что всё это — ошибка. Я закрыл глаза. Тихо выдохнул. — Тогда, может быть… пусть это будет нашей тайной, — прошептал я. — Пусть весь мир думает, что между нами ничего. Пусть все считают, что я чистокровный принц, а ты — просто дерзкий полукровка. Но здесь… здесь, в этом переулке, под этими тенями… ты — мой. И я — твой. Эразм улыбнулся — не своей обычной усмешкой, а по-настоящему. Тихо, мягко, почти с грустью. — Я и не думал, что ты умеешь так говорить, Лаэрт. — Не умею, — признался я. — Только с тобой. Мы стояли так ещё миг. Потом он нежно поцеловал меня в висок. — Иди, — шепнул он. — Пока нас не нашли. Я кивнул, медленно, не отпуская его руки до последнего мгновения. Потом вырвал себя из этого мгновения, из этой ночи, из него. И шагнул обратно в свой мир. С чужими правилами. Но с его поцелуем на губах — и теплом в груди, которое я уже не мог забыть. Я стоял в переулке, наблюдая, как Эразм растворяется в темноте, словно часть меня уходит вместе с ним. Сердце билось бешено — будто пыталось вырваться из груди, но в то же время сжималось от страха и неуверенности. Шаги эхом отдавались по каменным улицам, возвращая меня к реальности дворца, к тому месту, где маски и правила были важнее чувств. Я понимал, что с этой ночью всё изменилось — без возврата. Подняв голову, я заметил звёзды, мерцающие сквозь редкие облака. Они казались далёкими, но манящими — как обещание чего-то нового, неизвестного. «Пусть это будет нашей тайной», — прокручивал я в голове его слова. Тайна, которой я был готов дорожить, несмотря ни на что. Я медленно пошёл к воротам дворца, зная, что завтра начнётся борьба — с собой, с обязанностями, с миром, который не прощает слабостей. Но внутри меня теплилась искра — маленький огонь надежды, что однажды я смогу быть не просто наследником, а самим собой. С Эразмом рядом. И в эту ночь, под покровом темноты, я впервые почувствовал, что не один. Словно в обещании, что это только начало. Я зашёл во дворец через забытые всеми ворота — те, что редко использовались даже слугами, словно тайный вход в мир, где никто не ждёт и не ищет меня. Тишина коридоров обволакивала, казалась почти чуждой, но в этот момент она была мне как никогда нужна. Скользнул в свою комнату, закрыл за собой дверь, и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Руки сами поднялись к лицу — оно горело, словно его подожгли теплом от поцелуя, от прикосновения Эразма к моей талии. Того, как он держал меня — крепко, но бережно, будто я был хрупким сосудом, который боялся разбить. Я улыбался, как ненормальный. Это была улыбка, которую нельзя было показать никому, — слишком настоящая, слишком искренняя. Я зарылся лицом в подушку, чувствуя, как жар по-прежнему пульсирует внутри. И впервые за долгое время — не чувствовал себя одиноким. Пять... нет, шесть месяцев. Кажется, совсем немного — всего полгода, с тех пор как наши пути переплелись в этом жестоком, холодном мире Альвхейма. Но, чёрт, как же эти месяцы сблизили нас. Каждый разговор, каждая мелочь — шутка, взгляд, даже та язвительная игра слов — словно строили мост между двумя мирами: моим, выстроенным из правил и обязанностей, и его — свободным, дерзким, искренним. За это короткое время он стал не просто полукровкой с ироничной усмешкой и бесконечным сарказмом. Он стал частью меня — той частью, что я всегда старался скрывать. И теперь, лежа в своей комнате, я понимал: никакой титул, никакие дворцовые интриги не смогут стереть то, что у нас есть. Потому что шесть месяцев — это слишком мало, чтобы знать всё, но достаточно, чтобы понять: без него — не так. Я медленно встал с кровати, чувствуя, как жар от воспоминаний постепенно уходит, но оставляет за собой лёгкое волнение. Пора. Пора показать, что я здесь. Что наследник престола не исчезает без следа. Я подошёл к шкафу и переоделся — простая, но безупречная одежда, которую привык носить каждый день. Никаких следов ночных переживаний, ни намёка на то, что внутри меня происходит буря. Взглянув в зеркало, я поймал свой отражённый взгляд — спокойный, уверенный, почти холодный. Но внутри всё ещё горело тем, что случилось с Эразмом. Пора выйти. Показаться. Быть тем, кем от меня ждут. Но теперь я знал — внутри меня есть нечто большее. И это знание давало силу. Я спускался по мраморной лестнице, каждый шаг отдавался тихим эхом в пустых коридорах дворца. Ни одна слуга не появилась навстречу — значит, всё в порядке. Значит, как и говорил Грейн, никто даже не заметил моего исчезновения. Это и радовало, и пугало одновременно. С одной стороны — свобода, хоть и временная. С другой — пустота внимания, будто меня здесь и не было вовсе. Я тихо улыбнулся, чувствуя, как та тонкая ниточка, что связывала меня с этим местом, натягивается, но не рвётся. В глубине души знал — это не конец. Это начало чего-то нового. И пока никто не заметил, я позволю себе быть собой, пусть даже всего лишь на мгновение. Я толкнул тяжёлую дверь банкетного зала — медленно, почти на цыпочках, как будто мог незаметно проскользнуть мимо всех. Но увы. Прямо в проёме — Вольтер. Как всегда — прямой, холодный, с выражением вечного неодобрения, будто весь воздух рядом с ним становился суше. Он держал на плече Ровариэля — моего второго брата. Тот еле держался на ногах, пьяный в дым, с полурасстёгнутым воротом и невнятной улыбкой. — Мммм, Лаэрт! — с облегчением проговорил Ровариэль, заметив меня. — Где ты пропааал? Искали тебя... ха... все... Я опустил взгляд, быстро просканировав зал: отец отсутствовал, слава небесам. Слуги молча сновали по залу, поспешно убирая остатки пиршества: серебряные блюда, бокалы, пустые графины — всё сверкало в тусклом свете люстр, как будто это была сцена, где праздник давно закончился, но декорации ещё не успели сменить. — Ну конечно, — холодно проговорил Вольтер, вскинув бровь. — Сын солнца наконец-то снизошёл до семейного ужина. Он смерил меня взглядом, в котором читалось: «Ты жалок». — Надеюсь, ты хотя бы тренировался, а не… где-нибудь шлялся, как безродный. Я сжал зубы. Не мог же я сказать, что целовался с полукровкой в тени переулка. — Да, — ответил я тихо. — Тренировался. Один. Вольтер хмыкнул. — Один, как всегда. Как удобно. Он перевёл взгляд на Ровариэля, который теперь уже почти сползал у него с плеча. — Пойдём, — буркнул он брату. — Идиот. Но Ровариэль слабо махнул рукой и, спотыкаясь, пошёл ко мне. — Прости, братишка, — прошептал он, обняв меня неловко. Его запах был пропитан вином и пряностями. — Просто мы правда волновались... Я — волновался... Я мягко похлопал его по спине. — Всё хорошо. Я здесь. Всегда был здесь. И в этот момент, среди пьяных слов и равнодушия Вольтера, я почувствовал, как чужим стал этот зал. Как не моё это золото, мрамор и правила. Как моё осталось там — в тени, в тёплых пальцах Эразма, в его словах. Но пока… Я должен был быть здесь. И играть роль, которую мне навязали. Уже ночь. Глубокая, глухая, липкая. Тьма за окнами дворца казалась ещё плотнее после этого вычурного зала, полупустого, но всё равно душного от чужих взглядов и фальшивого блеска. Я извинился, пробормотал что-то о головной боли — Вольтер только махнул рукой, не особенно веря, но и не особенно заботясь. Я поднялся обратно к себе, шаг за шагом, всё быстрее. Словно там, наверху, была спасительная точка, где я мог вновь дышать. И с каждой ступенью в голове всё громче: Эразм. Чёрт. Я бросил взгляд в окно на последнем пролёте лестницы — где-то там, за пределами аристократического района, где заканчиваются светильники и начинаются запахи соли и дыма, он, наверное, уже спит. Или нет. Эразм ведь… он, наверное, снова в своих мыслях. Или дразнит Грейна. Или придумывает, чем меня завтра смутить. Я вошёл в комнату, закрыл дверь и тут же прислонился к ней спиной. Сердце всё ещё било в рёбрах, будто не верило, что всё это было по-настоящему. Что он… что мы. Я прошёл к окну и распахнул его, вдохнув свежий ночной воздух. Лёгкий морской бриз донёсся даже сюда. Где-то далеко шумело море, и в этом шуме мне чудилось его имя. Эразм. Я тихо выдохнул. — Ну что ты со мной делаешь… — сказал я в темноту. Ответа, конечно, не было. Только звёзды. И ночь. И это чувство — почти невыносимое, но прекрасное.