Где ты - там я.

Два месяца Риддик провел в мясорубке. Свинец, пороховая гарь и хруст чужих костей под берцами стали его единственным календарем. Он выкашивал цели с механической точностью, превращаясь в призрака, который оставляет за собой только гильзы и тишину. Но именно в этой тишине, когда остывали стволы, его пробивало.Сквозь вонь аммиака и паленой плоти проступал фантомный запах — адриановский. Смесь дешевого кофе, табака и того самого геля для волос, над которым Риддик всегда насмехался. Образ рыжего мальчишки в огромной черной футболке всплывал перед глазами ярче, чем прицельная сетка. Каждый раз, когда Риддик чувствовал, что эта нежность делает его уязвимым, он бил — прикладом, ножом, наотмашь. Глушил человеческое в себе, чтобы выжить.Когда последний контракт был закрыт, а на анонимные счета упали кровавые кредиты, Риддик осел на борту старого корыта, летящего сквозь пустоту. Он смотрел в иллюминатор, где звезды размазывались в холодные полосы. Его пальцы привычно пересчитывали наличку. Большую часть он сразу перевел в «заначку» для Адриана — страховка на случай, если сам Риддик однажды не вынырнет из очередной бойни. Он не доверял галактике, но этому упрямому бармену он доверил единственный якорь, который удерживал его от падения в бездну Некрополя.Глядя в черноту космоса, Риддик невольно провалился в прошлое. В ту самую первую встречу.

Флешбек 1

Неоновый свет в этом гадюшнике резал даже через темные линзы. Бар «У горизонта» пах как сточная канава, залитая дешевым антисептиком, но для Риддика это было идеальное место, чтобы раствориться в тенях у несущей колонны. Он сидел неподвижно, как изваяние из черного базальта, и фильтровал звуки: гул вентиляции, дребезжание старой музыки и ритмичный стук шейкера за стойкой.Адриан.Мальчишка двигался среди этого сброда с изяществом, которое в таком месте выглядело вызывающе. Рыжие волосы вспыхивали под розовыми лампами, а черные ногти ловко порхали над стаканами. Он улыбался клиентам, но Риддик видел: эта улыбка — лишь заточенный клинок, прикрытый бархатом. Он был слишком ярким для этого серого мира, и это заставляло Риддика медлить с уходом.Когда дверь лязгнула, впуская троицу, воздух в баре мгновенно стал тяжелым и липким.Они пахли отработанным маслом, перегаром и самоуверенностью падальщиков. Трое. Один — жилистый, с бегающими глазами и импульсным резаком на поясе. Второй — гора тупого мяса с татуировками банд системы Некра. Третий, с узкой бородкой, явно считал себя главным. Они не пришли пить. Они пришли забирать.— Эй, рыжий, — голос Бородки прозвучал мягко, но в нем лязгнуло железо. — Давай-ка кассу. И сделай это красиво, без лишнего пота. Мы сегодня не в настроении слушать оправдания.Адриан замер. Его пальцы на мгновение напряглись на стойке, но он не отшатнулся. В его глазах не было паники — только холодный, расчетливый блеск.— У нас здесь не благотворительный фонд, ребят, — голос Адриана был ровным, почти ленивым. — Хотите денег — идите разгружать доки. Там всегда нужны рабочие руки... или то, что у вас вместо них.Звякнул металл. Громила положил на стойку тяжелый кастет, а Бородка подался вперед, сокращая дистанцию.— Мы не любим ждать, мальчик. Ты ведь не хочешь, чтобы твое красивое личико стало частью интерьера этого пола? — он кивнул напарнику, и тот положил руку на рукоять резака. Правило фурианца гласило: не отсвечивать. Лишнее внимание — это новые контракты на твою голову и гончие, идущие по следу. Обычно Риддик позволял миру сгорать в стороне, оставаясь лишь холодным наблюдателем в тени. Но когда грязная пятерня Бородки вцепилась в плечо Адриана, дернув того на себя, внутри Риддика что-то коротко и злобно щелкнуло. Это была не жалость — это был инстинкт хищника, чей покой нарушили чужаки.Адриан побледнел, губы сжались в тонкую линию, но в глазах вместо мольбы вспыхнула яростная, колючая гордость. Он не закричал, даже когда хватка на его жилете стала болезненной.— Деньги, малек. Живо, — прохрипел налетчик, уже не скрывая намерения пустить в ход нож.Риддик поднялся. Медленно, с ленивой грацией лавины, которая еще не осознала свою разрушительную мощь. Его тень хищным клином легла на липкий пол, перерезая неоновые блики. Наемники обернулись, натыкаясь на массивный силуэт, чье лицо оставалось скрыто в непроглядном мраке под козырьком.— Оставьте мальчика в покое, — голос Риддика был тихим, лишенным эмоций, но тяжелым, как могильная плита.Бородка коротко хохотнул, обнажая желтые зубы: — О, у нас тут заступник? Вы посмотрите на этого героя. Ну давай, покажи нам шоу, большой парень.Риддик шоу не планировал. Он ценил эффективность.Один короткий шаг в сторону, едва заметное смещение центра тяжести — и дистанция исчезла. Налетчик даже не успел моргнуть, когда Риддик вошел в его личное пространство. Короткий, поршневой удар локтем в висок — и кости черепа отозвались глухим, влажным хрустом. Рука, сжимавшая плечо Адриана, мгновенно обмякла.Тело первого противника осело на пол без лишнего шума, словно из него просто вынули стержень. Адриан замер, глядя на лежащего у своих ног громилу, а затем перевел взгляд на Риддика. В его глазах отразился не страх, а то самое узнавание, которое связало их судьбы на годы вперед. Остальные двое сорвались с мест одновременно. Один выхватил вибронож, заставив воздух противно зазуммерить; второй, тот, что покрупнее, пошел на таран.Риддик не танцевал — он вычислял. Лишние движения — это шум, а шум привлекает легавых. Он сместился в сторону, пропуская инерцию громилы мимо себя, и наотмашь хлестнул наотмашь бутылкой по краю стойки. Осколки веером брызнули в лицо парню с ножом, заставив того на секунду ослепнуть и зашипеть.Всё закончилось быстрее, чем осела пыль в луче неона. Короткий, поршневой удар в солнечное сплетение, захват кисти, сухой хруст вывернутого сустава — и нож со звоном улетел под столы. Риддик двигался как тень: без пафоса, без криков, нанося удары в те точки, где жизнь соприкасается с болью.Через десять ударов сердца в баре воцарилась звенящая тишина. Один налетчик судорожно ловил ртом воздух на полу, второй забился в угол, баюкая сломанную руку и не смея поднять глаз. В воздухе повис густой запах разлитого дешевого синтетика и железистый привкус свежей крови.Адриан застыл за стойкой, вцепившись пальцами в край дерева так, что побелели костяшки. Его грудь часто вздымалась, а в расширенных зрачках застыл немой вопрос, в котором страх мешался с обжигающим восторгом.— Зачем?.. — сорвалось с его губ едва слышным выдохом.Риддик не ответил. Он медленно подошел к стойке, и в тусклом свете его очки блеснули, как два холодных лунных диска. Он небрежно бросил на мокрую столешницу пару мятых кредиток — оплату за выпивку, которую так и не пригубил.— В следующий раз прячь кассу до того, как в дверь зайдет вонь из подворотни, — пророкотал он, и голос его вибрировал прямо в костях Адриана. — А если снова решат проверить тебя на прочность… просто смотри в тени.Он не ждал благодарности. Риддик знал: этот поступок уже оставил след в его личном деле, невидимом, но весомом. Теперь этот бар, этот рыжий мальчишка и его дерзкий взгляд стали частью его маршрута. Ответственность легла на плечи фурианца привычным, тяжелым грузом, и он принял её так же спокойно, как принимал смерть. Начальство не любит призраков, которые обретают плоть. Гильдия «Черный сектор» держала торговый узел в ежовых рукавицах, и любое проявление самоуправства здесь каралось быстрее, чем кража. Риддик стоял в центре кабинета, пропахшего старым озоном и канцелярским страхом, и слушал, как его «косяк» вбивают в официальный протокол.Руководитель — сухой тип с глазами цвета оружейной стали — не кричал. Он цедил слова, словно выплевывал гильзы.— Ты наследил, Риддик, — начал он, постукивая пальцем по инфопланшету с отчетом из бара. — Твоя ценность для нас — в твоей невидимости. Ты — инструмент, а инструмент не решает, кого резать. Ты влез в разборку мелких банд, нарушив баланс, который мы выстраивали месяцами.Риддик стоял неподвижно, сложив руки на груди. Его лицо под очками оставалось непроницаемой маской, но внутри уже закипал холодный, расчетливый гнев.— Владельцы бара в ужасе. Налетчики в лазарете. А у нас — дыра в репутации «нейтральной зоны», — продолжал начальник, с нажимом ставя электронную печать на бланк выговора. — Официальное предупреждение. Еще один такой «героизм» без санкции — и контракт будет расторгнут. А ты знаешь, что мы делаем с теми, кто слишком много знает о наших методах и перестает быть полезным.Глухой, едва уловимый рокот сорвался с губ Риддика. — Твои методы пахнут трусостью, — пророкотал он, и в тишине кабинета этот звук прозвучал как взвод затвора. — А мальчишка был частью интерьера, который я не позволил испортить.Начальник поднял взгляд, и на секунду в его глазах мелькнула тень первобытного страха перед хищником, которого он пытался держать на цепи. — Мальчишка — никто. А ты здесь, чтобы работать. Вон отсюда. И не приближайся к тому сектору. Это приказ. Риддик развернулся и вышел, не проронив больше ни слова. Для Риддика выговор был не более чем шелестом сухой листвы. Он привык, что мир измеряет его эффективность в трупах и кредитах, совершенно не заботясь о том, что происходит в тени его очков. Но в этот раз холодная броня фурианца дала трещину.Сидя в кресле шаттла и чувствуя, как вибрация гипердвигателя отдается в зубах, он смотрел на свои ладони. Те самые руки, что ломали шеи и вырывали кадыки, в тот вечер действовали иначе. Он защищал. Не цель, не груз, не контракт — а живое пламя в облике рыжеволосого мальчишки.Гильдия могла ставить свои печати и грозить расторжением договора, но они не понимали главного: Риддик никогда не был их собственностью. Он был стихией. И эта стихия теперь имела вектор.— Моральные ограничения... — прохрипел он в пустоту кабины, и кривая усмешка тронула его губы.Для него не существовало морали в человеческом понимании. Была лишь фурианская правда: если ты видишь что-то ценное в куче мусора, ты либо забираешь это себе, либо уничтожаешь любого, кто посмеет к этому прикоснуться. Адриан стал этой «ценностью». Его дерзость, его запах, его неуместная в этом сером мире красота — всё это стало для Риддика важнее, чем любой бюрократический протокол.Он знал, что теперь за ним будут следить в оба глаза. Каждое его движение будет заноситься в отчет, каждый вздох — анализироваться. Но чем сильнее натягивалась цепь, тем яростнее Риддик хотел её порвать.Шаттл совершил прыжок, и звезды за иллюминатором превратились в бесконечные иглы света. Риддик закрыл глаза, и в темноте под веками он снова увидел бар «У горизонта», неоновые блики на стойке и испуганный, но восхищенный взгляд Адриана.«Свобода стоит дорого, — подумал он, откидываясь на жесткую спинку кресла. — Но жизнь этого мальчишки стоит еще дороже».Он погрузился в тревожный сон хищника, зная одно: он вернется. Не потому, что так велит долг, а потому, что Адриан — это единственный свет, который он позволил себе увидеть в этой бесконечной ночи. Гул гипердвигателя в ушах Риддика постепенно превращался в белый шум, сквозь который проступали очертания единственного места в галактике, где его не хотели убить. Дом.Это слово всё еще царапало горло, но образы уже жили под веками. Он видел узкую кухню с облупившейся плиткой, где каждый скол был ему знаком. Представлял старый кофейник на плите — Адриан превратил обычное заваривание дешевых зерен в священный ритуал спокойствия, окутывающий квартиру горьким, уютным ароматом. На полках теснились книги — неровные ряды чужих историй, которые Адриан хранил так бережно, словно они были его собственной биографией.Риддик почти слышал ленивое поскрипывание старого вентилятора в гостиной. Этот звук, раньше раздражавший его чуткий слух, теперь стал пульсом его стабильности. Он видел диван, на котором можно было сбросить броню и просто вытянуться, глядя на бесконечный оранжевый закат в окне.Но ярче всего он видел Адриана.Тот наверняка встретит его в дверях — растрепанный, с той самой игриво-нахальной улыбкой, которая всегда была его лучшим оружием. Взгляд парня, тяжелый от томительного ожидания, заставлял кровь Риддика закипать, выжигая остатки космического холода. Это не было дружеским приветствием. Это был вызов.Риддик чувствовал, как тело инстинктивно подается вперед, откликаясь на фантомное прикосновение. После двух месяцев крови и железа их встреча должна была стать взрывом. Никакой сдержанности. Только теснота их маленькой квартиры и жадный, почти болезненный контакт. Он представлял, как Адриан притянет его за воротник, пряча смех в поцелуе, и как тонкие пальцы скользнут по шрамам на груди, избавляя от лишней одежды, чтобы наконец добраться до живого тепла.Шершавые стены, запах кофе, свет заходящего солнца — всё это становилось декорациями для главного. Предвкушение этих губ и нежных, но властных прикосновений стало для Риддика единственной правдой в бесконечной лжи холодного космоса. Мысли о возвращении домой стали не просто желанием — они превратились в потребность, почти физическую, которая требовала скорости, решительности и концентрации на одном: на Адриане, на их телах, на том жарком, мокром и шёпотом наполненном единении, которое ждало его дома.