Когда цветут белые цветы

Три дня Се Лянь провёл в этой камере. В холодной, ледяной камере, отказываясь от воды и еды – ему она и не была нужна, как небожителю. Лишь спустя эти дни к нему пришёл Мэй Няньцин, держа в руках факел. Дверь заскрипела, пропуская советника внутрь. – Они говорят, вы отказываетесь от еды. Это глупый способ умереть, – он освещает лицо юноши, смотря на него с неким сожалением. – Свобода или смерть. Разве это не ваш принцип? – спрашивает Се Лянь, не открывая глаз. Он устал. Устал здесь находиться. Устал пытаться что-то изменить, когда, в конце концов, всё равно все идет к одному – Безликий Бай всё равно появится рано или поздно. – Я принёс вам... историю. Ту, что не вошла в официальные хроники. Се Лянь медленно поднимается. Цепи звенят, не давая ему отойти далеко. Сейчас он – пленник, заключённый в оковы. У него нет ни выбора, ни права на слово. – Ваши истории всегда имеют цену. Какова цена этой? – Знаете, почему он так боится вашего ухода? – на секунду он замолчал, будто бы давая время подумать. – Его мать... она не умерла от болезни. Она бежала с любовником, когда ему было семь лет. Дыхание небожителя сбивается. Он удивлён, не знает, что сказать. Он не слышал о подобном, и Мэй Няньцин был прав – нигде подобного не упоминалось. – Официальная версия – внезапная болезнь. Но я нашёл в архивах доклад стражника. «Императрица покинула дворец через старые конюшни. Мальчик плакал, умоляя не уходить...» – продолжает он беспристрастным голосом, смотря на пламя факела. – Так вот почему... все эти потайные ходы... Он не боялся предательства. Он боялся повторения. Советник кивает. – Каждый ваш шаг к свободе для него – эхо того утра. Когда самый близкий человек предпочёл ему свободу, – на секунду он замолкает, оборачивается, а затем вновь смотрит на Се Ляня проницательным взглядом. – Теперь вы понимаете? Вы боретесь не с тираном. Вы лечите рану ребёнка, который стал заложником своей боли. Послышался звук шествия стражи, и Мэй Няньцин, понимающий, что это за собой влечёт, направился к двери. Последнее, что он сказал: – Помните ради чего вы боритесь. После этого дверь закрылась с характерным для неё скрипом, оставляя небожителя одного. Каждую ночь повторялось одно и то же – наследный принц приходил к Се Ляню. И этот раз нет был исключением. Он пришёл практически бесшумно, коснулся двери, доставая ключи и отпирая замок, а затем открыл её, заходя внутрь. Небожитель резко проснулся – свет фонаря попал на него. Янтарные глаза открылись и сразу же встретились с тёмными, безграничными омутами. В них юноша увидел лишь холод и безразличие. Привычные эмоции для тюремщика. – Мэй Няньцин рассказал тебе, – это был не вопрос, а утверждение. – И что? Теперь ты смотришь на меня с жалостью? Свет фонаря охватывает лицо Цзюнь У – бледное, с тёмными кругами под глазами. Создавалось ощущение, что он не спал несколько суток. – Я смотрю на человека, который до сих пор держит за руку семилетнего мальчика в тронном зале. – Не смей! Не смей говорить так, будто понимаешь! – резко повышает голос до крика наследный принц, смотря на своего пленника сквозь решётку. – А кто ещё поймёт? Тот, кто видел, как твоя страна обращается в прах? Или тот, кто сам стал прахом? Цзюнь У отступает. Его взгляд становится хладнокровнее. Дыхание срывается, останавливается в моменты и сразу же возобновляется. – Она обещала вернуться. Говорила, что это всего на день, – слышится горький смешок. – Прошло тринадцать лет. – А я никогда не обещал тебе возвращаться. Я просто... никогда не уходил, – отвечает Се Лянь. В его глазах видна искренность, совмещенная с усталостью одновременно. Он вздыхает, смотря на наследного принца, а затем продолжает. – Это не значит, что всё будет так же. Молчание, которое прерывает лишь тихое капание воды с труб. Цзюнь У не говорит ни слова, он лишь смотрит с сомнением, словно бы не веря. – Почему? Почему ты не сбежал, когда был шанс? – Потому что где-то между твоей жестокостью и моей болью... родилось что-то настоящее. – Я приказал казнить тебя. Завтра на рассвете, – произнёс наследный принц. Юноша уже хочет что-то сказать, но его перебивают. Резко, практически сразу же, обрывая на том моменте, когда он только открывает уста. – Молчи. Не искушай судьбу. Завтрашний рассвет… – Завтрашний рассвет придёт независимо от твоего приказа. Как и тот день, когда твоя мать не вернулась. Но я – не она. Цзюнь У резко поворачивается к выходу. Его плечи напряжены. Он замирает в проёме, словно о чем-то внезапно задумавшись. Принц тяжело вздыхает, даже не оборачиваясь. – Проклятый... проклятый небожитель… Дверь захлопывается. Се Лянь остаётся в темноте, его пальцы мягко касаются холодного металла ошейника. Впервые за эти дни на его губах появляется что-то, похожее на улыбку.

***

Следующее утро наступает быстро. К небожителю никто не приходит, зато в тронном зале происходит хаос – казнь словно бы произошла. Цзюнь У восседает на троне в парадных одеждах, его голос холоден, будто металл. – По причине государственной измены и покушения на безопасность Уюна, бывший главный советник Сяньлэ приговорён к казни. Приговор приведён в исполнение на рассвете. В зале воцаряется мёртвая тишина, никто не говорит ни слова. Слышен лишь слабый треск факелов, висящих на стенах. – Ваше Высочество... а тело? Для традиционных погребальных обрядов… – проговаривает один из придворных, выступая вперёд. Его резко обрывают. Цзюнь У поднимается со своего места, оглядывая всех холодным и жестоким взглядом. – Тело сожжено. Пепел развеян над морем. Никаких могил. Никаких поминальных табличек. Имя Сяньлэ отныне запрещено произносить при дворе. Очередное молчание воцаряется в зале. Атмосфера становится напряжённой. Наследный принц достает из ножен окровавленный меч, кидая его на пол перед всеми. Раздаётся звук упавшего металла. – Вот орудие казни! – произносит он, окидывая присутствующих ледяным взглядом, в нем нет сочувствия, лишь обыденная беспристрастность. – Пусть этот день запомнится! Измена не будет терпима ни в каком обличии! Ни под какими масками!

***

Кабинет Цзюнь У был выдержан в строгих, почти аскетичных тонах, напоминая скорее штаб военачальника, чем покои наследного принца. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пропитанным запахом старой бумаги, сухой туши и едва уловимым ароматом сандалового дерева, исходившим от резных панелей на стенах. Мэй Няньцин постучался по резной двери, а затем услышал громкое: – Входите. – Ваше Высочество. Прекрасный спектакль сегодня. Особенно трогательным был момент с окровавленным мечом, – проговаривает советник, заходя внутрь и кланяясь. Он видит наследного принца, занятого документами, не поднимающего глаз от бумаг. – Говори прямо, Мэй. Мне не нужны твои намёки. Мэй Няньцин слегка хмыкает. Он подходит к столу, пальцы осторожно скользят по карте Уюна. – Зачем эта комедия? Весь дворец знает, что он жив. Зачем публичная казнь несуществующего предателя? – Чтобы показать, что даже тот, кто был мне ближе всех, не избежал правосудия! – Правосудия? Или вашей ревности? Цзюнь У с силой бьёт кулаком по столу. Он резко встаёт, смотря на Мэй Няньцина с яростью. – Он пытался бежать! После всего, что я ему дал! – Вы дали ему цепь на шею и тюремную камеру. Простите, но даже дикому зверю нужна свобода больше, чем золотая клетка. Наследный принц потирает виски и медленно садится на место. В его глазах виднеется усталость, смешанная с чем-то ещё… не то отчаяние, не то гнев. – Что ты хочешь, Мэй? Денег? Власти? Или ты тоже метишь на его место? – Я хочу, чтобы Уюн процветал. А для этого мне нужен здравомыслящий правитель, а не одержимый влюблённый юноша, – он сразу же посерьезнел, говоря эти слова. Цзюнь У вздохнул. Его голос стал тише, словно тот боялся что-то проговорить слишком громко: – Я не могу его отпустить. Ты не понимаешь… – Я понимаю, что держать его в подземелье – всё равно что пытаться удержать воду в решете. Рано или поздно… – перебивает его Мэй Няньцин, из-за чего ловит на себе очередной взгляд. – Он умрёт, если уйдёт! – срывается на крик наследный принц, вновь поднимаясь со своего места. Он разбрасывает бумаги со стола. Тишина. Мэй Няньцин молчит, не говоря ни слова. Он лишь смотрит на упавшие листы, а затем переводит взгляд на Цзюнь У, в его глазах зарождается неподдельный интерес. – А... Вот оно что, – он подходит ближе, а голос его становится тише. – Вы боитесь не того, что он вас покинет. Вы боитесь, что без вашей защиты с ним что-то случится. – Довольно. Тема закрыта. – Помните, Ваше Высочество: самая прочная тюрьма та, которую узник не хочет покидать. А вы строите обратное. Советник уже собирается уходить, но его останавливают, не давая этого сделать. Он не оборачивается, продолжает стоять у двери, внимательно слушая наследного принца. – Постой. Ты... ты ведь нашёл ту женщину. Мою мать. Мэй Няньцин внезапно напрягается. Он замирает, а потом медленно разворачивается. Его лицо полностью беспристрастно. – Нашёл. Она умерла три года назад в приграничной деревне. От чахотки. Никто не знал, что она была императрицей. – Она... спрашивала обо мне? – задаёт вопрос Цзюнь У, сжимая в руках пергамент, как будто бы готовясь разорвать его в клочья в любой момент. – Её последние слова старосте деревни: «Скажите моему мальчику...» Но она не договорила. – Почему ты молчал? Мэй Няньцин замолкает. Внезапно. Он будто бы и не желает продолжать разговор, но, в конце концов, отвечает тихим голосом, беспристрастно смотря на своего правителя: – Потому что некоторые раны лучше не трогать. Как и вы сейчас с Сяньлэ. – Я не стану как она. Я не брошу… Советник резко сжимает ручку двери, будто бы собираясь уходить, а затем внезапно отвечает с явной резкостью в голосе: – Вы уже стали! Она сбежала от власти, а вы запираете любовь в темнице! Разница лишь в направлении! Цзюнь У вздыхает. Он потирает виски, закрывает глаза на долю секунды, а затем открывает, смотря уставшим взглядом на своего придворного: – Что мне делать, Мэй? Это... как бешенство. Я готов сжечь весь мир, лишь бы он дышал рядом. – Научить его любить эту клетку. Сделать её настолько прекрасной... чтобы мысль о свободе казалась кошмаром. – Ты говоришь как... будто сам прошёл через это. Мэй Няньцин не отвечает. Он лишь молча открывает двери и исчезает в коридоре, не оставляя за собой ни следа.

***

Ночью Цзюнь У входит в камеру без фонаря. Лишь одна мгла окружает его. Фигура вырисовывается в лунном свете из оконца. Тихие шаги слышатся вблизи, что заставляет Се Ляня повернуться, а цепи – зазвенеть. – Мэй сказал тебе о матери, – наследный принц замолчал. – Но не сказал главного. – А что может быть главнее предательства матери? Цзюнь У прислоняется к стене, его голос теряет обычную твёрдость. – Через год после её побега... я нашёл её письмо. Не то, что она оставила перед уходом. Настоящее. Спрятанное в её будуаре. – Что было в нём?.. Лунный свет позволяет увидеть лицо наследного принца – оно искажено болью и утратой. – «Если когда-нибудь вернусь... прошу лишь одного – чтобы мой мальчик не стал как его отец. Жестокость... это болезнь нашей крови». Горький смешок. Небожитель уже хочет что-то сказать, но его перебивают, не давая вставить ни слова. – И я стал именно таким. Даже хуже. Она бежала не от власти. От меня. От того, кем я мог стать. Он замолкает. Не знает, какие слова еще подобрать, что сказать дальше, но, в конце концов, продолжает сдавленным голосом: – Каждый раз, когда я приказываю казнить... каждый раз, когда подписываю смертный приговор... я вижу её глаза. И знаю – она ушла бы снова. – А я остаюсь. – Почему? Когда все остальные бегут... почему ты всё ещё здесь? – в глазах принца виднеется непонимание, словно тот действительно не знает причины. – Потому что вижу не только жестокость. Но и мальчика, который до сих пор ждёт, что мама вернётся за ним. Цзюнь У перебивает его. Голос становится всё сломаннее, словно ему больно говорить: – Она была права... я становлюсь им... отцом… – Нет. Потому что ты боишься этого. А он – нет. Наследный принц вздыхает. Он хочет взять руку Се Ляня, но останавливает себя, понимая, что не может позволить себе прикосновения. Не после того, что сделал. Цзюнь У отходит, делает пару шагов назад, останавливаясь у выхода, а затем дверь закрывается. Он не пророняет ни слова, уходя вглубь подземелий, будто бы не желая продолжать разговор.