Когда цветут белые цветы

Восстание в Уюне вспыхнуло как пожар в сухой степи – сначала тихий ропот на рынках, где торговцы шепотом передавали из уст в уста о новых непосильных налогах, затем гневные сходки в цехах ремесленников, чьи мастерские закрывались одна за другой. Вскоре по пыльным дорогам потянулись толпы крестьян, сжимающих в мозолистых руках вилы и самодельные копья – их земли отбирали под поместья знати, оставляя семьи без средств к существованию. Городские стены, веками защищавшие покой Уюна, теперь увидели иное зрелище: тысячи восставших штурмовали Налоговое управление, вышвыривая на мостовые кипы пергаментов с непомерными сборами. Кроваво-красные знамёна с вышитым иероглифом «Справедливость» затрепетали над башнями, словно предвещая грядущую бурю. Улицы превратились в лабиринт баррикад из опрокинутых повозок и мешков с зерном, а в воздухе, пропитанном запахом дыма и страха, повисли крики: «Хлеба – голодным, землю – крестьянам!». Губернаторский дворец, ещё вчера сиявший позолотой, стоял с разбитыми окнами, а его хозяин бежал, бросив на столе недопитый чай и незавершённые отчёты о доходах. Все эти проблемы были подняты на военном совете, созванном Цзюнь У. Он сидел у оглавления стола, рассматривая карты, анализируя каждую точку, в которой возникло восстание. Придворные молчали, боясь сказать лишнее слово. – Мятежники укрываются в этих трёх долинах, – наследный принц проводит пальцем по долинам на карте, его голос холоден, словно лёд. – Мы создаём огненное кольцо. Окружаем периметр и поджигаем леса с подветренной стороны. К утру от мятежа останется лишь пепел. Один из присутствующих военных низко кланяется, выражая почтение подобной идее. – Гениальная тактика, Ваше Высочество! Быстро, дёшево и эффективно. Восстание будет подавлено за сутки. Се Лянь резко поднимается со своего места. Его стул с грохотом падает, это привлекает всё внимание на него. Он сжимает руки в кулаки, смотря на всех присутствующих. В его глазах нет согласия, лишь холодный гнев, который тот пытается сдержать. – Вы говорите о долинах, где живут тысячи людей! Там не только мятежники, но и женщины, дети, старики! Цзюнь У медленно поворачивается к нему. Взгляды беспристрастен, как и обычно. – Каждый, кто даёт кров предателям, сам становится предателем. Если бы они были лояльны, они бы уже выдали зачинщиков. – Это не стратегия! Это бойня! Мы можем войти с переговорщиками, изолировать… Наследный принц резко ударяет кулаком по карте, словно пытаясь заставить его замолчать. В его глазах застыла ледяная ярость, жестокость, которая была скрыта до этого. – Довольно! Каждый день промедления стоит казне тысячи! Каждый мятежник, оставшийся в живых, станет примером для других! Я не буду рисковать жизнями верных солдат ради сантиментов. – Но, Ваше Высочество, возможно, стоит рассмотреть… – начинает другой, но его быстро обрывают, заставляя замолчать. – Решение принято, – теперь он обращается к генералу. – Отдайте приказ. Окружение до заката. Огонь – с рассветом. Небожитель отступает на шаг. Лицо белее мрамора, он понимает – война началась. Он пытался отговорить, пытался переубедить, но всё тщетно. Когда прислуга расходится, они остаются наедине. Се Лянь подходит к нему, останавливаясь в паре шагах. В глазах – мольба. – Отзови приказ! Умоляю тебя! Это же чистейшее безумие! – Безумие – позволять мятежу расползаться как проказе. Ты видел отчёты? Они уже вешают наших чиновников на воротах! Небожитель вздыхает. Он хватает Цзюнь У за рукав, пытаясь его остановить от ухода и переубедить. Его глаза, как два янтаря, глядят на него, в них не виднеется ничего, кроме одного – мольбы. Он пытается уговорить, но всё тщетно, всё словно волны, которые разбиваются о камни. – Дай мне три дня! Я войду туда без оружия, только с белым флагом. Мы найдём зачинщиков и… Наследный принц резко оборачиваются. Их взгляды скрещиваются. В тёмных виднеется лишь гнев и резкость. Он хватает советника за подбородок, заставляя смотреть на собственное лицо, не опуская глаз. – И что? Предложим им чаю и пирожные? Проснись! Эти люди резали семьи верных нам офицеров! Се Лянь вырывается. Его голос срывается. Кажется, что юноша на пределе. Он обязан остановить это, обязан изменить ход событий, но с каждым разом ему казалось, что его пребывание здесь делает только хуже. – А мы что будем делать? Убивать ещё больше семей? Я видел, как ты тайком подкармливаешь бездомных детей у задних ворот дворца. Я слышал, как ты плакал над списками погибших солдат! Где тот человек сейчас?! Цзюнь У отступает. Его голос срывается до горького смеха. В его глазах не видится ни капли милосердия, лишь жестокость, замаскированная под беспристрастность. – Тот человек... тот человек понял, что доброта – роскошь для правителя. – Нет. Тот человек сильнее, чем ты думаешь. Дай ему шанс. Дай нам шанс найти другой путь. Наследный принц закрывает глаза, пытаясь успокоиться, сдержать собственный внутренний гнев, но он не мог позволить себе милости, не мог позволить себе подобного. Вместо этого из его уст вырывается следующее: – Они убьют тебя. Первого же переговорщика растерзают. – Лучше я, чем тысячи невинных. И ты знаешь это. Цзюнь У медленно отходит к столу, его пальцы сжимают край карты до побеления костяшек. Он не глядит на собеседника, лишь продолжает смотреть территории, подверженные мятежу, а затем, вздыхая, проговаривает: – Восемь лет назад... мой дядя проявил «милосердие» к мятежникам в Западных землях. Через месяц они вырезали весь гарнизон. Небожитель делает шаг вперёд. Он хочет подойти ближе, коснуться руки наследного принца, но тот не даёт ему этого сделать, останавливая. – Это другой случай! Мы можем… – Все случаи одинаковы! Доброта – это роскошь, за которую расплачиваются кровью других. Я не могу позволить себе такую роскошь, – он резко разворачивается, смотря на главного советника. В его глазах виднеется некий лихорадочный блеск. – Лучше я буду проклят в аду, чем увижу, как горят города Уюна из-за моей слабости! Цзюнь У отступает к двери, уже собираясь уйти, как вдруг его останавливают. – Приказ остаётся в силе. Огонь с рассветом, – проговаривает принц, замечая хватку на своём рукаве. Он легко вырывается, отходя к выходу, не глядя на собеседника. Лишь молча уходит, закрывая за собой двери и оставляя Се Ляня одного.

***

Рассвет в долинах Уюна начался не с пения птиц, а с треска горящего бамбука. Сначала на склонах холмов замерцали огненные точки – это солдаты поджигали пропитанные смолой ветви. Ветер, послушный воле стратегов, понёс дым вниз, в спящие деревни. Бежать было некуда. Войска плотным кольцом окружили все три долины. Когда первые жители, кашляя от дыма, попытались прорваться через заслоны, их встретили стеной щитов и холодным железом. Крики смешались с рёвом огня – мольбы о пощаде, проклятия, детский плач. К полудню небо почернело от дыма. Воздух стал густым и обжигающим, пахнущим горелым мясом и пеплом. На дорогах, ведущих из долин, образовались заторы из повозок с пожитками – ни одна не сумела уйти дальше первого военного кордона. Солдаты методично прочёсывали местность, добивая уцелевших. Ручей, протекавший через долины, приобрёл красный оттенок. К вечеру от цветущих деревень остались лишь обугленные столбы, да тлеющие головёшки. Ветер разносил по округе пепел – серый снег, падающий на поля соседних провинций. На следующий день специальные команды начали свозить трупы в общие ямы, пересыпая их известью. Никто не вёл подсчёт погибших – только оценивали объём работ. А в столице Уюна императорская канцелярия уже составляла отчёт о «успешной операции по ликвидации бандитских формирований». К вечеру всё прекратилось. Мятежники были повержены, а этот день вошёл в историю как один из самых кровавых. Се Лянь чувствовал это, знал, что происходит, но оставался в своих покоях, понимая, что иного выбора у него нет. Ночью дверь его покоев тихо растворилась, пропуская внутрь Цзюнь У. Его парадный доспехи, некогда великолепные и чистые, были испачканы кровью, перемешанной с грязью. – Ты... не спишь. – Как можно спать, когда ветер доносит запах гари, – проговаривает небожитель, сидящий у окна, не поворачиваясь. Наследный принц делает шаг вперёд, его сапоги оставляют кровавые следы на светлом полу. – Они... кричали. Даже когда огонь дошёл до них... всё ещё кричали. – И ты пришёл ко мне? За чем? Прощением? Цзюнь У внезапно опускается на колени, его тело сотрясает нервная дрожь. Он поднимает окровавленные руки, смотря перед собой. – Скажи... скажи, что я был прав. Что другого выхода не было. Любой ценой... ведь так? – Нет. Не любой, – Се Лянь даже не смотрит на него, не оборачивается. Он лишь сидит и смотрит в окно, наблюдая, как вдали утихают пожары. Наследный принц закрывает лицо руками, его плечи содрогаются. – Я чувствую их на себе. Их последние вздохи... – его голос внезапно срывается в крик. – Почему ты меня не остановил?! – Я пытался. Но ты выбрал быть правителем, а не человеком, – небожитель обнимает его, прижимая к себе, даже не брезгуя кровью, которая замарала белые одеяния. Цзюнь У цепляется за его одежду, как утопающий. Он не хочет отпускать его, словно маленький ребёнок, соскучившийся по матери. – Они называли меня мясником... ребёнок, лет семи... успел крикнуть, прежде чем… – Молчи. Не заставляй себя снова это переживать. Наследный принц вытирает лицо об его рукав, а затем прижимается лбом к плечу советника, не желая того отпускать. Сейчас он выглядит как маленький уязвимый ребёнок, лишённый защиты. – Я приказал... чтобы не хоронили. Пусть видят... пусть все видят… Се Лянь отстраняется и смотрит ему в глаза. В них юноша видит лишь пустоту и абсолютное отчаяние. Он аккуратно касается щеки собеседника, вытирая с неё практически застывшую кровь. – Теперь ты получил то, что хотел. Тишину в долинах. Но скажи... она стоит того, чтобы твои руки дрожали? Небожитель мягко отстраняется от него, словно не в силах терпеть его недавнее поведение. Он отходит, оставляя его одного сидеть на полу. В его глазах виднеется и жалость с отчаянием, и понимание того, что он не смог изменить его по-настоящему. – Нет. Я не могу... не могу принять это в тебе. Не тогда, когда знаю, что ты мог выбрать другой путь. – Другой путь? – с его стороны слышится горький тихий смех. – Тот, что привёл бы к гибели ещё большего числа людей? – Есть цена порядка, которую нельзя оправдать ничем. И ты её перешёл. Цзюнь У медленно поднимается с пола. Его лицо искажено гневом и болью одновременно, будто в нём спорят два чувства: одно – яростное и неугомонное, а другое – угнетающее и убивающее изнутри одновременно. – Ты всё это время... ты хотел переделать меня? Создать себе удобную версию правителя? – голос срывается на крик. – Я не игрушка для твоих нравоучений! – Я хотел видеть в тебе человека. А ты сегодня выбрал быть только орудием. Цзюнь У замирает. Его лицо искажается в гневе, наполненном отчаянием. Он берёт ближайшую вазу, кидая её об стену. – Хватит! Решай сейчас — прими меня таким, какой я есть! Со всей моей жестокостью, с моими решениями, с кровью на руках! Или... или убирайся с моих глаз. – Ты не оставляешь мне выбора, – слышится усталый голос со стороны Се Ляня. – Отныне ты не покинешь свои покои без моего разрешения, – с этими словами он поворачивается к двери, собираясь уходить. – Охрана будет удвоена. Для твоей же... безопасности. Он выходит, хлопнув дверью. Се Лянь остаётся один, слушая, как снаружи замирают новые шаги стражников. Спустя час дверь открывается без стука. Небожитель не оборачивается, он знает, что это вновь пришёл Мэй Няньцин, держа в руках кружку с целебным отваром. Он поставил её на прикроватный столик, а затем сделал несколько шагов по комнате в задумчивости, остановившись у окна. – Кажется, вы только что получили повышение. От советника до... заложника, – он осматривает комнату, а затем тихим голосом проговаривает. – Поздравляю. – Он решил, что я слишком опасен для свободного перемещения. – Восемь стражников. Все из личной гвардии Его Высочества, – советник поворачивается, смотря прямо на него. В его глазах зародился неподдельный интерес. – Интересно, он защищает мир от вас... или себя от вашего влияния? – Он боится, что я уйду. – Нет. Он боится, что вы останетесь, но перестанете смотреть на него с обожанием. Разочарование для него страшнее побега. – Я не могу больше... Я пытался… Мэй Няньцин резко обрывает его, подходя ближе. Теперь они смотрят друг на друга. – Перестаньте. Вы думали, что сможете перевоспитать тигра, не будучи укушенным? Он родился и вырос в крови. Вы стали первой его мягкостью – и его самой большой уязвимостью. Снаружи слышатся речи стражников. Советник понижает голос, чтобы их точно не заподозрили. – Теперь слушайте внимательно. Я могу устроить ваш побег. Сегодня ночью. Се Лянь широко раскрывает глаза. Побег? Зачем? Как? – первые вопросы, которые появляются в его сознании. Он не знает, что ответить. С одной стороны, это манит, а с другой… – Зачем вам это? – Потому что Уюну нужен правитель, а не одержимый любовью безумец. Пока вы здесь, он будет только хуже. Се Лянь смотрит на дверь, за которой слышны шаги стражи. – Если я уйду... что он сделает? Мэй Няньцин пожимает плечами. – Сожжёт половину империи в поисках. Но, по крайней мере, это будет ясная, честная жестокость. А не... это. – Нет. Я остаюсь. Вздох. Советник вновь делает несколько шагов по комнате, останавливаясь у двери, когда голоса стражников становятся ближе. – Сентиментальность. Самая опасная болезнь из всех, – остановившись у выхода, он резко оборачивается, смотря прямо на заключенного. – Предложение остаётся в силе. Когда надоест быть заложником собственного милосердия... вы знаете, где найти меня, – с этими словами он уходит, закрывая за собой дверь. Глубокой ночью небожителю не спится. Юноша стоит у окна, наблюдая за луной. Внезапно он поворачивается и тихо подходит к двери. – Попросите господина Мэя прийти. Скажите... что я готов обсудить налоговые реформы, – проговаривает он стражнику тихим голосом. Через полчаса Мэй Няньцин входит с папкой документов, для видимости. – Итак, вы наконец проявили интерес к усовершенствованию системы сборов? – громко начинает советник, чтобы убедить стражу в теме их разговора, а затем шёпотом продолжает, – Вы решились? – Мне нужны гарантии, что никто не пострадает. Ни стражники, ни слуги, – тихо произносит небожитель, разворачивая карту. Советник кивает. Он показывает на карту, а затем произносит: – Старая система вентиляции под банными покоями. Выводит за стену. – он посмотрел на него пристально, будто с предупреждением. – Последний шанс передумать. – Он сегодня казнил трёх крестьян за «непочтительный взгляд». Больше я не могу наблюдать, как он уничтожает в себе всё человеческое. Мэй Няньцин вновь кивает, соглашаясь с ним, а затем продолжает тем же тихим голосом, чтобы стража их не услышала: – Полная луна скроется за облаками в четвёртом часу. У вас будет два часа, чтобы добраться до рыбацкой лодки в восточной бухте. – А вы? Он будет подозревать вас… – Обо мне не беспокойтесь, – проговаривает он, толкая Се Ляня в потайной ход. – Бегите и не оглядывайтесь. Воздух в потайном ходе был спёртым и влажным, пахнущим столетиями пыли, сыростью камня и едва уловимым ароматом ладана – будто когда-то давно здесь проносили священные реликвии. Стены, сложенные из грубого тёмного камня, были холодными на ощупь и покрытыми скользким мхом, пробивавшимся сквозь трещины. Ширина прохода не позволяла идти, не согнувшись, – даже Се Ляню, невысокому и стройному, приходилось двигаться, пригнув голову. Под ногами хрустел мелкий щебень, а кое-где стояли лужицы мутной воды, отражавшие мерцающий свет его бледной божественной ауры. С потолка свисали толстые паутины, похожие на седые вуали, а в глубине слышалось тихое шуршание – возможно, крысы или что-то иное, прижившееся в этой древней темноте. Время от времени на стенах встречались выцветшие фрески – потускневшие изображения драконов и фениксов, символов давно забытой династии. В одном месте каменная кладка была испещрена царапинами — чья-то отчаянная попытка вести счёт дням. Где-то вдали слышалось эхо капель, падающих в воду, – ритмичное и меланхоличное, словно само время отсчитывало последние мгновения свободы. Тоннель изгибался змеёй, уводя всё глубже под дворец. Воздух становился ещё гуще, и Се Лянь чувствовал, как тяжесть камней давит не только на тело, но и на душу. Каждый шаг вперёд был шагом прочь от того, что успело стать домом. – Всего несколько шагов… – говорит он, продвигаясь в темноте, а затем внезапно останавливается. – Нет… В конце тоннеля стоит Цзюнь У в окружении стражников с факелами. – Я ждал тебя здесь три часа. Мне передали твой план побега ещё на рассвете. Небожитель замер. Кто передал? Мэй Няньцин? Но он не мог. Тогда остаётся лишь кто-то из стражи. – Всё это... ловушка? – Проверка. Которая показала, что ты готов бросить меня при первой же возможности. Стража подходит всё ближе и ближе, уже собираясь схватить беглеца, но наследный принц останавливает их жестом руки. – Я предлагал тебе весь мир! А ты... ты выбрал бегство! – Я выбирал человека, а не тюремщика! – срывает голос Се Лянь. Их глаза скрещиваются, и внезапно Цзюнь У хватает его за шею, прижимая к стене. – Ты никогда не поймёшь... Каждую ночь я просыпаюсь от кошмаров о твоём побеге... И сегодня... сегодня ты сделал этот кошмар явью. – Тогда убей меня... Лучше смерть, чем вечная тюрьма… Наследный принц резко отпускает его. В глазах странное спокойствие. – Удвоить караул. Посадить на цепь. Если не можешь быть со мной по любви... будешь по принуждению. – Ты действительно стал монстром… – Нет. Я просто научился любить так, как умею, – отвечает Цзюнь У, уже уходя. Стража схватила Се Ляня сразу же после ухода наследного принца. Его доставили в камеру, находившуюся в самой глубине дворцовых темниц, куда не проникал ни один луч солнца. Воздух здесь был спёртым и ледяным, пахнущим влажным камнем, прелыми соломенными подстилками и чем-то ещё – сладковатым и тошнотворным запахом. Стены, сложенные из грубого, почерневшего от времени гранита, были покрыты инеем, сверкавшим в свете единственного факела за решёткой. Потолок терялся в тенях, с него свисали длинные ледяные сталактиты, похожие на застывшие слёзы самого подземелья. В углу ржавела массивная цепь, прикованная к стене – её второе звено было прикреплено к железному ошейнику на шее небожителя. Вода сочилась по стенам, образуя на полу зловонные лужицы. Где-то вдали слышалось монотонное капанье – каждый удар капли о камень отдавался эхом, словно отсчитывая последние мгновения жизни. Из щелей между камнями выползали бледные, слепые насекомые, шурша своими хитиновыми панцирями по мокрому камню. И именно в таких условиях сейчас находился Се Лянь, окружённый лишь собственным одиночеством и отчаянием.