Бескрайняя звездная ночь

***

Марио проснулся в десять утра. Его разбудил не привычный гул тревожных мыслей, а настойчивое, забытое ощущение — голод. Он лежал и не верил себе. Это простое, физическое чувство не посещало его много месяцев, вытесненное всепоглощающей душевной болью. Но в доме, некогда наполненном жизнью, царила пустота. Абсолютная. После трагедии все домашние служащие были распущены по вынужденному отпуску. Прошло слишком много времени — они наверняка уже нашли себе новые места. Разве что… Пальцы сами набрали знакомый номер. Всего три секунды — и в трубке послышался добрый, певучий голос, в котором тут же смешались радость и тревога: — О, Марио! Родной мой! Как же я рада тебя слышать! Боже правый, сколько времени прошло… Это была тётушка Агата. Няня его мальчиков. А ещё — тот самый ангел-хранитель, что по собственной воле, никогда не требуя лишней платы, готовила на всю семью, наполняя дом ароматами свежей выпечки и уютом. — Тётушка Агата, я… я хочу есть, — проговорил он, и ему стало неловко от этой детской, беспомощной фразы. Но другого выхода не было. И дело было не только в еде. Дом был пыльным склепом, вещи ждали стирки, а он попросту не знал, кому звонить. Все эти бытовые заботы всегда лежали на жене… а он — он зарабатывал деньги, чтобы всё это стало возможным, никогда не вникая в механизм простой, обыденной жизни. Агату же он знал. Очень давно. Очень. — И… тут ещё нужно убрать, и постирать, — выдавил он, продолжая смущаться. Но в глубине души, под слоем неловкости, пульсировала странная, тихая радость. Он только что сделал маленький, но такой важный шажок. Не к выживанию, а обратно — к жизни. Через час дом наполнился деловым, но ненавязчивым гулом . Команда клинингового сервиса быстро и эффективно привела в порядок комнаты, а одна из сотрудниц увезла в профессиональную прачечную внушительную гору белья. Агата тем временем привезла целую сумку продуктов и вручила Марио дымящуюся пиццу «Маргариту» — с томатным соусом, тянущимся сыром моцарелла и душистым базиликом. Он ел, почти не разжевывая, запивая обжигающим эспрессо, и казалось, тело вспоминало забытые ощущения сытости и тепла. Агата с мягкой улыбкой подошла, ласково проведя рукой по его спутанным волосам. — Может, ещё парикмахера вызвать, а? Он лишь благодарно кивнул, не в силах вымолвить слова. Пока он ел, тетушка Агата наполняла дом жизнью и запахами. Она наготовила еды: нежное куриное рагу с розмарином, пасту с соусом из вяленых томатов и оливок, лёгкий салат с рукколой и пармезаном. Всё это она разложила по прозрачным контейнерам, аккуратно подписав каждый перманентным маркером: «Курочка с розмарином», «Паста», «Салатик», и сложила в большой, до блеска вымытый холодильник. — Марио, я послезавтра выхожу к тебе на работу. И не спорь, — сказала она твёрдо, вытирая руки. — Кстати, Франческо, наш садовник, тоже ждал тебя. Двор тоже нуждается в ласке и заботе. Я сама ему позвоню. Но тут она замолчала. Марио сидел, отодвинув тарелку, и смотрел в стол. А по его щекам текли тихие, но обжигающе горячие слёзы. Не говоря ни слова, Агата подошла и обняла его, прижав его голову к своей мягкой, пахнущей уютом груди. — Держись, милый, держись, — прошептала она. От неё пахло теплом, свежей выпечкой и той безусловной, материнской любовью, которая одна только и могла исцелить такую рану. Потом Агата ушла. Точнее, уехала — несмотря на возраст, она лихо управляла своим маленьким автомобилем, оставив за собой не только чистоту, но и ощущение надёжного тыла. Через полчаса после её ухода приехал стилист-универсал, Лео. С ним Марио работал много лет, ценив за то, что тот делал всё разом: стрижку, чистку лица, уход и бесшумный, почти медитативный маникюр. Процедуры прошли в привычной, деловой тишине. Когда Лео уехал, Марио подошёл к зеркалу в прихожей — и внутренне содрогнулся. Несмотря на все старания мастера — безупречную стрижку, гладкую кожу после пилинга и маски, огромные патчи, скрывшие следы бессонницы, — из зеркала на него смотрел незнакомец. Измождённый, осунувшийся мужчина с глазами-пропастями, в глубине которых всё ещё тлели боль и испуг. Все эти недели он почти не видел своего отражения, и теперь оно предстало перед ним во всей жестокой откровенности. Это был не он. Это была тень, в которую он превратился по собственной воле, позволив горю съесть себя изнутри. Его созерцание прервал настойчивый телефонный звонок. Фабио. — Марио! Я рад! Я рад, что ты ответил! — в трубке послышался искренний, полный надежды голос. — Я заеду вечером с графиком? Нам нужно обсудить… — Нет! — голос Марио сорвался, став выше и острее. — Не нужно! Я ещё не готов! Не готов! Он отчаянно пытался сдержать новый поток слёз, подступавший к горлу. Говорить о работе, о будущем, о том мире, который он когда-то знал, — это было невыносимо. — Хорошо! Хорошо! — поспешно согласился Фабио, всем сердцем понимая его. — Я позвоню. Марио нажал на отбой, даже не дав другу договорить. И потому Фабио произнёс следующие слова уже в звенящую тишину пустой трубки: — …Но я рад уже тому, что ты взял её. Для меня это такое счастье… Фабио опустил телефон и задумался. Он представил лицо друга — то самое, которое видел в больнице, — и сжался от бессилия. Он знал, что не смог бы вынести и десятой доли той боли, что обрушилась на Марио.

***

После всех процедур, сытного обеда, сидя в глубоком кресле в сияющем чистотой доме и в свежей, мягкой одежде, он прислушался к себе. И сквозь привычную, оглушающую тишину внутри вдруг различил едва уловимые, почти микроскопические нотки зарождающейся музыки. Музыки тихой радости. Перед его внутренним взором всплыла картина прошлой ночи: тёплый плед, бездонное небо, усыпанное алмазной пылью, и то глубокое, целительное умиротворение, что исходило от Габриэля. Оно было таким же тёплым и реальным, как чашка чая в его руках тогда. Марио отдавал себе отчёт. Его резкий, почти немыслимый переход — от готовности шагнуть в небытие к желанию остаться в этом мире, полном боли и памяти, — произошёл не сам по себе. Его совершила та самая яркая звезда — Сириус. А точнее, тот, кто рассказывал о ней с таким благоговением, в чьих глазах она отражалась, как живая. Он немного подумал, посмотрел на часы, взял телефон и, сделав глубокий вдох, набрал номер.

***

Габриэль лежал на диване, утонув в чтении книги, когда в тишине его квартиры зазвонил телефон. Аппарат стоял на зарядке у дальней стены, и пока Габриэль нехотя шлёпал босиком по прохладному полу, в его голове проносились догадки: «Странно… Кто бы это мог быть?» Сегодня у него был выходной. Он работал гидом-переводчиком в планетарии «Stellarium», и его главной задачей было превращать сложную науку в поэзию для иностранных туристов. Он проводил экскурсии на английском и французском, рассказывая не о сухих астрономических фактах, а о древних мифах, спрятанных в узорах созвездий, и о том, как в них отразились человеческие страхи и надежды. Как самого молодого сотрудника, его часто ставили на замену, и сейчас он с ужасом думал, что его вызывают на работу. Ему так не хотелось никуда ехать. Книгу он начал читать именно чтобы переключиться, отвлечься от навязчивых мыслей. А мысли были все об одном — о Марио. Конечно, в ночном свете Марио не разглядел, насколько тот был бледен и какую бездну боли таили тёмные круги под его глазами. Но то, что с мужчиной случилось что-то страшное, Габриэль почувствовал каким-то внутренним камертоном, объяснить который себе пока не мог. И Марио ему… понравился. В нём было что-то, что заставляло сердце биться чаще — и тогда, ночью, и сейчас, при одном воспоминании. Габриэль пока не понимал, хорошо это или плохо. Наконец, он добрался до телефона, поднял трубку и собранно произнёс: — Алло! Я вас слушаю. В ответ послышалось лишь неуверенное дыхание, а затем голос на том конце прокашлялся, словно сбрасывая груз, и произнёс: — Габриэль, привет… Это Марио. Сердце Габриэля отозвалось на этот голос страстным, радостным трепетом. Он весь просиял, и счастливая улыбка сама собой растянула его губы. — О, Марио! — воскликнул он, и в его голосе звенел неподдельный восторг. — Как же я рад тебя слышать! Как ты? — Габриэль… послушай… я… — голос Марио срывался, слова не шли, застревая комом в горле. Ему было до жути непривычно и неловко приглашать парня на свидание… ну или что это было. Одно дело — позвонить Фабио и бросить: «Эй, идём поедим пиццу!», и совсем другое — звонить человеку, который, по сути, был незнакомцем, но чьё присутствие перевернуло всё вверх дном. Отступать было некуда. Марио с отчаянием ущипнул себя за мочку уха и выпалил одним духом: — Габриэль, пойдём поедим пиццу и выпьем по стаканчику пива. Он тут же зажмурился, внутренне сжавшись в ожидании вежливого или растерянного отказа. — О! Конечно! Идём! Я согласен! — ответ Габриэля прозвучал почти мгновенно, без тени сомнения. И тогда, словно не в силах удержать переполнявшие его чувства, он добавил тише и застенчивее: — Я… я думал о тебе, Марио. Через час они сидели в уютной, шумной пиццерии, где воздух был густым от аромата свежего теста, печеных томатов и моцареллы. Марио, откинувшись на спинку стула, с тихим изумлением наблюдал, как Габриэль с неподдельным, почти детским восторгом откусывал хрустящую корочку, запивал пивом и сиял, и как его ресницы трепетали при каждом встречном взгляде. Габриэль же, поймав этот внимательный, тёплый взгляд, смущался и краснел. Глубоко в сердце он лелеял надежду на взаимность. Его не мог не радовать и сам вид Марио — безупречный кардиган цвета горького шоколада, тёмные джинсы и лёгкий вишнёвый шарф, повязанный с небрежной элегантностью. Это зрелище вызывало у него чистое эстетическое удовольствие. Но теперь, при дневном свете, он видел и другое: за улыбкой и спокойствием Марио таилась тень глубокой, выношенной печали. Подобрав момент, когда между ними повисла комфортная пауза, Габриэль мягко спросил: — Марио, у тебя что-то случилось в жизни? Марио на мгновение замер, отгородившись. Но потом, сделав глубокий вдох, начал говорить. Он рассказал всё — от оглушительного скрежета металла в дождливую ночь до пустоты, что поселилась в его большом, чистом доме. Габриэль слушал, не перебивая, и его зелёные глаза постепенно наполнялись слезами искреннего участия. В порыве внезапной нежности он осторожно накрыл своей ладонью руку Марио и стал мягко её поглаживать, поддерживая его, когда тот замолкал, чтобы сдержать подступивший ком. Позже он и вовсе пересел рядом. Его рука легла на спину Марио, и эти простые, тёплые прикосновения рождали у того новое, забытое чувство — чувство настоящей заботы и поддержки. Никто — даже Фабио — не решался так прикоснуться к нему, не боясь разрушить хрупкую оболочку знаменитости. Габриэль же утешал просто Марио. Просто человека. И это приносило невероятное облегчение. С каждым словом, с каждым выдохом острая боль словно притуплялась, будто опытные пальцы мастера осторожно извлекали из его души занозы, отравлявшие его все это время. Марио не сказал ему о том, что привело его на смотровую площадку в ту ночь. Он решил, что эта правда останется только с ним. Но другой правдой он был готов поделиться уже сейчас. «Понимаешь, я… я очень боюсь идти на кладбище, — голос Марио сорвался, став беззащитным и тихим. — Я не верю, что они там. И если я увижу их могилы… я даже не знаю, что со мной случится. Я просто… трус». Он уронил голову в ладони, и его плечи ссутулились под тяжестью стыда и отчаяния. Габриэль не стал ничего говорить. Он молча, осторожно потерев пальцы друг о друга, будто согревая их для прикосновения, запустил руку в его волнистые, густые волосы. Его движения были медленными, успокаивающими, как ритм прибоя. «Марио… а их там и нет, — начал Габриэль так же тихо, но, увидев, как тот вздрагивает, тут же поспешил объяснить. — О, прости, прости! Я не в буквальном смысле. Ты знаешь, я хожу на могилы своих родителей. Раз в год, в день их ухода. Но для меня это… ритуал. Я мою памятник, убираюсь. Но делаю я это больше для себя. Как тебе сказать…» Он сделал паузу, подбирая слова, которые были не верой, а чувством. «Я верю, что душа, оставив тело, не остаётся в земле. Через несколько дней она взлетает к самой яркой звезде — в свой настоящий дом, где наполняется божественным светом и… новой программой. Она берёт с собой весь опыт, всю любовь, что получила здесь. А потом… а потом она выбирает новых земных родителей и возвращается в мир. Так круг и начинается снова. Они не под камнем, Марио. Они — в свете. И ты не трус. Ты просто не готов прикоснуться к камню, когда знаешь, что твои звёзды — на небе». «Правда?» — Марио поднял на Габриэля глаза, полные слёз, но теперь в их глубине, сквозь пелену отчаяния, заплескалось новое чувство. Тяжёлый, давящий страх отступил, уступив место хрупкой, но настоящей надежде. Что, если его жена и дети и впрямь не под холодным камнем? Что, если они уже вернулись — в лучике солнца, в смехе незнакомого ребёнка, в дуновении ветра? Что, если они уже снова здесь, в этом мире, в новом обличье? «Правда, — твёрдо, без тени сомнения, кивнул Габриэль. — Хочешь, сходим туда вместе?» Он смотрел на Марио не только решительно, но и с безоговорочной поддержкой. В его взгляде читалась готовность разделить с ним всё — и тягостную тишину кладбища, и первый шаг к прощению себя, и боль, и облегчение. Это был взгляд, который становился якорем в бушующем море его чувств. Марио на мгновение задумался, ища в себе отголоски прежнего ужаса, но нашёл лишь тишину и усталость от борьбы с самим собой. — Да, — тихо, но чётко согласился он. — Сходим. Вместе.