Бескрайняя звездная ночь

***

Они стояли у семейного участка в тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы вековых кипарисов. Место было ухоженным и красивым — Фабио постарался на славу. На мраморной плите его жены лежал пышный букет её любимых белых калл, их строгая элегантность словно хранила память о ней. Рядом, у двух светлых камней сыновей, стояли небольшие бронзовые фигурки: один держал в ручках кораблик, у ног другого приютился щенок. Это было тонко и достойно, и от этого сердце сжималось ещё сильнее. Марио с тёплой благодарностью подумал о Фабио, и ему стало стыдно за своё недавнее раздражение. Друг делал для него так много, в то время как он сам, Марио, после аварии будто утратил способность быть взрослым, и отвечать за что-либо. Рука Габриэля была в его руке — тёплая, живая и твёрдая. Он чувствовал её лёгкое, поддерживающее нажатие каждый раз, когда тело Марио непроизвольно сжималось, готовое согнуться от боли. Марио смотрел на камни, вслушиваясь в тишину внутри себя. И он не чувствовал — не чувствовал пустоты или присутствия под холодным мрамором. Вместо этого в нём разливалось странное, новое чувство — покой. Он всё больше верил словам Габриэля о звёздном доме душ, и эта вера приносила невероятное облегчение. Страх, мучивший его все эти месяцы, отступил, уступив место светлой, почти невесомой грусти. Он смог даже улыбнуться, ласково проведя ладонью по гладкой, прохладной поверхности памятника. Габриэль видел, как тень страдания на лице Марио медленно растворяется, сменяясь выражением светлого принятия. И он тоже тихо улыбнулся в ответ. Самое главное было сделано — Марио больше не будет бояться этого места.

***

После тишины кладбища они оказались в маленьком, уютном кафе, затерянном в одной из солнечных неаполитанских улочек. Воздух был густым и тёплым, пахнущий свежесваренным эспрессо, чесноком и оливковым маслом. Они заказали пасту — «Лингвини алли Вонголе», с мелкими ракушками, раскрывшимися в белом вине с чесноком и петрушкой. Ели молча, но это молчание было уже другим — лёгким, общим, наполненным вкусом еды и невысказанным пониманием. Когда чашки с кофе опустели, Габриэль посмотрел на Марио с лёгкой тревогой. — Мне нужно на работу, — сказал он с сожалением. — Сегодня экскурсия для французских гостей, я не могу отказаться… — Он замолчал, понимая, что оставлять Марио одного сейчас — всё равно что бросить его на полпути. И тогда родилось неожиданное предложение, вырвавшееся само собой: — Марио, хочешь пойти со мной? Правда, я буду говорить на французском, но потом, после окончания, я проведу тебя ещё раз и всё расскажу заново. Марио обрадовался, и его лицо озарила тёплая, открытая улыбка. — Конечно, хочу! И можешь не переживать, — он сделал лёгкую паузу, подбирая слова. — Я хорошо знаю и понимаю французский. Мне… приходилось его изучать. Он поймал себя на том, что едва не сорвался, едва не сказал: «Мне приходилось давать интервью на нём» или «Мне приходилось работать в Париже». Он всё ещё инстинктивно прятал своё прошлое, свою известность. Он не понимал, зачем, — возможно, боялся, что слава внесёт в их хрупкое общение ненужный диссонанс, создаст дистанцию. А ему так хотелось оставаться для этого мальчика просто Марио. Обычным человеком, у которого болит душа. — В общем, не переживай, — мягко закончил он, — я всё пойму. Они вошли в прохладный, затемнённый зал планетария, и Марио на мгновение перехватило дыхание. Над головой, под огромным куполом, раскинулось идеальное, бездонное ночное небо. Тысячи мерцающих точек создавали иллюзию бесконечности, и в этой тишине, нарушаемой лишь мягким гулом системы, пахло звёздной пылью и тайной. И вот началось волшебство. Габриэль вышел под сферу звёзд, и с ним произошла метаморфоза. Его обычная, чуть суетливая непосредственность куда-то испарилась. Он выпрямился, его голос, всегда такой тёплый и мягкий, приобрёл уверенные, бархатные нотки. Он говорил на французском, и хотя Марио понимал каждое слово, он почти не вслушивался в смысл. Он был заворожён самим зрелищем. Это был не заученный монолог гида, а страстный, поэтичный рассказ путешественника, возвратившегося из далёких галактик. Луч лазера, послушный движению его руки, вырисовывал в воздухе и на куполе причудливые фигуры, соединяя звёзды в созвездия. «…И вот, если мы мысленно проведём линию через эти три яркие звезды Пояса Ориона… — голос Габриэля звенел, словно колокольчик, притягивая всеобщее внимание, — …она укажет нам на него. Сириус. Самая яркая звезда на нашем небе. Для древних египтян его восход был священным знаком, предвещавшим разлив Нила и начало нового цикла жизни. Он — солнце среди ночных огней, маяк, горящий для всех заблудившихся». Марио слушал, и в его груди распускалось тёплое, новое чувство — гордость. Он смотрел на этого юношу, который с такой лёгкостью и величием повелевал целыми вселенными, и не мог отвести взгляд. В его жестах, в его сияющем взгляде была магия. И в этот момент Марио поймал себя на мысли, что смотрит не на гида, а на настоящего волшебника. И он чувствовал тихую, почти завистливую радость за тех французских туристов, которые в этот миг видели звёзды такими, какими их видел Габриэль — не холодными скоплениями газа, а живыми историями, написанными огнём на бархате вечности. Когда луч лазера коснулся Туманности Ориона, окрасив её в фантастические сиреневые и изумрудные тона, Марио понял, что никогда ещё не видел ничего прекраснее. Они шли по вечернему Неаполю, утопая в мягком свете фонарей, что зажигались на узких улочках. Воздух был тёплым и густым, пахнущим морем, жасмином с крошечных балконов и далёкой, манящей жареной пиццей. Они вышли к набережной, где тёмные воды залива отражали огни города и первые, самые смелые звёзды. Марио шёл и глубоко дышал, и казалось, этот воздух пьянил его не кислородом, а самим счастьем. Счастьем от того, что этот юноша за такое невероятно короткое время вернул ему вкус к жизни. Пока не к работе — эта мысль всё ещё пугала, — а к чему-то более важному: к отдыху, к существованию. Раньше его жизнь была размеренным бегом по рельсам: деньги, съёмки, деньги. На простое человеческое «ничегонеделание» не оставалось ни времени, ни сил. И только сейчас, глядя на огни, отражающиеся в тёмной воде, он понимал, как это прекрасно — ни о чём не думать и просто дышать. Дышать жизнью и новыми впечатлениями. Дойдя до дома Габриэля, они остановились в полутени старого здания. Марио смотрел в его изумрудные глаза, в которых, казалось, застыли все звёзды, что он только что показывал. И, поддавшись внезапному, властному порыву, он взял руки Габриэля в свои и прижал их к своему сердцу, под которым билась новая, воскресшая жизнь. — Ты… ты моя путеводная звезда, — прошептал он, и в голосе его звучало благоговение. — Ты — мой яркий свет, что вывел меня из лабиринта тьмы. Спасибо тебе! Спасибо! И тогда, повинуясь неведомому доселе чувству — смеси безмерной благодарности, нежности и зарождающегося чего-то большего, — Марио поднёс руку Габриэля к своим губам и с бесконечной, почти молитвенной нежностью поцеловал каждый его палец, смывая своим дыханием всю боль, что так долго копилась в его душе. Но когда дверь закрылась, унося с собой сияющий образ Габриэля, на Марио обрушилась оглушительная тишина. И вместе с ней — ступор. Он стоял на пустой улице, и его сознание отчаянно пыталось осмыслить то, что только что произошло. Что он сделал? Поцелуй руки был порывом благодарности, да. Но та волна горячего, плотного желания, что накатила следом… Ему хотелось не просто держать его руку, а притянуть всё это хрупкое, солнечное существо к себе и почувствовать его губы своими. Эта мысль была настолько чужой, настолько выходящей за все рамки его прежней жизни, что его внутренний мир перевернулся с ног на голову. Он пришёл домой, в свою безупречно чистую, безмолвную клетку, и его тело, вопреки воле разума, вспоминало. Память о зелени его глаз и нежной хрупкости его пальцев отзывалась внизу живота острыми, колющими иголочками возбуждения. Марио испугался. Он отчаянно сопротивлялся, пытаясь отогнать эти образы. Но плоть была слаба и умоляла о пощаде. В конце концов, ему не оставалось ничего иного, кроме как помочь себе рукой, чтобы снять это томительное, будоражащее всё его существо напряжение, рождённое воспоминанием о другом мужчине. А потом, впервые за долгие-долгие месяцы, он заснул не от изнеможения, а счастливый и умиротворённый, с лёгкой улыбкой на губах.

***

Утром Марио проснулся с непривычным чувством — с легковесной, почти воздушной душой. И первое, что он осознал — это тихая, тёплая волна, накатившая из глубины: он соскучился по Фабио. Он набрал номер друга, и в его голосе, впервые за многие месяцы, снова зазвучали знакомые, почти забытые нотки беззаботности. — Фабио! Давай поедим пиццы и выпьем пиво! Он произнёс это так легко, что на том конце провода на секунду воцарилась тишина, а потом голос Фабио просиял с такой силой, что это сияние, казалось, передалось через электронные сигналы: — Конечно! Я скоро буду! Марио даже не успел ничего ответить, но он знал — друг уже мчится к нему с двумя дымящимися коробками их заветной пиццы «с курицей и ананасами» и с двумя баночками ледяного пива. Фабио не был ценителем алкоголя, но свою баночку он выпивал всегда, до дна, как ритуал мужской дружбы. С наслаждением приняв душ, Марио подошёл к зеркалу и с изумлением отметил, что тени под его глазами, эти верные спутники бессонных ночей, стали светлее, будто отступив вместе с болью. Их с Фабио пикники были традицией. В холода они расстилали плед прямо на полу в гостиной, а в тёплые дни — на большом крыльце, выходившем в сад. Воспоминания нахлынули яркой, но уже не режущей картинкой: как его сыновья с визгом носились вокруг, запихивая в рот куски пиццы и прочие вкусности, что жена с улыбкой выставляла для них на общее покрывало. И сейчас эти воспоминания не принесли с собой острой боли. Они принесли тихую, светлую грусть-благодарность и сожаление о том, что такое простое, совершенное счастье когда-то было в его жизни. А потом его сердце, уже наученное новой вере, мягко подсказало: его цветы, его мальчики, наверняка уже расцветают где-то в другом месте, под другим солнцем. И в этой мысли была не пустота, а странное, умиротворяющее утешение. День был по-настоящему тёплым, и когда Фабио приехал, они, не сговариваясь, крепко обнялись — это объятие было красноречивее любых слов — и направились на крыльцо. Теперь Марио приходилось делать всё самому, но благодаря тётушке Агате в холодильнике царил образцовый порядок: всё было нарезано, приготовлено и аккуратно разложено по прозрачным контейнерам, как готовая палитра художника. Фабио отказался от лишнего, и вскоре они устроились на больших мягких пуфах, с наслаждением глядя друг на друга — они и впрямь сильно соскучились. Они дружили с самой школы. Фабио был счастливо женат, но они с женой, Агнес, пока не могли завести детей, хотя всё ещё не теряли надежды. Как и Марио, Фабио стукнуло сорок. Агнес была чуть моложе, и когда они приезжали в гости, её не могли оторвать от детей. Марко и Андреа не слазили с её рук. Она с лёгкостью погружалась в их мир: часами строила башни из конструктора, мастерила бумажные кораблики, которые мальчишки с визгом запускали в огромном бассейне. Тот самый бассейн, что сейчас стоял неподвижный и молчаливый, укрытый тяжёлым брезентовым полотном. И снова воспоминания не принесли с собой острой боли, лишь вызвали тихую, задумчивую улыбку. А следом за ней сознание Марио мягко унесло к другому образу — к волнистым песочным волосам и изумрудным глазам Габриэля. Фабио, как старый друг, тут же уловил эту загадочную улыбку и отсутствующий, тёплый взгляд. — Марио, — мягко, но настойчиво начал он. — Что с тобой случилось? Ты… влюбился? И не отворачивайся. От меня ничего не скрыть, я знаю тебя слишком давно. — Нет, я не влюбился, — слишком быстро ответил Марио, чувствуя, как по щекам разливается краска. — Но… кое-что в моей жизни произошло. Он не хотел рассказывать Фабио о Габриэле. Его друг был человеком традиционных взглядов, и Марио боялся, что тот не поймёт. Не поймёт, что такое резкое, светлое преображение в нём вызвал… мужчина. Слишком хрупким и новым было это чувство, чтобы подвергать его испытанию непониманием самого близкого человека. Он не был готов отстаивать его. Ещё не был готов. — Прости, давай не будем пока об этом, — тихо, но твёрдо произнёс Марио, касаясь плеча друга. — Просто прими как факт, что мне стало легче. Фабио молча кивнул. В этом кивке было больше, чем просто согласие — было доверие и понимание, что некоторые раны ещё слишком свежи, чтобы выносить их на свет. Чтобы разрядить обстановку, он перевёл разговор на дела, начав рассказывать новости из того мира, который когда-то был для Марио всем. Но Марио слушал лишь вполуха. Слова о контрактах, показах мод и влиятельных клиентах казались ему теперь эхом из другой, далёкой галактики. Его мысли упорно уносились вверх, к звёздам. Он представлял, как сидел бы сейчас на прохладном парапете смотровой площадки, прижавшись плечом к Габриэлю, слушая его тёплый голос, пьющий из одного стаканчика терпкий травяной чай и растворяющийся в бескрайних легендах о небесных светилах. — Марио! Ты меня слушаешь? — голос Фабио вернул его к реальности. — О! Прости, я немного задумался, — смущённо улыбнулся Марио, протягивая другу свежий кусок пиццы. — Конечно, я слушаю тебя. — Так вот, я говорю о том, что тебя ждут в Милане. Они не хотят другого фотографа. Тебе нужно принять решение, или они вынуждены будут заключить договор с кем-то другим. Но они будут обижены, и тогда поползут слухи, что… — Дай мне ещё немного времени, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, перебил его Марио. — Пусть подождут ещё. А если нет… то пускай так и будет. Я пока не могу… — он сделал паузу, подбирая нужное слово, — …не могу снимать красоту. Во мне ещё нет для неё места. Его взгляд снова ушёл куда-то вдаль, за горизонт, где его ждало другое, настоящее небо и тот, кто научил его снова дышать.

***

— Габриэль, — начал директор планетария, заглянув к нему в кабинет. — Мне нужна твоя помощь. Небольшая командировка. На остров Прочида. Габриэль поднял глаза от звёздных карт, на его лице застыло вопрошающее выражение. — Там отдыхает и работает сеньор Лоренцо Валли, — продолжил директор, называя имя известного в узких кругах астрофизика, автора фундаментальных научных трудов по звёздной динамике. — Ему требуется ассистент с блестящим знанием материала для подготовки новой работы. И не смотри на меня так! — директор махнул рукой. — Ты молодой, не обременённый семьёй. И отдохнёшь, и поработаешь. Всё за счёт сеньора Валли. Он ободряюще похлопал Габриэля по плечу. — Ну-ну, не унывай. Это всего на пару недель. Выезжать нужно завтра. Сердце Габриэля провалилось, словно в чёрную дыру. Завтра? Но как же завтра? Сегодня Марио был занят с другом, а завтра… Завтра они должны были пойти в кино. Мысль об этом свидании наполняла его всё утро лёгкой, трепетной радостью. Он так давно не был в кино, а теперь — ещё и с Марио! Он замирал каждый раз, вспоминая, как утром на его телефоне загорелось то самое сообщение с приглашением, на которое он, не раздумывая, ответил восторженным согласием. И теперь получалось, что он не увидит его вовсе. Всё его лицо вытянулось, приобретя такое искреннее и глубокое выражение печали, что даже фамильярное похлопывание директора по плечу и установка на «отдых» не вызвали в нём ничего, кроме горького разочарования и тихого раздражения. Габриэль, сделав глубокий вдох, набрал номер Марио. Каждый гудок отдавался в его виске тяжёлым стуком. — Марио, прости, — выпалил он, едва тот ответил. — Мы не сможем завтра сходить в кино. Я уезжаю. На две недели, и это пока только ориентировочный срок. Мне нужно помочь одному… — Куда? — голос Марио на другом конце провода прозвучал резко, почти ревниво, перебивая его. — Куда ты уезжаешь? — На остров Прочида, — тихо и растерянно выдохнул Габриэль, чувствуя, как сжимается горло от досады. Наступила краткая пауза, и вдруг в трубке послышался совершенно иной, живой и решительный голос: — На остров Прочида? О! Отлично! Я еду с тобой.