Бескрайняя звездная ночь

***

Как только Марио добрался до своего дома, он, не останавливаясь, покидал вещи в сумку и на ходу набирал номер Фабио. — Фабио! Едем в Милан! Сейчас же! Через час он уже сидел в машине, которая увозила его от всего: от навязчивого шёпота моря, от запаха жасмина в узких улочках, от воспоминаний о тепле другого тела и от собственного отражения в зеркале, которое стало для него невыносимым. Он смотрел в окно, не видя пейзажей, стремительно сменявших друг друга за стеклом. Он добирался до Милана на скорости, оглушая себя рёвом мотора и потоком километров, пытаясь оставить позади не место, а самого себя — того нового, испуганного и сломленного человека, которым он не хотел быть. Он уезжал от тишины, которая стала кричать, и от света, который обжёг ему душу.

***

Прошёл месяц. Месяц каторжного труда без отдыха и сна. О возвращении великого Марио трубили все газеты и журналы. Он снова был на вершине, но это была вершина из осколков. Он опять осунулся, тени под глазами стали лишь глубже. Первоначальная боль, та, что отдавала изменой прошлому, быстро притупилась. Её место заняло другое, куда более мучительное чувство. Он любил. Он любил Габриэля всей своей израненной душой. Но теперь его съедал страх. Он боялся вернуться и увидеть в изумрудных глазах не любовь, а отвращение или равнодушие. Боялся, что его Сириус — его путеводная звезда — погаснет для него навсегда. А ещё его сжирала изнутри мысль, что в тот день в лодке он поступил как подлец. Воспользовался доверием, ослеплённый собственной страстью и болью, а потом сбежал, как вор. «Трус! Я подлый трус!» — эта мысль стала его навязчивым спутником. И он чах. Фабио не понимал, что происходит. На все расспросы Марио молчал, раздражался и срывался. Они существовали в атмосфере тягостного непонимания. И вот однажды, закончив съёмки показа, Марио стоял у входа в студию. Он поднял глаза на вечернее небо, на тусклые из-за городской засветки звёзды, и его сердце сжалось от тоски. Вдруг мимо него прошла пара — французы, судя по акценту. Они восхищались показом, и женщина, вздохнув, заметила: — Такое наслаждение я испытала лишь раз — в планетарии в Неаполе. Непередаваемая магия! Муж с готовностью согласился. Женщина сокрушённо добавила: — Жаль, что теперь там будет не то. Моя кузина звонила сегодня утром — тот самый гид, мальчик, увольняется и куда-то уезжает. Завтра у него последняя экскурсия. Марио почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он подбежал к паре и, схватив женщину за руку, тут же опомнился, извинился и, задыхаясь, попросил: — Простите, повторите, что вы только что сказали… о гиде…вы говорили о Габриэле? Женщина, удивлённая, повторила: — Да, гида зовут Габриэль. Он уходит… Словно щёлкнул выключатель. Паника, долго копившаяся под спудом, вырвалась наружу. Марио запаниковал, развернулся и побежал в офис к Фабио. — Мне нужно в Неаполь! Сейчас же! — выдохнул он, влетая в кабинет. Фабио обомлел: — Как? У нас всё расписано по минутам! Что случилось?! Увидев дикое, отчаянное выражение на лице друга, он замолчал, подошёл и обнял его за плечи. — Это из-за него? — тихо спросил Фабио. — Того, о ком ты молчишь? Марио не выдержал. Он разрыдался, впервые за весь этот месяц, и кивнул, прижав ладонь ко рту. — Да, — прошептал он. — И это… мужчина. Но он… он самый лучший человек. Это он вернул меня к жизни. Фабио смотрел на него несколько секунд, а затем принял единственно верное решение. Солидный, респектабельный Фабио, для которого график был святым, просто кивнул. — Езжай. У тебя есть три дня. Я скажу всем, что ты слёг с температурой. Никто ничего не узнает. Не теряя ни секунды, Марио выбежал на улицу, ловя такси до вокзала. Он спешил на поезд, который мчался в Неаполь. Он летел назад — к своей жизни.

***

Габриэль молча брёл на работу, его обычно лёгкая походка была тяжёлой. Сегодня был его последний день. Точнее, последняя экскурсия, а потом — свобода от воспоминаний. Пока он собирался в Рим, к тётке. А дальше… дальше он как-нибудь придумает. Тогда, месяц назад, после той любви в лодке, он парил. Он был опьянён любовью, уверенный, что это взаимно. Утром он ждал Марио целый час у его пансиона, сжимая в руке два свежих корнета. А потом хозяйка, хлопоча возле герань, обронила: «А, сеньор Марио? Уехал на рассвете, с одной сумкой». В тот миг в Габриэле всё рухнуло. Он всё понял. Марио сбежал. Значит, всё, что было между ними, для того человека было ошибкой, минутной слабостью, которую он предпочёл забыть. Габриэль не плакал. Он просто принял этот приговор. «Значит, опять не судьба, — думал он. — Но почему же тогда так больно?» А через день его друг, журналист Лука, попросил перевести на французский небольшую статью для прессы. Так Габриэль и узнал. На экране телефона сияло знакомое лицо. Марио Де Лука. Знаменитый фотограф. Его работы оценивались в шестизначные суммы. Горький осадок от этой новости был не из-за того, что Марио был богат и знаменит. А из-за осознания, насколько чужими были их миры. Но он нашёл в себе силы утешить себя: «Он вернулся к работе. Значит, у него всё хорошо». И он искренне, по-своему, был за него рад. Но, вернувшись в Неаполь, он с ужасом обнаружил, что город стал для него гигантским памятником его потере. Каждый камень, каждый запах, каждый луч солнца на смотровой площадке — всё кричало о Марио. Тоска с каждым днем въедалась глубже, становясь невыносимой. Проведя свою последнюю экскурсию — механически, с привычной улыбкой, но с пустотой внутри — он собрал сумку. Потом заварил чай, сделал бутерброды, аккуратно завернул их в пергамент и сложил в свой старый рюкзак. И, как всегда , пошёл на площадку. В свой храм. Чтобы попрощаться со звездами.

***

Марио примчался домой. И тут его накрыло. Вся решительность, что гнала его из Милана, испарилась, оставив лишь леденящий, животный страх. Он ясно представил, как врывается в планетарий, а в глазах Габриэля видит не радость, а ужас и нежелание его видеть. Сейчас, когда он снова был на виду, любое его неловкое движение могло затянуть Габриэля в скандальную статью, в сплетни, в ад публичности. Этого он допустить не мог. Ради Габриэля он был готов на всё, даже на собственное молчаливое отчаяние. Он прождал до вечера, изводя себя, а потом всё же побежал к планетарию. Но ему лишь развели руками: «Габриэль? Ушёл сразу после экскурсии». Он помчался к его дому, поднимаясь по лестнице по три ступеньки, но и там его не было. «Ушёл с рюкзаком», — сказала соседка. Марио понял. Он опоздал. Снова. На этот раз — навсегда. Никто не знал, куда и, что самое ужасное, когда он уехал. Отчаяние, чёрное и бездонное, накатило на него гигантской волной. И тогда его ноги, ведомые невиданной силой — силой последнего, отчаянного шанса, — сами понесли его. Он бежал, как тогда, в ту самую ночь. Он не отдавал себе отчёта, зачем, не строил планов. Он просто бежал на смотровую площадку, как раненый зверь бежит к своему логову, инстинктивно чувствуя, что только там, под этими звёздами, может случиться чудо. Он бежал так быстро, как не бегал никогда в жизни, пытаясь обогнать саму судьбу. Марио ворвался на верхнюю площадку, сердце выскакивало из груди. Он остановился в дверном проёме, опираясь о косяк, пытаясь перевести дух. Это была его последняя надежда. Самая последняя. И тогда он увидел её. Одинокую фигуру, сидящую на знакомом пледе в свете звёзд. И до него тут же донесся запах — тот самый, что навсегда врезался в память: сладкий травяной чай и свежие бутерброды. Всё внутри него оборвалось. Адреналин, что нёс его сюда, отпустил, и ноги стали ватными. Он сделал несколько шагов, едва волоча их за собой, и рухнул на колени перед сидящей фигурой. — Габриэль… — его голос был хриплым шёпотом, полным мольбы и стыда. — Прости меня… я… Он не успел договорить. Силы окончательно покинули его. Тёмные круги под глазами, истощение и пережитый шок сделали своё дело. Его тело обмякло, и он без сознания рухнул на старый камень площадки, к ногам ошеломлённого Габриэля. Сознание возвращалось к Марио медленно, как прилив. Сначала он почувствовал не звуки, а тихую, мелодичную вибрацию, исходившую откуда-то сверху. Потом он различил шёпот — нежные, ласковые слова, которые текли, как тёплый мёд, успокаивая боль и смывая страх. Он чувствовал лёгкие прикосновения к своей груди, ладонь, которая лежала на его сердце, словно пыталась залечить его раны одним своим теплом. Когда сознание окончательно вернулось, он понял, что лежит, укрытый ночью, а его голова покоится на коленях Габриэля. Тот медленно раскачивался в такт своим тихим словам, будто под музыку звёзд, и смотрел вверх. Марио ловил каждое движение его груди под рубашкой, каждый вздох. И тогда он поднял взгляд туда же, куда смотрел Габриэль. И увидел его — одинокий, ослепительный алмаз в бархатной тьме. Сириус. Их звезда. Перехватив дыхание, Марио поднял руку Габриэля. Он прикоснулся к ней губами и, закрыв глаза, с той же бесконечной нежностью, что и тогда, начал целовать каждый его палец, смывая своим дыханием всё боль, весь месяц разлуки и слёз. — Габриэль, — его голос прозвучал тихо, но с несломленной силой, — я люблю тебя. В тишине, нарушаемой лишь шепотом далёкого города, прозвучал ответ, тихий, как эхо, и ясный, как звон хрусталя: — И я. А потом они просто сидели на их пледе, в их вселенной. Пили чай из одного стаканчика, передавая его из рук в руки, и смотрели на бескрайнее звёздное небо, которое наконец-то обрело для них свой вечный, нерушимый дом.