Бескрайняя звездная ночь

***

Остров Прочида встретил их не кричащей роскошью, а ослепительной, лаконичной красотой. Воздух был густым и солёным, пропахшим морем, жареными каракатицами и цветущим жасмином, оплетающим стены домов, выкрашенных в лимонные, терракотовые и небесно-голубые тона. Узкие улочки-лестницы, похожие на лабиринты, вели то вниз, к крошечным галечным пляжам, то вверх, к смотровым площадкам, откуда открывался вид на бескрайнюю лазурь Неаполитанского залива. Судьба, а точнее — практичность, поселила их по разным адресам. Габриэль остановился в скромном, но уютном гостевом домике на территории виллы самого сеньора Валли, где с утра до вечера царила атмосфера научной сосредоточенности. А Марио, не желая выдавать себя и жаждая простоты, снял комнату в одном из фамилья — семейных пансионов, с балкончиком, заваленным геранью, и видом на тихий внутренний дворик. Эта разлука на расстоянии нескольких сотен метров была одновременно и мучительной, и сладкой. Их первый вечер на острове начался с ужина в маленькой траттории прямо у воды. Деревянные столики стояли почти впритык к волнам, то и дело оставлявшим на камнях влажные кружева пены. Они ели запечённых в лимонных листьях дорадо, запивая её ледяным белым вином, и разговаривали обо всём на свете, кроме прошлого. Смех Марио звучал всё чаще и вольготнее. А потом они пошли гулять. Сумерки окрасили небо в цвета увядающей розы и потухающего сапфира. На одном из пустынных мысков, под раскидистым пинией, они нашли то, что казалось чудом: большую подвесную качель из верёвок и старого дерева, будто нарочно оставленную здесь для них. Не сговариваясь, они уселись на неё. Качель мерно покачивалась, скрипя над пропастью, в которой уже темнела вода. Спиной к миру, лицом к бескрайности. Плечо Габриэля тепло прижималось к плечу Марио, а внизу, с тихим шепотом, разбивались о скалы волны, отсчитывая время, которое здесь, на краю света, потеряло всякий смысл. Вечер опускался на остров, окрашивая небо в густые, бархатные тона. Они всё так же сидели на качелях, покачиваясь в такт тихому шёпоту волн где-то внизу. Воздух между ними сгустился, наполнился невысказанными словами и тысячью «что, если». Взгляд Марио, сам того не желая, снова и снова скользил к лицу Габриэля, выхватывая в сумерках линию его губ, ясный зелёный свет его глаз. Сердце Марио стучало где-то в горле, тяжёлое и громкое. Он чувствовал, как тепло от плеча Габриэля растекается по всему его телу, и это простое прикосновение жгло сильнее любого пламени. Качель качнулась, и на миг их лица оказались так близко, что он почувствовал на своей коже его тёплое, прерывистое дыхание. В воздухе повис немой вопрос, полный страха и желания. Марио сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони, борясь с инстинктом закрыть это расстояние, стереть его одним решительным движением. Но Марио сдержался.. пока. Они молча шли обратно по спящим улочкам, и каждое случайное касание их рук отзывалось в Марио электрическим разрядом. Дойдя до калитки виллы, они остановились в пузыре тишины и лунного света. И тогда Марио, уже не как тогда, поддавшись слепому порыву, а с полным, осознанным пониманием каждого своего жеста, взял руку Габриэля. Он поднял её, не отрывая тёмного, серьёзного взгляда от его изумлённых, широко распахнутых глаз. И затем, медленно, давая себе прочувствовать каждое мгновение, он склонился и губами коснулся его кожи. Он целовал каждый его палец — нежно, но уже с проступающей сквозь нежность сдерживаемой страстью. Его губы обжигали, а под ними трепетала тонкая, хрупкая кожа. Он слышал, как перехватило дыхание у Габриэля, видел, как у него кружится голова от неверия и нахлынувшего счастья. И сам Марио получал странное, головокружительное удовольствие от этой власти, от этой близости, от этого тихого прикосновения, которое было красноречивее любого поцелуя. Это был не вопрос и не просьба. Это было заявление. Обещание.

***

Несколько дней на острове пролетели как одно счастливое, вытянувшееся мгновение. Они выработали свой ритм, свой священный ритуал. Утро начиналось с прогулки вдоль моря, когда солнце только поднималось над водой, окрашивая её в перламутровые тона. Они обожали купаться в это время — прохладная, живительная вода смывала остатки сна, оставляя лишь чистоту и предвкушение нового дня. Потом — совместный завтрак в маленькой булочной, где пахло свежими корнетами и кофе. А после Габриэль уходил на виллу к сеньору Валли, и Марио оставался наедине с самим собой. Но это одиночество теперь было не пугающим, а блаженным. Он читал книги, лёжа в гамаке на почти безлюдном пляже, покачиваясь в такт ленивому рокоту волн. Крики чаек пронзали солёный воздух, а он, полузакрыв глаза, лениво разглядывал редких туристов, с интересом наблюдая за их жизнями, которые казались ему теперь такими далёкими и незначительными. Ровно в назначенный час он шёл к вилле, встречал сияющего Габриэля, и они шли обедать. После обеда, в самые жаркие часы, им полагался священный час на пляже. Они лежали на прогретом песке, как ящерицы, строили нелепые замки и собирали ракушки, похожие на застывшие сокровища моря. Марио никогда в жизни не был так счастлив. Никогда его ум, сердце и душа не пели в таком полном, слаженном унисоне, как сейчас. Габриэль завладел всей этой триадой безраздельно. Марио уже не хотел, чтобы это заканчивалось. Он провожал Габриэля до виллы и днём, с тоскливой нежностью считая минуты до вечера. Он перестал сопротивляться. Он плыл по течению обстоятельств и судьбы, которая в самый тёмный час отчаяния подарила ему эту бездну света. С Габриэлем же всё было просто и ясно. Он уже не сомневался. Он всем сердцем, всей душой любил. Любил Марио и безумно, до дрожи в коленях, желал его. Каждое мимолётное прикосновение, каждый из тех бесчисленных поцелуев в пальцы, что Марио дарил ему на прощание, были мучительной и сладкой пыткой. Его естество отзывалось на них горячей, влажной волной, и всё его существо тихо сочилось соком любви и желания. Это было сладко, и в самой глубине его души, вопреки страхам, неуклонно расцветала хрупкая, но упрямая надежда на взаимность.

***

Сегодняшнее утро для обоих началось с подарка судьбы. Сеньор Валли, довольный прогрессом в работе, с улыбкой объявил Габриэлю: «Молодой человек, вы заслужили выходной. Наслаждайтесь солнцем!» И вот они стояли друг напротив друга, сияющие, как это самое солнце, понимая, что впереди — целая вечность, упакованная в один день. День выдался на славу — безмятежный, тёплый, пропитанный запахом моря и свободы. Они не стали строить сложных планов, поддавшись внезапному порыву, взяли в аренду маленькую лодку с сине-белым тентом. Марио взял на себя вёсла, с непривычки немного неуклюже, но с таким азартом, что Габриэль не мог сдержать счастливого смеха. Они уплыли от берега, оставив позади цветной шум Прочиды. Мир сузился до бирюзовой воды, по которой скользили солнечные зайчики, до скал, поросших дикими каперсами, и до хрустальной тишины, нарушаемой лишь плеском вёсел. Они нашли уединённую бухточку с крошечным пляжем из гладкой, отполированной морем гальки. Вода здесь была такой прозрачной, что сквозь неё было видно каждый камушек на дне. Весь день они провели в этом раю. Плавали, ныряли, соревнуясь, кто найдёт самую причудливую ракушку. Сидели на нагретых солнцем камнях, делились бутылкой холодной воды и кусочком местного сыра, и разговаривали. Говорили обо всём и ни о чём — о книгах, о музыке, о смешных случаях из детства. Марио ловил себя на мысли, что смеётся — легко, громко, от всей души, и этот звук, собственный смех, казался ему самым диковинным и прекрасным, что он слышал за последние годы. Он смотрел на Габриэля — на его мокрые, сверкающие на солнце кудри, на веснушки, проступившие на носу, на беззаботную улыбку — и чувствовал, как что-то тяжёлое и мёртвое навсегда уходит из его души, растворяясь в лазурной воде. В этот день не было прошлого и будущего. Было только щедрое, бесконечное «сейчас», и они были его единственными полноправными хозяевами. Они сели в лодку, и пока Марио налегал на вёсла, Габриэль сидел на маленькой лавочке под тентом, не в силах оторвать от него взгляд. В его зелёных глазах плескалось обожание, трепет и немой вопрос. И вдруг Марио почувствовал, как по всему его телу пробежал озноб — не от холода, а от нахлынувшей, всесокрушающей волны желания. Оно было сильнее страха, сильнее разума, сильнее прошлого. Он не мог больше сопротивляться. Взгляд его потемнел, наполнившись немой, жгучей страстью. Он отложил вёсла и подсел к Габриэлю. Их взгляды встретились — в одном безмолвная мольба, в другом — властное решение. Марио резко дёрнул за шнурок, и широкий синий тент с глухим шорохом упал, окутав каркас плотной тканью и скрыв их от всего мира в маленьком, тайном шатре, колышимом лёгкой волной. Внутри царил полумрак, пронизанный солнечными лучами, пробивавшимися сквозь ткань, и воздух был густым от дыхания. Марио начал с волос Габриэля. Его пальцы впутались в песочные кудри, ладонь скользнула по щеке, затем вниз — по шее, по дрожащим плечам, замерла на груди, чувствуя бешеный стук сердца. Габриэль таял под его прикосновениями, его веки сомкнулись, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Марио притянул его к себе и, наконец, прикоснулся к его губам. Сначала это была лишь робкая ласка, трепетное скольжение языка по чувственному контуру. Увидев, что Габриэль не просто не против, а целиком отдаётся ощущениям, закрыв глаза и издавая тихие, сладкие стоны, Марио осмелел. Он накрыл его губы своими, и они слились в глубоком, страстном поцелуе, в котором было месяцы подавляемой тоски. Затем осмелел и сам Габриэль. В небольшом промежутке между ласками он лёгко толкнул Марио на скамью и опустился перед ним на колени. Его губы, мягкие и влажные, прикоснулись к коже Марио — к плоти живота, оставляя горячие, прихватывающие поцелуи. Он медленно, неотрывно глядя в затуманенные глаза Марио, спускался всё ниже. Марио замер. Ему казалось, он парит под потолком их маленького убежища и наблюдает за происходящим со стороны, потрясённый и покорённый. Габриэль, помогая себе рукой, губами медленно, невероятно нежно скользнул по его возбуждённому члену. Марио вскрикнул, его голос сорвался на прерывистый шёпот, в котором мешались ласковые слова и нечленораздельные стоны. Габриэль ускорился, и это сладкое, безраздельное владение стало последней каплей. Через мгновение Марио с громким, срывающимся стоном выплеснул в его рот всё, что так долго и мучительно копилось внутри — не только страсть, но и боль, и одиночество, уступая место новому, незнакомому чувству освобождения и полного доверия. Потом Марио нежно поднял Габриэля и усадил его себе на колени. Его руки скользили по его бёдрам, а губы вновь находили его губы, шею, плечи. Он, не прекращая ласк, отодвинул край плавок и начал осторожно, с щемящей нежностью, готовить его, вводя внутрь сначала один палец, затем другой. Он знал, как это делать, и это знание из прошлой жизни сейчас служило единственной цели — дарить наслаждение тому, кто вернул его к жизни. То, что он всё делает правильно, подтверждало дрожащее на его коленях тело Габриэля, его тихие, прерывистые стоны и податливые движения в такт пальцам. Когда Марио почувствовал, что уже пора, он приподнял Габриэля и аккуратно, медленно, усадил на свой член, вновь наполненный силой и жаждой. Они замерли на мгновение, слившись в одно целое. Габриэль, обняв Марио за шею, тихо стонал, испытывая блаженство, граничащее с исступлением. Марио прижимал его к себе, шепча на ухо срывающиеся, ласковые слова. Он никогда не чувствовал такого всепоглощающего счастья. Их ритм был неспешным, почти ленивым; Марио не хотел, чтобы это заканчивалось. Но вот Габриэль с страстным, глухим стоном вцепился в его волосы, его тело напряглось и, закрыв глаза, он достиг кульминации. Марио, увидев это, потерял последние остатки контроля и, ускорившись, бурно последовал за ним. Они не двигались ещё какое-то время, тяжело дыша, обнявшись в колышимом волнами коконе, где царили только запах кожи, соли и безграничное спокойствие. Они вернулись на остров, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец, который теперь казался Марио цветом стыда. Он молча провожал Габриэля до виллы. Тот был окрылён, лучист, его слова лились рекой — он говорил о дне, о море, о звёздах, что вот-вот зажгутся, о их общем завтра. Но Марио почти не слышал его. Его собственное сердце было оглушено грохотом одной-единственной мысли: «Что я натворил?» Сквозь радостный лепет Габриэля в его ушах звучал лишь внутренний укорущий шепот. Он чувствовал себя предателем. Предателем памяти жены, предателем самого себя, своего привычного мира. Он сжёг все мосты в одном порыве страсти и теперь с ужасом смотрел на пепелище, не видя в нём ростков новой жизни. Он не видел, что для Габриэля это был не акт разрушения, а акт любви. Он видел лишь свою измену. Он так и не понял, что Габриэль — не случайное увлечение, а его спасение. Для него это было падение, а не взлёт.

***

Придя в свой номер, он захлопнул дверь, отгородившись от счастья, которое сам же и создал. Всю ночь он провёл в изматывающем диалоге с самим собой, в кромешной тьме, без единого проблеска света. Он корчился от стыда, называя себя ужасным человеком, моля о прощении тех, кого уже нельзя было попросить, и не в силах посмотреть в глаза тому, кто подарил ему прощение и любовь. Еле дождавшись первых лучей утра, которые осветили не новое начало, а поле его личного поражения, он стремительно собрал вещи. Не оставив ни записки, ни намёка, он сел на первый паром, отплывающий от острова, словно беглый преступник, спасающийся от самого себя.