Конец 2000-х

Утро. Начало нового дня. Всего-то начало нового дня. Шион всегда вставал рано по звонящему будильнику. Незачем тратить ценное время на сон, когда впереди столько возможностей и дел. И если возможности казались чем-то далеким, неосязаемым, то дела были здесь и сейчас. Впрочем, разницы он и не видел. Все казалось бесконечно длинным, съедающим то время, которое могло быть потрачено на простой отдых. А волноваться об отдыхе Татсунами и не следовало: отец уже решил все за него, так о чем беспокоиться? Постель была холодной. В целом, как и обычно. Скучно перебирать белую ткань, но это не так трудно, как заставить себя подняться с кровати. Что хорошего его там ожидает? Очередной день, не отличающийся от прошлого, и совершенно не отличный от следующего. Все же Шион принял сидячее положение. За окном пасмурно; сырой серый цвет окутал всю комнату, резал глаза. Так гораздо лучше. В конце концов, только серый сюда и подходил. А если и подходил, значит никак не отвлекал. Учебники на столе толстые, блеклые, сложены в неряшливые стопки, в которых Татсунами, наверное, и сам не разберётся, когда сядет за учебу снова. В действительности, организовывать свое пространство он так и не научился. А смотреть на этот угол вместе со всем его безобразием, кривизной форм совсем не хотелось. Хотя что уж там, не хотелось совершенно ничего. Разве что спать ещё ближайшие десять часов. Вставать стоило в любом случае. Время расписано по минутам, а потому любая лишняя секунда была бы воспринята в штыки. Он не хотел проверять. Когда же Шион покинул комнату, мать уже стояла тут. Смотреть на нее он даже не стал, хотя она, чувствовалось, сверлила взглядом до самого момента его исчезновения за дверью ванной. Если перестанет думать об этом так долго, то, может, и забудет, что она находится с ним в одном доме. Как жалко. Зубная паста едкая. Иногда с осадком, который отдаленно напоминал смущение, Шион вспоминал, как глотал ее по голодным вечерам в детстве. Ментол жег язык, но это лучше, чем ничего. Мерзость. Все равно она не была питательной. Хотя более мерзким было отражение в зеркале. Татсунами предпочитал не поднимать взгляд на зеркало по утрам: ничего, стоящего внимания, он там не увидит. Только бесформенную, бесцветную фигуру с синяками под глазами, ссадинами на щеках — если заслужил, и тусклыми глазами. Конечно, косметика сделает свое дело: по крайней мере, Шиону не запрещалось наносить тональные средства, если реальность настолько далека от приемлемой. Тем не менее утром он видел именно то, чем являлся на самом деле. И он ненавидел это. Следующим в условном списке была кухня. На столе уже находился простой завтрак, на который давалось не более десяти минут. Отца, на удивление, не было. А может, и неудивительно вовсе: с момента смерти Аой родители предпочитали избегать нахождение в поле зрения друг друга. Не радовать такое стечение обстоятельств не могло: по крайней мере, еда не будет застревать где-то в горле от чужого взгляда напротив. Омлет был пресным, совсем без соли: видимо, ее просто забыли добавить. Он съел все без остатка: жаловаться на вкус того, что дают, было бы верхом наглости. Тарелку же просто поставил в раковину. Все уберут за него. По глупой привычке Шион достал две кружки из кухонного шкафчика. В одну налил воду из фильтра, другую, будто смутившись ее наличием, поставил рядом. Какая нелепица. Он один, а кружки две. Зачем вообще было доставать лишнюю, если ей никто и не воспользуется? Лёгкое смущение перемешалось с некоторым раздражением, удивительным и для него самого, но таким навязчивым, что хотелось скинуть это с себя как можно быстрее. Потому, недолго думая, он налил воду и в другую кружку, поспешно выпив. Да, это лучше. Теперь, по крайней мере, он не чувствовал себя так виновато. Кровать уже была застелена, когда он вернулся в комнату. Прочих своих действий Шион не помнил, но к моменту, когда одумался, уже сидел с горой учебников, что-то ища в параграфах на английском. Знание языка уже давно не приносило всякую радость, а скорее было инструментом, которым он пользовался ежедневно и забывал, как только он переставал быть нужным. А забыть хотелось как можно больше: слишком много слез и ужинов забрал этот предмет... Глупо винить английский, когда виноват он сам. Отец всего-то хотел сообразительного сына. Татсунами же продолжал оставаться разочарованием, в которое почему-то продолжали вкладывать деньги и силы. Возможно, из жалости. Возможно, из простого нежелания останавливаться, когда пройден такой длинный путь. Да и резервного варианта больше не существует: Аой здесь нет. Неважно, сколько прошло часов. Татсунами смог выдохнуть облегчённо, только когда выполнил весь сегодняшний и вчерашний объем. Кончики пальцев подрагивали, к горлу подступил давящий ком. Поскорее бы это закончилось. Поскорее бы можно было собрать все вещи и сбежать отсюда как можно дальше. Куда угодно, лишь бы не здесь. Выходить из комнаты совсем не хотелось. Шион не слышал, чтобы мать покидала дом, а потому, скорее всего, встреча с ней окажется необходимой, стоит только пройти мимо. С другой стороны наполнить желудок хоть чем-то стоило. Возможно, она приготовила что-то и оставила тарелку (больше ему не положено), а если и нет, то всегда была вода. Если очень постараться, можно даже убедить себя, что она питательная. Действительно. Как Татсунами и предполагал, мать все же была здесь. Она сидела за кухонным столом, спрятав лицо в руках. Хорошо, есть было совсем необязательно. Воды более чем хватит, если это позволит покинуть место гораздо быстрее. А шел он достаточно тихо. Шаги совсем не слышались, лязг посуды не допускался. И все равно, как бы хорошо Татсунами в этом не был, мать заметила. Подняла лицо в какой-то момент и тут же обратила внимание. — Ты уже закончил с английским? – Голос мерзотно тихий, жалобный настолько, что тошнило. — Да. Собираюсь заняться остальными уроками, – Татсунами не повернулся к столу. — Конечно... Молодец. Тебя ждёт хорошее будущее. — Я знаю, – все так же коротко. — ... Значит... Как дела в школе? Всё-таки это новый город и— — Прошло полгода. Думаю, этого времени достаточно для адаптации. — Да, разумеется... Я просто не спрашивала тебя об этом. Как-то не приходилось. — Или ты просто не хотела, – Шион наконец-то повернулся к матери лицом. Такой прямоты она, похоже, не ожидала, поэтому смотрела на него несколько секунд. Потом же она сгорбилась ещё больше и зарыла руки в волосах. — Я не... Я имею в виду, ты достаточно взрослый. Не было нужды... — Если меня не подводит память, я и Аой родились в один день. Тем не менее ее дела в школе тебя интересовали гораздо больше. — ... — Ну же. Спроси меня ещё о чем-нибудь. Ведь лучше поздно, чем никогда, правда? – Татсунами подошёл к столу и достаточно громко поставил стакан на стол. — Зачем же ты так? Я твоя мать, в первую очередь. Обращаться так ко мне достаточно— — Неприлично? Спрашивай у отца, если тебе не нравится. Манерам меня учил он. Или открой ту макулатуру, которую вы использовали во время "воспитательных работ". — Я не понимаю... – она нахмурилась, по началу даже не осознавая, на какую дерзость в общении с ней перешли. — Тебе и не нужно. Вовремя же вспомнила, что у тебя есть сын. В чем-то отец прав: ты всегда была безответственной, тупой шлюхой. Роль матери тебе совсем не подходит. — Да как ты... Как ты смеешь?! – Мать быстро встала со стола, теперь выглядев совсем обескураженно. В ее взгляде не было столько возмущения, сколько чистого шока, – Я потратила на вас лучшие годы! Только и делала, что работала ради вас двоих! И это то, что я получаю? — Бред. Ты старалась только ради Аой. Про меня же вспоминала, только когда в комнате снова был бардак. Но учти: даже с Аой ты не справилась. Не с тобой она делилась детскими секретами. Не ты учила ее обрабатывать раны. Да что уж там, от тебя она не получила почти ничего, кроме материальных благ и навыков готовки, от которых тошнило. Точно. Ведь не тебе в первую очередь она давала попробовать все, что у нее выходило. И если ты хочешь услышать это, я скажу: я ненавижу тебя. И я никогда не прощу тебе ее смерть. Это и твоя вина тоже. Наступила тишина. Мать то открывала рот, то снова закрывала. Так ничего и не выговорив, она снова рухнула на стул и спрятала лицо в руках. Было ли это жестоко? Возможно. Было ли это неправильно? Едва ли. Было ли это в его понимании справедливо? Определенно. — Но ты... Ты мой единственный сын. Я не могу потерять и тебя... — Ты уже потеряла. Где ты была семнадцать лет? Чем я был хуже нее? – Тон голоса был совершенно другим. — ... — Мне жаль, что я забрал время, которое ты могла потратить на себя. Но уже поздно. Что сделано, то сделано... Скоро Хиган. Не трогай меня в эти дни. — ... Если бы я ушла, ты был бы рад этому? — ... Я был бы рад вообще не рождаться. Аой подошло бы быть единственным ребенком в семье. После этого Татсунами тихо развернулся и ушел. В этом разговоре не было смысла изначально. Что бы они друг другу не сказали, ничего не изменится. Она никогда не была хорошей матерью. Ему не суждено было быть хорошим сыном. В комнате холодно. Учебники уже не интересовали. Не интересовал и серый свет, забирающий у комнаты намек на разнообразие цветов. Под кроватью, куда залезали куда более редко, между дневником, засохшими лилиями и луговыми цветами он быстро нашел нож. Лезвие не ржавое: значит, в прошлый раз очистил достаточно хорошо. Глупые вопросы "а заметят ли" больше не волновали. На физкультуре он переодевался отдельно, дома был в закрытых вещах. Да и отговаривать себя Шион давно перестал. Иногда боль – единственное, что делало его счастливым. Или просто притуплял куда более режущий скрежет где-то под ребрами. В его мире отсутствие этой боли и было счастьем. А если ты счастлив, ты и контролируешь. Иногда других, иногда себя. Всегда себя. Первый порез дался легко. Боль была теплой. Не просто теплой, а искрящейся. Издалека, если очень постараться вспомнить чувства в тот невероятный момент, напоминало ощущение, когда он впервые полюбил. Тоже нечто, похожее на фейерверк. Не пугали и последующие порезы. Возможно, Шион и в самом деле вел себя как ребенок, когда прибегал к порезам по всяким мелочам. Но тяга в последнее время только выросла, а бороться с ней совсем не хотелось. Если это одно из немногого, что утешало его в кратчайшее время, то так тому и быть. По руке потекла струйка крови. Татсунами поспешно вытер ее салфеткой. Снова. Чем чаще он это делал, тем более расплывчатой становилась граница, когда он режет без видимых последствий и когда он режет до неудобной крови. Неудобной. Ее приходилось вытирать, придерживать салфетку, чтобы остановить и ничего не испачкать. Хотя иногда он делал это специально, назло себе. Оставлял множество порезов, пока крови не станет слишком много и она начнет капать на пол.