Конец 2000-х

— Знаешь, сегодня был тест по английскому. Я получил 8/10. Мне не поздоровится, полагаю. И всё-таки осень становилась холоднее. Ноябрь не щипал за кожу, не царапал размашистым острым ветром, который только и норовился скинуть его кардиган, сдернуть этот несчастный красный галстук. Было ли стоять здесь хоть немного лучше? Совсем нет. Может, месяц и не резал, как заострённое, яркое острие канцелярского ножа, но противные порывы ветра проходили через одежду холодными прикосновениями, сбивали и без того растрёпанные волосы. Шиону стоило относиться к походам на могилу сестры серьёзнее, он знал. О какой же семье шла речь, когда он смотрел на мягкие разноцветные бутоны, а при этом в руках совершенно ничего не держал? О каких правилах приличия можно было вспоминать в доме, смотря на цветы и блеск могильной плиты, когда на самом деле, это ничего не меняло. Бред. Здесь не было никакой романтики. Не было никакой скорби, о которой изредка напоминал отец или раздражающе демонстрировал Акинаши. — Акинаши... Я всё-таки позволил себе называть Сенпая по фамилии. Ты всегда так делала, ты не нуждаешься в титулах. Насколько тебе легко? У меня ушло восемь месяцев, у тебя всего день. Что это было? Взаимная симпатия, я знаю. Мне не нужны твои объяснения. В ответ лишь тишина, режущая по ушам только сильнее. Будто размах хлыста в воздухе: сначала протяжный глухой свист, а потом звонкий удар, размазывающий кожу в мерзотно багровую смесь. Тишину Шион ненавидел даже больше, чем "хлысты". — Когда-то я любил покой. Ты понимаешь, о чём я? Когда родителей не было дома и ты не доставала глупыми разговорами. Мне было хорошо, глупо отрицать, но... Что сделано, то сделано, не так ли? Я продолжаю слышать, как ты играешь на пианино, и с каждым божим днём я ненавижу этот инструмент всё больше. Всё из-за того, что я не освоился вовремя? Брось, музыка мне никогда не нравилась. Нет времени на разбор всех аккордов. Поэтому, теперешняя тишина только давит на нервы. С жёлтого цветка спал засохший лепесток. Тягучую секунду Шион смотрел на него, будто ожидая, что он улетит поскорее. Ничего не произошло, потому он опустился на колени и подхватил его. — В последнее время солнце выходит только по вечерам. Странно. В нашем городе оно светило весь день. Ты ещё изображала его почти на каждом рисунке, и везде выходило плохо. Прости за грубость, кто-то должен был это сказать. Лепесток прошуршал между пальцами, тонкий хруст едва ощущался на ветру, и всё равно Шион всё слышал. Всякий звук имел здесь значение, ему хотелось верить. — Не злись за прошлый раз, это твоя вина. Я имел право держать обиду: наконец-то я и Акинаши вместе, но ты даже не увидишь этого. Досадно, не находишь? Ты была той, кто глаголил о любви и взаимопонимании. Пожалуй, я только рад. А ты... Ты ничего не скажешь, верно? Мне было обидно. Почему я не могу быть счастливым с Сенпаем без твоей тени? Всё шло так хорошо, однако я вынужден вспоминать про тебя. Что сделано, то сделано, верно? Меня это больше не касается. Татсунами не поднялся. Ноги ныли, каблуки вгрызались в прохладную почву с тонким, подобно игле, скрипом. — Что мне делать? Казалось бы, прошло столько времени, и я должен относиться к повадкам отца проще, но я продолжаю оттягивать каждый такой момент по сей день. Мне семнадцать, пощечина уже не будет такой больной, да и вечер без еды – проблема небольшого масштаба. Всё равно я не изменился. Страшно возвращаться домой после плохих отметок, понимаешь? Ты уж точно меня понимала... . .. ... — Мы можем поговорить ещё немного? Разговор занял больше времени, чем я думал, но разве это важно? Меня накажут в любом случае... Я жалкий, правда? Снова оттягиваю встречу с проблемами до последнего, хотя знаю, что делаю только хуже. Но когда ты была здесь, это не звучало так плохо. По крайней мере, я мог сказать, что ты отвлекла меня разговором, поэтому я и сбился. Сейчас же... Забудь. Легче сказать, что ты была виновата. Во всём. Лепесток был сжат в ладони. Разломленные частички Шион высыпал на оставшиеся цветы. Это должно было его успокоить. — Я не понимаю, как тебе это удавалось! Почему ты нашла контакт с Сенпаем гораздо быстрее, чем я? У меня есть хорошая репутация, я не такой прилипчивый, как ты, я интересуюсь им каждый день, и всё же... Почему мне так плохо? Он сказал, что выбрал меня, и в то же время отверг моё тело. Он говорит, что ему не всё равно, а потом идёт к тебе, пока я мучаюсь здесь. Акинаши принимает меня? Я был так счастлив, когда он это сказал, но теперь я не перестаю чувствовать подвох. Дело во мне? Я беру на себя слишком много? Почему я такой? Как мне перестать раздражать его так сильно? . .. ... — Сенпай прав: в этом и проблема. Что бы не произошло, я всё ещё не могу быть с ним достаточно честным. Я хочу знать наверняка, что он не оставит меня несмотря ни на что, но я защищаюсь от очевидного. От тебя. С каждым днём мне только хуже. Я не могу контролировать слезы или злость как раньше. Я не могу перестать волноваться, когда Акинаши оставляет меня одного... Наше будущее ещё наступит?.. Холодная тишина постукивала по голове. Можно ли построить будущее, когда настоящее тянется в бесконечно вязкую вереницу из их лучших моментов и обжигающих конфликтов. Он, пожалуй, устал тоже. Дорога домой была... Глухой. В голове гулко трезвонили сегодняшние воспоминания. Забавно, что неидеальный результат работы по английскому заметил и не он вовсе, а Сенпай. От одной простой фразы органы внутри будто разъело: "Ох, у тебя 8 из 10". Что это могло значить? То, что Шиона публично унизили, растоптали те достижения, которые он продолжал отчаянно лепить на себя, лишь бы скрыть гниль, давно пробравшуюся в самое нутро. Даже Акинаши со своей жалкой, ничего не стоящей успеваемостью, заметил промах Татсунами. "Когда-нибудь это закончится." Закончится ли? В чём был смысл этих растянутых на бумаге ожиданий счастливого будущего, если даже там, в светлых днях, придется держать планку невыносимо высоко? Шион должен был понять, что вся жизнь – смесь чьих-то завышенных ожиданий и его порочных побуждений, которые на Сенпая и выплёскиваются. Но раз уж это лучшее, что ждёт его в далёких серых днях, то так тому и быть. *** Часы не имели значения. Время, время... Куда-то бежит, идёт, ползет бесконечно долго, а всё, что Шиону оставалось делать – это наблюдать, ведь на некоторые вещи повлиять просто невозможно. Он не мог контролировать мерзкую дрожь по телу после пощечины, вполне справедливо полученной от отца. Он не мог контролировать тягучую пустую боль в животе – то ли от голодания, то ли простая детская обида. Конечно, Татсунами остался без ужина. Он мог игнорировать голод несколько часов, пролетавших бесполезными цифрами на часах, но сейчас даже стакан воды показался бы питательным. На кухне тихо. Он должен был привыкнуть к тому, что с уходом Аой отсюда ушло и всё то хрупкое тепло, за которое могла цепляться их семья. Мать? Становилось только хуже. Хотя она омерзительна и только портила дни Татсунами, без неё и без того пустая кухня стала совсем блеклой. Холодной. Она никогда не согреется, верно? Стакан воды отдался в горле глухим скрежетом. На самом деле, это совсем не помогло. Голод заиграл только сильнее, бил по внутренностям, отдаваясь сухой болью. Из запасов тоже ничего не осталось, и сейчас это звучало по-особенному унизительно. Шион не понял, в какой момент открыл дверцу холодильника. Конечно, здесь не было ничего, что можно было сразу же употребить в пищу. Были только грязные овощи, лежавшие в выдвижных ящичках внизу холодильника. В глазах потемнело, ноги свело в холодной дрожи. Если он съест хотя бы что-то отсюда, это ведь не станет большой проблемой? Зеленый лук резал по языку. Резкий вкус раздражал всё горло, оставляя после себя горечь, от которой противно и сглатывать. Листья яркие, заострённые к кончикам – наверняка не просто так, но люди слишком глупы, чтобы избегать продуктов со слишком заметным видом. (Действительно ли заметным?) Этого мало. Этого недостаточно. Что бы он ни делал, этого всегда будет недостаточно. Татсунами вгрызался в сухую шелуху репчатого лука, прокусывал через холодный твердый слой. Ком в горле становился только больше, и это не так больно, как острые не прожеванные куски, царапающие всё горло. Морковь была противно сладкой. Земля скрипела под зубами, царапала их, напоминала о всех грехах и несовершенствах, но всё, на что Шион мог обращать внимание в этот момент – звонкий хруст после каждого укуса. Неважно, сколько времени пройдет: он не мог насытиться ровно до момента, пока не становилось тошно от всего вокруг. Слезы он ощутил только тогда, когда на грязную руку упала одна из них. Разводы земли на коже были темнее прежнего. Останавливало ли это? Совсем нет. Плач всего-то напоминал о том, что во всех жизненных решениях виноват он сам, и если еда давила на желудок со всех сторон, он должен радоваться, что не сдох в собственной блевоте. Хруст за хрустом, всхлип за всхлипом. В ушах звенело, и только в разноцветном шуме Татсунами продолжал слышать стук по клавишам пианино. Почему она просто не может заткнуться? Почему она не придушила его в ответ, чтобы он не чувствовал себя так виновато? Почему она вообще преследует его? Она обещала, что на их первый взрослый День рождения они купят множество вкусной еды, потому что совсем не умели готовить. — Ты, должно быть, издеваешься надо мной? От резко знакомого голоса тело передёрнуло. Лукавица выпала из рук, но поднять её вовремя оказалось невозможным. Гулкая пощёчина оставила ожог на лице, будто растёрла последние частицы собственной чести и оставила на ней только порочный след. Теплая, яркая кровь хлынула из носа – вены не выдержали второго удара за день. Она смешалась с грязью, слезами, слюной, что наверняка выглядело омерзительно. Шион и не хотел защищать себя: знал, что заслужил. И тем не менее рваный всхлип вырвался из груди, стоило отцу схватить растрёпанные белые пряди и потащить в уже известном направлении. — Я начинаю сожалеть о том, что не оставил тебя матери в суде. У меня нет желания возиться с отбросом, который в семнадцать лет не в состоянии контролировать свои пищевые привычки... Прекращай плакать. Это действует на нервы. Мне хуже, чем тебе. Конечно, ему хуже. Отцу всегда было хуже, кем бы Шион ни был. Будь то принесенный, как на алтарь, идеальный результат теста, будь то опустошение желудка в туалете после очередного приступа – отец продолжал быть тем, кто терпит. Шион же продолжал оставаться тем, кого терпят.