Конец 2000-х

— Прости, но я был серьёзен, когда сказал, что хочу побыть в одиночестве. Конечно, вот и оно. О чём Татсунами только думал, когда тянул его за рукав рубашки, стоило только прозвенеть звонку на обед? Разговаривать с Сенпаем бесполезно: Шион попросил составить ему компанию достаточно вежливо, даже не напоминая о неблагодарной натуре своей любви. Но Акинаши и не подумал о сохранении обещания про совместные обеды, заручаясь жалким "мы договорились". О чём же, Шиону было интересно. О том, что он составил ему огромную услугу, заставив пройти рядом с теми задирами; показал, что теперь никто, кроме него, не потревожит Сенпая, а в качестве благодарности остался брошенным посреди улицы. Непростительно. С каждым новым конфликтом Татсунами казалось, что Хару делал это намеренно, лишь бы извести последние живые нервы, а потом оставить по ненадобности. Нет, нет, нет. Шион точно не предусматривал в своих мечтах – от чистейших, подобно ручейковой воде, до грязных, будто примесь земли и крови – что Акинаши начнет проявлять браваду. Что он, такое жалкое и слабое существо, посмеет ставит под сомнения решения и поведение своего партнёра, тем более такого удачного, как Шион. Бросьте, Татсунами не так уж и плох. Его любят все. Смог бы кто-то так же безупречно выступить с докладом на самом скучном уроке? Удалось бы им так же безупречно помогать другим с учебой, как это делал он? Шла ли его опрятная, организованная внешность в сравнение с ними, обычными отбросами общества? Так что, разумеется, Шион имел все права на раздражение, проползающее под кожей жгучими искрами. Когда Сенпай, любовь всей его жизни, позволял себя отказываться от Татсунами, хотелось непременно смешать его с грязью. Желательно той, что лежала у могилы Аой, чтобы он помнил и об этой ошибке. Иначе – при наихудшем раскладе – Акинаши сам не поймет, как разрушит их счастье. — Вы, должно быть, шутите. У нас есть договоренность— — Которую можно отложить ради нас двоих. Я делаю это не только для себя, Шион. Тебе тоже стоит использовать это время с пользой. Я не отвергаю тебя, пойми. Мне всего-то нужно перерыв. Точнее нам нужен перерыв. — Почему Вам так нравится делать мне больно, Сенпай? Вы же знаете, как мне плохо без Вас. Я не знаю, куда себя деть. Если бы Вы не были таким упрямым, мы бы помирились и— — Ты думал о записи к специалисту? – Сенпай отложил исписанную тетрадь и посмотрел на Шиона прямо. — Прошу прощения? — Я не знаю, насколько это действенно, но возможно, что психиатр мог бы выписать тебе препараты для успокоения. Ничего серьезного, но если они помогут, ты почувствуешь себя лучше. — Вы... Вы издеваетесь надо мной?! Спрашивать о таком неприлично. Я чувствую себя лучше некуда, спасибо за беспокойство. Вам стоит извиниться. — ... Да, конечно. Прости меня. — И... Это всё? Вы не были искренним! — Мы можем поговорить попозже, Шион. Я использую этот перерыв для подготовки к экзаменам, мне нужно сосредоточиться. — Вы выбираете экзамены вместо меня?.. — Это не то, что я имел в виду. Я найду для тебя время, но точно не сей— Гулкий звук от пощёчины ударился о стенки мужского туалета. Акинаши необязательно было смотреть в зеркало, чтобы знать, как быстро багровый след расползался по лицу, оставляя за собой жар, подобно ожогу. Это можно было понять по яркой боли, которую он чувствовал на лице. Шион ожидал чего угодно. В первую очередь, что Сенпай придет в себя и наконец попросит прощения. Во вторую, что тоже казалось высоко вероятным – Акинаши тут же заткнется и перестанет спорить с очевидно правым. И Сенпай действительно заткнулся. Не в ужасе, не в печале, а... Спокойствии. Физическая боль всё ещё прекрасно читалась на его лице, на нежной подростковой коже, обожжённой ударом, но, сколько бы Шион не всматривался, это всё, что он мог найти. Лица коснулись лишь кончики пальцев Акинаши, не проводя. Татсунами надеялся, что ему скажут хоть что-то, но всё, что слышалось на данный момент – звон в ушах. — ... Я не должен был ожидать чего-то другого. После этих слов он убрал руку и развернулся, медленно покидая мужской туалет.

***

Стакан воды был разбит вдребезги, стоило ему столкнуться со стеной. Разводы на до этого чистых обоях были последним, что интересовало Шиона. Осколки были продавлены, вбиты в подошву школьных ботинков, которые Татсунами и не позаботился снять, оказавшись в доме. Он пытался успокоиться, конечно. В конце концов, Шион — само воплощение организованности. Нехорошо выйдет, если он, образцовый староста, устоит погром в своей комнате... Верно? Ответы остались на водной глади, налитой в некогда целый стакан. Впрочем, не было здесь никакой сдержанности: Татсунами швырнул сосуд с водой в стену, как только переступил порог комнаты. Осколки ничего не значили. Это всего-то стакан – куда большую ценность представляли книги, по темам расставленные в стеллаже. Как жаль, что чистые страницы с аккуратным шрифтом были грубо содраны, разбросаны по комнате, превратившись в бесполезные, бессмысленные клочья под ногами Шиона. Корешки с хрустом проламывались, если бить достаточно быстро. Звук приятный, проносящий теплую дрожь по всему телу. Дело дошло и до наград. Те прекрасные медали и грамоты, за которые можно было получить мимолетную похвалу. Ах, какие славные времена. Тогда Шион был достаточно тупым, чтобы полагать, что у внимания отца есть свой ценник. Что это ресурс, который можно купить. И они полетели на пол. Деревянные рамки нехотя разламывались после попадания в стену, стекло смешалось с осколками стакана. На руках появлялись многочисленные царапины, стоило Татсунами разгрести их, чтобы достать заветные глянцевые листы. Звук разорванной плотной бумаги приносил удовольствие, близкое к экстазу, но никак не успокаивал. В руинах своей некогда чистой комнаты он не мог найти удовлетворения. Блаженство, агония – всё перемешалось бурной реакцией в голове, но не давало самого главного. Под кроватью всё ещё лежал дневник. Ах, его отдушина. Собор его мыслей, храм каждого горя и ликования. Место, где он мог быть самым честным человеком в мире, выпуская всю гниль своей души и оставляя её между страницами, где их точно бы никто не достал. Шион подошёл к кровати и опустился на пол. Окровавленные пальцы подрагивали, тянувшись к нужному месту. Точно... Они кровоточат. Стоило ли оно того? Пятнать то, что и так безнадежно испорчено им же самим... Этот дневник видел худшие времена, определенно. Слезы, растворяющие иероглифы, что писались дрожащей рукой. Кровь, перемешанная с ними, когда он перебарщивал с глубиной. Пепел от сигарет, стоило неудачно их потушить. Даже... Неважно. Некоторым вещам стоит оставаться не озвученными. Татсунами убрал руку. В этом действительно не было никакого смысла. В чём смысл был, если подумать? В разломанных учебниках, которые некогда он читал днями и ночами в обмен на оценку "неплохо"? В грамотах и медалях, на которые с детским восторгом указывала Аой? Может, в дневнике – единственной вещью, которая не отвергала гниль, паразитирующую столько, сколько он себя помнил? Шион услышал медленные шаги. Он не посмотрел на отца, когда тот встал в дверном проёме, одаривая взглядом творческий порыв любимого сына. Точно, к этому моменту он всегда приходил домой. Вот же Татсунами дурашка, забыл такую простую вещь. Да простит его господь. — Ты собираешься объяснять мне это? – Голос как обычно спокойный, сдержанный. Всё-таки с отцом Шиону очень повезло: он всегда держал голову ровно. — ... — Я не слышу ответа, Шион. Что здесь произошло? — Я немного повздорил. Ты ведь уберешь за мной? Я-то совсем не умею... – Татсунами положил голову на кровать. — Не смотреть на собеседника при разговоре неприлично, Шион. Твои дурные нравы начинают действовать мне на нервы. Будь так любезен: смотри на меня, когда я к тебе обращаюсь. — Конечно. Прости меня, невоспитанного, – на отца он всё же посмотрел, хотя видеть там было совершенно нечего. — Оставь дерзость при себе, мне хватило твоей безнадежной матери и сестры. Я всё ещё жду объяснений, кто давал тебе разрешение на порчу вещей, купленных на мои деньги. — Грамоты были бесплатными... Медали тоже... — Ты знаешь, о чём я говорю. Пока я не потерял остатки своего терпения, тебе придется хорошо обосновать, что было причиной твоей истерики. — Я немного расстроен учебой. Всё в порядке, я справляюсь. Ведь это то, чего ты ждёшь, папа? — Не называй меня так. Неудачи в учебе – твоя проблема. Это не стоило испорченных книг и грамот. — Не принимай близко к сердцу. Это пройдет... Раньше проходило... Шион понимал, в какой момент сказал слишком много. Всё так же спокойно он смотрел, как отец, разметав осколки на полу, в несколько шагов сократил "безопасное" расстояние. Боль, идущая прямо от грубо протянутых волос, была такой привычной... В этом было что-то приятное, разливающееся по искалеченным участкам тела слабым удовольствием. Боль – единственное, что имело настоящий вес в его жизни. — Внимательно послушай меня, потому что я не собираюсь повторяться. Пока ты живёшь в моём доме, твои капризы не имеют значения. Мне давно следовало выкинуть тебя на улицу, раз уж моё воспитание тебя не устраивает. Я не нуждаюсь в отбросах, которые нагружают меня своими проблемами. Отец опустился, хватка на волосах ослабла до чего-то противно нежного. Точно, Татсунами гладили по голове. — Ты способный ребенок. Если бы не твоё гнустное поведение, всё бы сложилось совсем по-другому. Почему ты продолжаешь расстраивать меня? Никому не нужны люди, которые не держат себя в руках. Мой отец был строгим человеком, но я не жаловался, и видишь, к чему это привело? У меня высокооплачиваемая престижная работа, и ты мог бы пойти тем же путем, если бы умел вовремя замолчать. Неужели быть нормальным ребенком так сложно, Шион? — Заткнись, – слово глухо отбилось от стен комнаты. Рука на голове Татсунами остановилась, но это не имело значения. — Я делал всё, чего ты хотел, поэтому хотя бы раз в жизни окажи мне услугу. Это всё твоя вина. Ты виноват в том, что Аой повесилась. Ты виноват в том, что мать ушла. Ты виноват в том, что я ненавижу тебя. Лучше бы вы никогда не имели детей... Ну же. Ударь меня. Возобновленная жгучая боль у волос утешала, приносила удовлетворение, которое только увеличивалось, стоило потянуть сильнее. И сейчас— — Ты в школьной форме. Позавчера у тебя кровоточил нос. Я не собираюсь тратить на это свои силы. Холод прошёлся по всему телу, когда отец отпустил пряди и встал. — Что... Что это должно значить?! — Не кричи на меня, Шион. Это значит, что ты должен благодарить меня, потому что сегодня я оставлю тебя в покое. Подумай над своим мерзким поведением, пока это не сделал я. Отец грубо отряхнул рабочие штаны и развернулся. Его шаги были всё такими же спокойными, когда он покидал комнату. — Ты... Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ СДОХНУТЬ, КАК АОЙ?! УМРИ, УМРИ, УМРИ! ЭТО ТВОЯ ВИНА! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УДАРИЛ МЕНЯ?! ТЫ ДОЛЖЕН НЕСТИ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ! Я ПОТРАТИЛ ВСЮ ЖИЗНЬ НА ТВОИ БЛЯДСКИЕ ТРЕБОВАНИЯ! ГДЕ БЛАГОДАРНОСТЬ?! — Отвратительно. Одно холодное, твердое слово тут же перебило Шиона. Гнев исчез, оставляя за собой тремор во всём теле. — Я подозревал, что у тебя есть проблемы с головой, но не подозревал, что ты окажешься так низко. Я разочарован, Шион. Садись за стол и начинай заниматься учебой. Отец ушел. Пустота, оставленная им, невыносимо била по ушам. Шион схватился за собственные волосы. Физическая боль могла приносить удовольствие. Только не такая.