Конец 2000-х

Сенпая не было в школе. Какая нелепица. Выходит, Шион пришел на занятия зря. Замазал каждый изъян тональным кремом, обклеил липким пластырем все неугодные участки на руках, вынял осколки стекла из подошвы вычищенной обуви – и ради чего? Ради того, чтобы обнаружить его отсутствие? Непростительно. Целый вечер Татсунами думал об этом, всю ночь проворачивал в голове возможные варианты разговора, а Акинаши не объявился на занятиях. Разумеется, Шион был оскорблен. Его снова избегали, и в тот момент, когда это было совсем неуместно. Что уж там, Сенпай всегда знал, куда бить, поэтому оставлял его на верную гибель при каждой удобной возможности. И неважно, как Татсунами было больно. Не стоило ожидать, что Акинаши удосужится ответить хоть на одно из его сообщений. Наверняка, дело в его до невозможности раздутом эго, которое просто не позволяло отвечать на сообщения любимого... Любимого, ведь так? "Вас нет на занятиях." "Мне так плохо, почему Вы оставляете меня в самые тяжёлые моменты? Я сделал для Вас всё. Был рядом, когда Вы нуждались в этом больше всего, и что Вы готовы отдать взамен? Молчание." "Я ненавижу это. Если Вы не прекратите показывать свой характер, я могу начать ненавидеть Вас. Это справедливо, не правда ли?" "Я люблю Вас, не держите на меня обиды. Просто скажите, почему Вас нет на занятиях. Я забуду все Ваши проступки. Вы ведь не хотите делать мне больно?" "Я разберусь с этим самостоятельно." Не так уж и сложно, Шион был уверен. Не то чтобы он был совсем некомпетентным человеком. Изобразить он мог всё, что они только пожелают – неограниченное счастье своей жизнью, глубокую боль больного человека. Больного человека... . .. ... — Значит, Вы чувствуете тошноту с утра? – Медсестра сделала краткую запись в блокноте – отчёт о каждом страдающем – или не совсем – ученике. — Верно, однако я надеялся, что всё пройдет. Пропускать занятия на последнем году обучения достаточно некомпетентно. — ... Хмм, я не помню, чтобы Вы посещали меня в течении года. Пожалуй, я могу сделать поблажку. Стоит ли мне созвониться с поликлиникой, где Вы числитесь? Они откроют Вам больни— — Не стоит, всё в полном порядке. Уверен, что мне хватит выходных на восстановление. Я прошу всего об одном дне. Обещаю, что весь учебный материал будет освоен самостоятельно. — Хорошо. Тогда я сделаю выписку о том, что Вы отсутствовали сегодня по уважительной причине. Стоит ли мне уведомить Ваших родителей? — Я сообщу самостоятельно, спасибо за помощь. Татсунами взял школьную сумку и встал. Шаги бесшумные, лишь медсестра —свидетель лёгкого преступления в школьной дисциплине. Каково значение, если во всём остальном Татсунами никак не провинился?

***

В комнате тихо, только за окном слышен скрежет ездящих машин. Хару встал не сразу: просто не было нужны. Никто не торопил на занятия, никто не донимали бессмысленными разговорами – оставалась только тишина, обнимающая мягко, не сдавливая лёгкие в прерывистом дыхании. Выдохнуть можно спокойно, как бы странно это ни звучало для Акинаши. Быть одному в доме, подальше от звона чужих голосов – это и есть покой? Тогда почему Хару продолжал копаться в себе, прорывать голыми руками плоть всех чувств и мыслей, и ничего не находил? Печаль, злоба, радость – всё растворилось в дымке душного воздуха не проветренной комнаты, оставляющей свой липкий след на его коже. Босые ноги коснулись холодного пола. Как странно, что утром, смешанным костями городской суматохи и плотью собственной вялости, Акинаши не замечал таких мелочей. Хотелось бы, чтобы они были всем, что только могло волновать Хару. Так легче. Так можно избежать ответственности, кусающей и целующей шею, пока не останется ни единого невинного участка. Сегодня пасмурно, и это... Успокаивало. Солнца нигде не видно, Акинаши без зазрения совести прятался за густым слоем облаков от одного яркого глаза, выслеживающего даже тогда, когда он хотел этого меньше всего. И всё же смешно, как быстро его жизнь изменилась. Может, потерянные тетради и ручки были его последними проблемами? Ну же, всё началось в апреле, когда яркая девушка с доброй улыбкой села рядом с ним. Какое же безобидное начало и трагичный финал. Хару прочёл все сообщения Шиона, и не ответил ни на одно. Договоренность оставалась актуальной, как бы это не раздражало Татсунами. А он был зол, Хару знал. И это... Совсем не досадовало Акинаши. Наоборот, мысль, что где-то там Шион рвал волосы на голове, убиваясь по факту его отсутствия на занятиях, вызвала лишь постыдное ликования. Хотя бы когда-нибудь Татсунами задумается о том, каково быть брошенным на произвол судьбы. Застилать кровать совсем не хотелось. Пусть свидетельство его неряшливости останется здесь, сохранится в грубых складках одеяла и лёгких цветах простыни. Скрывать от себя нечего: сколько бы времени ни прошло, Хару всё такой же неряшливый, ненадёжный человек, которых в Японии будет миллион, если не больше. Хотя бы сегодня, в пасмурный день ноября, он мог позволить себе быть таковым. В дверь постучали. Сначала Хару подумал, что ему просто показалось, но последующие три стука были куда более чёткими. Нехотя он встал с кровати. Нацуки вернётся с учебы только через несколько часов, родители не покинули бы рабочих мест, не сообщив ему. Гостей тоже совсем не ожидалось. — Кто там? – Хару осторожно спросил, стоя у двери. — Акинаши, – холодное слово прорезало воздух, тут же сменившись суетливой речью, – Вы не отвечали на мои сообщения. Нехорошо пропускать занятия на последнем году обучения... Я волновался. Откройте дверь, пожалуйста. Я всего-то хочу убедиться, что с Вами всё в порядке. Что-то тяжёлое подступило к горлу. Ноги свело, что заставило Хару сделать тихий шаг от двери. Неужели он пошел и на это? — Почему ты не на занятиях, Шион? До этого ты никогда— — Я многого прошу? Вас так волнует, что я отпросился с уроков? Бросьте, один день ни на что не повлияет. В отличие от Вас, Сенпай, я выбираю заботу о любимом, а не молчание. Жаль, что для Вас это пустые слова. Откройте дверь. — ... Мне нехорошо. Прости, я— — НЕ МОГЛИ БЫ ВЫ ОТКРЫТЬ МНЕ ДВЕРЬ?! Громкий стук, нет, удар по двери отдался в ушах жёстким хлыстом. Яркое, противное ощущение никак не сошло, ведь звук перешёл в шум, неравномерный и неконтролируемый. — Прекрати! Соседи услышат! — И чья это вина, Сенпай? Вы изводили меня несколько дней из-за какой-то мелочи с задирами, не читали мои сообщения, отказываетесь впускать в квартиру. Вам действительно плохо? Терпеть не могу, когда мне врут. Я знаю, что с Вами всё в порядке. Попытайтесь дальше оправдываться, и я продолжу стучать. Поэтому, любовь моя, откройте дверь, пока я в хорошем настроении. У моего терпения есть свои пределы. Хару выдохнул. Стоило ожидать, что даже здесь его не оставят в покое. Хотелось запереться от всех, никому и ни за что не открывать, но всё было решено с самого начала, не так ли? Жалобы соседей, которые ценили тишину, было последним, что сейчас нужно Акинаши. Откинув все мысли в мусор, потому что там им и место, Акинаши открыл дверь. Взгляд Татсунами был пустым, он и не пытался улыбнуться, когда посмотрел на Хару. — Вы всё ещё в пижаме. — Я не ждал гостей. — Очень жаль, – Шион оттолкнул Хару и прошел в помещение. Его ботинки были небрежно поставлены рядом со школьной обувью Акинаши. — Вы всегда должны быть готовы. Знаете же, что я бываю импульсивным. — Звучит слишком правдиво для тебя. — Иногда приходится называть вещи своими именами. Всё для Вашего же блага, – Шион положил ладонь на ручку двери. — Не открывай. Я не привел комнату в порядок. — Это всё, что должно меня волновать? – Татсунами повернулся к Хару. — ... — Молчите, сколько Вам угодно. Шион открыл дверь и прошел в спальню Акинаши. Ему ничего не оставалось, кроме как пройти следом. Татсунами сел на не застеленную кровать, будто такая картина была для него в порядке вещей. Небрежно он отбросил сумку на пол. Молния на ней не была закрыта, и содержимое оказалось разбросанным, подобно ярким кляксам краски на полотнах современных художников. Хару видел учебники, тетради, дополнительные пособия, канцелярские принадлежности, наполовину пустой крем для рук. В глаза тут же бросилась блестящая картонная коробочка, которую Шион поспешно придавил ногой, запихнув обратно. Акинаши сел рядом. Несколько минут они молчали, каждый думал о своём. Что-то во взгляде Татсунами похолодело, его плечи едва заметно напряглись. Хару не считал нужным спрашивать: знал, что Шион не любил "душевные нервотрёпки". — Почему Вас не было на занятиях, Сенпай? – Наконец, разговор был начат тихим дрожащим голосом. — ... Разве не очевидно. — ... Вы можете соврать мне? Скажите, что Вам действительно плохо. — Зачем, если ты всё знаешь? Я хотел провести день в покое, но даже этим планам не суждено сбыться, – Акинаши повернулся к Татсунами. – Я видел сообщения. — И что Вы думаете? — ... Иногда я хочу, чтобы ты ничего мне не писал... Но ты не услышишь. Шион опустил голову, сведя взгляд на руки. Только тогда Хару заметил, что бледные пальцы были обтянуты хаотично расположенными пластырями, грязноватыми на краях. — Вы бы возненавидели меня, если бы я совершил нечто ужасное? Тишина стала глухой, продавливающей голову. Акинаши молчал, в абсолютной звуковой пустоте он чувствовал биение своего сердца, всегда беспокойного. — Почему ты спрашиваешь? Татсунами не ответил. Он склонился, закрыв лицо руками. Уже очень скоро его тело начало дрожать, тремор увеличивался с каждым шумным всхлипом. Тишина заполнилась прерывистым мычанием и рваными вздохами, подавленными болезненными ладонями. Хару чувствовал себя... Растерянно? Не зная, что ещё можно было сделать, он осторожно положил руку на плечо Шиона, мягко поглаживая. Пришлось подвинуться ближе, чтобы прикосновение имело хоть какое-то значение. На пару секунд Татсунами убрал руки с лица, чтобы протереть слезы. На некогда сероватых пластырях отразилась бежевого цвета консистенция, размазанная и по лицу Шиона. Некогда однородный цвет лица сменился хаосом, состоящим из разодранных участков красного оттенка и холодного тона синяков. Хару сжал плечо крепче. Картина настолько неожиданная и неестественная, что ещё несколько секунд он смотрел в профиль лица человека рядом, будто и не веря вовсе, что такое возможно. — Откуда у тебя всё это?.. — Немного повздорил с отцом вчера. Это мелочи. — Ты не можешь говорить это серьезно. Ты их обрабатывал?.. — ... Не задумывался, – после этих слов Шион сгорбился ещё сильнее, вжимая руки в изуродованную кожу. Акинаши убрал руку с плеча, вместо этого обхватив тело Татсунами. Шион и не сопротивлялся, используя тело Хару как опору. Всхлипы стали ещё громче, особенно высокие звуки били по ушам, но Хару не жаловался. — Вы всё ещё любите меня? — ... Конечно. Не думай об этом. Я тоже тебя люблю. — Спасибо... Я ненавижу это. Всегда, когда Вы оставляете меня, становится так больно... Я не могу это терпеть, мне хочется исчезнуть. Всё стало таким сложным в последнее время... Это моя вина. Прошу, прости меня. — ... Я прощаю тебя. — Ты такой добрый, Сенпай... Хару. У тебя красивое имя... Я буду называть тебя Хару. В воздухе снова осела тишина. Всё реже её прерывали всхлипы, пока совсем не умолкли. Неизвестно, сколько времени они просидели таким образом. Шион уже не плакал, но вставать тоже не спешил. Медленно, будто пассивно он размазывал остатки тонального крема по пальцам, лишь бы чем-то занять руки. Его дыхание пришло в норму, рваные вздохи перешли в равномерный, методичный звук. Хару молчал и не знал вовсе, что делать. Осторожно он проводил рукой по волосам Татсунами, стараясь не запутаться в белых прядях, не потянуть слишком сильно. Всё-таки у Шиона мягкие волосы. Лишь лёгкая потрепанность делала их текстуру более резкой. — Хару... Займитесь со мной любовью. Рука остановилась на полпути, всё тело замерло. — Прости, что?.. — Займись со мной любовью. Как другие пары, – Шион посмотрел на Акинаши, взгляд не читаемый. — Я... П-подожди, ты серьезно?! – Хару тут же отодвинулся, всё лицо залилось густой постыдной краской. — Вам противно? Дело в том, что я парень? Разве это не делает вещи легче? Вы не увидите ничего нового, – Татсунами, однако, сократил увеличенное расстояние. — Д-дело не в этом! Я... Как ты себе это представляешь? Я не могу заниматься с тобой непотребствами, когда ты в таком состоянии! — Вас останавливает только это? Хорошо, со мной всё в порядке. Синяки пройдут, а Вы останетесь. — Т-ты не понимаешь... — Не понимаю чего, Хару? Вы об этом не думали? У Вас нет других вариантов, кроме меня... Или Вы надеялись, что Вам перепадёт на стороне? – Взгляд Шиона вмиг стал холодным. — Как ты пришел к таким выводам?! Дело не в этом, вообще не в этом! Тебе не кажется, что нам... Рано заниматься подобными вещами? Мы— — Мы знаем друг друга несколько месяцев. Восемь, если быть точнее. Вы всё ещё не доверяете мне? — ... Почему ты так этого хочешь? — Потому что я люблю тебя, Хару, – лицо Татсунами смягчилось. Он обхватил руки Акинаши в своих, – Я хочу быть единственным с Вами, понимаете? Разве это не чудесно? Вы можете быть частью меня, нам двоим будет хорошо... Вам так тяжело сделать всего одну вещь, о которой я прошу? — Я... — Ну же. Я не буду жаловаться, если Вы сделаете мне больно. Всего одна вещь, Хару. Вам всё равно не светит никто другой. Кто вообще посмотрит на Вас? Они наверняка думают только плохое, тихо презирают Вас... Но не я. Я никогда не возненавижу тебя. Так что прошу, ради моего же спокойствия... — ... — Ведь Вы любите меня? Покажите мне. — ... Обещай, что это будет недолго. — Всё, что Вы пожелаете. Я люблю Вас. — ... Спасибо. Это многое значит... Хару безучастно, будто со стороны, наблюдал, как Шион расстегивал пуговицы его пижамы. Ткань пачкалась бежевым цветом, хотя это меньшее, что имело значение. Акинаши осторожно стянул кардиган с тела Татсунами. Робкими движениями он попытался сложить его, но Шион быстро скинул одежду на пол. — Не отвлекайтесь, – последняя пуговица была расстегнута. Ночная рубашка была сброшена на пол, – У Вас красивое тело. — Не отвлекайся. — Верно... Стоит продолжить. Холод и духота комнаты били по обнаженной коже. Красный галстук тоже лежал на полу. Хару остановился, стоило мягкой ткани рубашки съехать с плеч. Ком в горле скрутился, когда множество порезов стали видны на коже. Разный размер, глубина, возраст – всё перешло в тошнотворную картину, развивающую и без того далеко не интимную обстановку. — Что это?.. — Разве не очевидно? Не берите в голову, Хару. Мы можем поговорить об этом позже. — Но— — Не смотрите туда. Разве Вам так сложно? Не портите моё настроение. — ... Прости. Рубашка была отброшена в сторону. Механически Акинаши расстегнул ремень школьных штанов. Может, Шион прав? Здесь не будет ничего нового, глупо волноваться на этот счёт. Тем более его пижамные штаны были стянуты тоже. Всё в порядке. Всё должно быть в порядке. Хару старался смотреть на его тело как можно меньше, стоило им оказаться в одном нижнем белье. Всё это представлялось ему не так: точно не такой контекст. Потому, когда он не увидел признака собственного возбуждения, удивляться было совсем нечему. Лишь на секунду он перевел глаза на Татсунами. Тоже мягкий. — Я могу помочь Вам, – Шион подвинулся ближе. — Я... — Я настаиваю, – грязная рука оказалась на бедре Хару. – Я буду нежным. — ... Давай закончим с этим поскорее. Акинаши не смотрел, как последнюю часть одежды скинули на пол. Не смотрел, как рука Шиона оказалась на его члене, медленно поглаживая. Но ощущения были. Что бы он ни делал, они никуда не уходили. Почему это было так приятно? Ощущение чужой руки, ведущей вверх и вниз, давало постыдное, совсем неуместное удовольствие. Тело подрагивало, прерывистое дыхание перешло в тихие стоны. Невольно Хару сжал ткань одеяла, побелевшие костяшки блекло отражали пасмурный свет. Шион убрал руку, размазав предэякулят между пальцами, о чём-то думая. — Мы можем начать. — Но ты— — Это неважно, – Татсунами поднял с пола крем, – мы можем использовать это в качестве смазки. — Тебе необязательно говорить об этом так прямо... — Как будто Вы никогда не смотрели фильмы с высоким рейтингом. — ... – Хару медленно открыл крем. В несколько подходов он распределил густую консистенцию по члену, думая о чём-то своём. – Скажи, если что-то пойдет не так. — Вы не можете ошибиться. Всё будет в порядке. В тишине, где даже их прерывистое дыхание и шуршание ткани не имели значения, они легли на кровать. Шион положил руки на плечи Хару, слегка сжимая. — Смотрите на меня, когда делаете это. Акинаши выдохнул. Татсунами лежал под ним, разглядывал каждую черту лица. Хару наклонился и заключил их губы в поцелуе. Если это позволяло закрыть глаза на момент, то он совсем не против. Если это позволяло ему чувствовать себя незамеченным, то так тому и быть. Хватка на плечах усилилась, когда Акинаши вошёл на всю длину. Рваный вздох покинул Шиона, но он улыбнулся. — Продолжайте. Мне это нравится. — Хорошо... Говори, если я делаю что-то неправильно. Толчки были медленными. Тяжёлое дыхание Хару смешалось с тихим хлюпающим звуком. Ощущения такие... Странные. С одной стороны, это вообще не то, что он должен был делать. С другой – тепло вокруг давало физиологическое блаженство, которое вырывалось порой слишком шумными вздохами. Шион держался крепко, ничего не говоря. С Акинаши он не сводил глаз, всё ещё рассматривая знакомые черты, будто чего-то ожидания. Стоило Хару немного ускориться, резкие выдохи перешли в тихие стоны. Ощущение ногтей, вдавленных в кожу, было болезненным. Почему-то это успокаивало. Возможно, так и выглядела справедливость. Он заслужил то, что с ним происходило. Между толчками, более грубыми и быстрыми, чем прежде, Акинаши стал слышать всего одно слово. — Хару... Конечно. Его имя. Как и положено во всех романтических фильмах, книгах, мангах... Что-то похожее на вскрик вырвалось с уст Татсунами, стоило движению стать более глубоким, неравномерным. — Всё в порядке, Сенпай. Это совсем не больно. — Я близко... — Я не обижусь, если Вы кончите в меня. — П-почему ты говоришь это так п-прямо? — Разве так не должно быть? Я люблю Вас, я принимаю каждую Вашу часть... Каждую Вашу каплю. Можете быть быстрее. Хару тяжело выдохнул. Пот противно прилипал к лицу, когда толчки стали совсем не ритмичными. "Обещай, что это будет недолго" В один момент колющее ощущение пропало, сменившись расслабленным теплом. Конечности ослабли, и всё, что мог чувствовать Акинаши – жар чужого тела и влажность собственной спермы. Всё будет в порядке. Так сказал Шион.