Конец 2000-х

Этот день можно было назвать отличным от других: он в коем-то веке смог нарезать для себя овощи. И, на самом деле, Шион считал, что не лишним будет похвалить себя. Старания принесли свои плоды, хоть и немного израненные. На кухне темно, тусклый синий цвет пробивался через окна и освещал собой всё помещение. Даже здесь Татсунами удавалось заметить на руках многочисленные порезы. Не потому, что он этого хотел – так уж сложились обстоятельства. Всё же зубрить бесконечное множество слов по английскому было на порядок легче, чем совладать с кухонным ножом. Жаловаться он совсем не хотел – красные полосы, щиплящие от грязи и воды, вызывали глупое, почти детское чувство гордости. Может, он не был таким жалким. По крайней мере, во взрослой жизни ему даже удасться приготовить подобие салата. В тарелке были смешаны чистые, очищенные овощи разных размеров и текстур. То ли это грубо нарезанная морковь, то ли остатки помидора, то ли то, что некогда было луком – немного пересоленное и плавающее в небольшом количестве масла... Если он не переборщил, конечно же. Готовка точно не для него. Но это всё равно лучше, чем ужинать с отцом. Есть пресную еду, слушать слишком резкое для ушей дыхание рядом с собой, обрабатывать в голове нескончаемое множество упрёков, не отличных разнообразием... Да, уж лучше он остался бы голодным, чем провел ещё один ужин таким образом. Что за геройство... Шион знал, что это ничего не поменяет. Лишь в мыслях он мог похвастаться бравадой или излишним уважением к себе, однако всё бестолку: всё так же Татсунами оставался зависимым ребенком. А салат ничего не значил – небрежно нарезанная тарелка овощей, отдаленно напоминающая мамину стряпню, не насытит его так же, как хотелось бы. Вечер... Да, он ненавидел ужины.

***

— Я всё ещё напоминаю, что твоя успеваемость хуже прежнего. Ты достаточно взрослый, чтобы понимать цену своей лени, Шион, – вилка резко скрипнула, пройдясь по фарфоровой тарелке. Темно-голубой был особенно заметным на фоне освещенной белым светом кухне. Точно, теплая лампочка перегорела – хрустнула во время прошлого ужина, и на замену ей быстро пришло холодное светило. Только свет за окном не менялся, оставаясь все так же ледяным, пробирабшимся под кожу. — ... На нас давят. Все столкнулись с ухудшенной успеваемостью, – Татсунами бессмысленно водил по керамической поверхности своей вилкой, только больше размазывая пресную еду. — Меня не интересует положение других учеников. В моё время школьная система была ещё жёстче, но мне не приходилось искать оправданий для отца. Вот и тебе не следует жаловаться на справедливое. — ... Ты не досолил рис. — Что же, ты мог бы добавить соль самостоятельно. Избегание темы не решит проблему, Шион. Я требую большей концентрации. Выйдет достаточно прискорбно, если годы и деньги, вложенные в тебя, не окупятся. — ... Разумеется. В этом и смысл всего. Наступила тишина, ещё острее, чем небо за окном. Татсунами не чувствовал сожаления, вовсе нет. Отец, в конце концов, оставался честным – честность была важной здесь, даже важнее, чем отношение Шиона к собственной судьбе. — ... У меня есть серьезное предположение, что у тебя кто-то появился. Это объясняет многие вещи, как снижение концентрации твоего внимания и излишне смелое поведение. Я разочарован. — Разве я приводил кого-то домой? — Тебе необязательно, Шион. Тем более, я прихожу домой поздно. За это время могло произойти что угодно. — Верно. Ты приходишь домой всё позже... Я знаю, почему ты так поступаешь, – вилка оказалась забытой, металл казался холоднее обычного. — Всё же ты можешь быть проницательным, когда хочешь. Но разговор не об этом. Тебя не должны волновать мои рабочие дела. Ты достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе вне моего присутствия. — Ты повторяешься. Отец отложил вилку. — Значит, на то есть необходимость. Я всё меньше верю, что до тебя доходит с первого раза, – он встал со стола. Шион слышал тихие, но тяжёлые шаги. Далеко не первый раз, что уж говорить. Звон воды резал уши. Не первый раз. Наступала новая тишине. Не первый раз. Заканчивалось всё возобновлением шагов, уходящих. Не первый раз.

Не первый раз.

— Предохраняйтесь, бога ради. Мне не нужны проблемы, тем более такие серьезные. Если бы я знал, что уход за детьми будет стоить мне стольких нервов, я бы и не подумал о зачатии. Что-то безобразно сильное, горячее прошлось по щекам. Это не было жестом смущения или резкой растерянности – ощущение было до стыда обжигающим. Отец ушел, а Шион долго не вставал, стараясь разглядеть что-то в испачканной едой поверхности тарелки. Разумеется, безрезультатно, но это уже точно лучше, чем обдумывать повисшие на кухне слова. Он не голоден. По крайней мере, он точно не хотел есть из этой тарелки после сказанного. Как его честь вообще может позволить себе прием пищи с рук человека, который мог использовать свои слова хуже любого удара? Бредово то, что он думал об этом только сейчас. Татсунами приходилось возвращаться к абсурдности своего положения и ранее, но точно не так сильно, не так ярко.

***

Морковь хрустнула между зубами, разливалась в горле сладковатым надоедливым вкусом. Салат быстро потерял свою ценность. Да и сочетание мерзковатой сладости моркови и пересоленного масла невыносимо. Стоило подумать о чём-то другом. Скажем... Экзамены. То, о чём всегда говорил отец. Если не трудиться достаточно сильно, человек обречён прожить несчастную жизнь и умереть забытым. Ну разве не бред? В чём смысл памяти других, если он ничем не лучше? Чем же выделился отец в жизни? Прожил тихо и умрет тихо. Некому будет о нём вспоминать, а любые его достижения забудутся. Шион был готов поклясться в этом. Шион поставил пустую тарелку в раковину. Может, Хару и приходил. Может, потому что Шион того и хотел. Забавно, но Татсунами ничего не мог сказать. А что же оставалось?