Му́ка моих рассказов

Глава 3: Тени в библиотеке Тишина в ночной библиотеке была иной, чем в институте. Она была не мертвой, а притаившейся, густой и бархатистой, пахнущей старыми переплетами, пылью и знаниями, вобранными в себя за долгие годы. Свет от тактических фонарей выхватывал из мрака бесконечные стеллажи, уходящие ввысь к темному потолку, громадные читальные залы с рядами тяжелых дубовых столов, за которыми теперь никто не сидел. Джон, несмотря на испорченное настроение после вчерашнего монтажа, чувствовал себя здесь чуть увереннее. Книги были его территорией. Он шел, не ковыляя уже так сильно, но все еще с легкой перевальной походкой, водил пальцем по корешкам, читая названия. —Карензитская библиотека, — его голос, хоть и приглушенный, звучал громче обычного в этой гробовой тишине. — Основана в 1892 году. Одно из самых полных собраний классической литературы в регионе. И, по словам сторожа, именно в отделе классики и началось... это. —Это? — Егор плавно вел камеру, снимая медленную панораму. Он старался не шуметь, но каждый его шаг отдавался эхом. —Книги падают с полок. Страницы переливаются сами по себе. А по ночам... — Джон сделал драматическую паузу, глядя на Егора с едва заметной усмешкой, — по ночам здесь якобы появляются тени. Не просто темные пятна, а очертания... существ. Из книг. —Существ из книг, — повторил Егор без особой эмоции. — И много очевидцев? —Один. Ночной сторож, дядя Вася. Мужчина трезвый и, в общем-то, адекватный. Он утверждает, что видел, как из тома «Франкенштейна» выползла тень с квадратной головой и неуклюже поплыла между стеллажей. А потом растворилась в «Вийе» Гоголя. Егор опустил камеру. —Звучит как бред сумасшедшего библиофила. —Или как очень избирательная и начитанная аномалия, — парировал Джон. — Я проверял. Все книги, которые он упомянул, так или иначе связаны с темами оживления неживого, создания искусственных существ или оживления мертвой плоти. «Франкенштейн» Шелли, «Вий», «Портрет Дориана Грея» Уайльда, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона... Он говорил это с таким знанием дела, с такой уверенностью в голосе, что Егор невольно переглянулся с ним через видоискатель. В такие моменты Джон преображался. Его вечная раздраженность куда-то улетучивалась, сменяясь азартом исследователя, раскрывающего загадку. —Хорошо, — согласился Егор. — Допустим, это не бред. Что это тогда? Полтергейст с литературным вкусом? —Скорее... эманация, — Джон остановился у входа в отдел классической литературы. Это было просторное помещение с высокими арочными окнами, через которые лился бледный свет луны. — Скопление эмоций, страхов, вложенных читателями в эти тексты на протяжении десятилетий. Энергия, которая сконцентрировалась здесь и теперь ищет выхода, принимая формы, описанные в книгах. —И как мы с этим боремся? Закрываем книгу и ставим на полку? — пошутил Егор, но в его тоне сквозила доля серьезности. —Думаю, нужно понять, что ее питает, — сказал Джон, входя в отдел. — Если это страх, то нужно его развеять. Если это... жажда жизни, то... Он не договорил. В дальнем конце зала, у полки с готическими романами, одна из книг сама выдвинулась из ряда и с глухим стуком упала на пол. Пыльная завеса поднялась в воздух. Оба замерли. —Ну что ж, — тихо проговорил Егор, поднимая камеру. — Кажется, представление начинается. Они медленно двинулись к упавшей книге. Это был старый том в кожаном переплете с потускневшим золотым тиснением — «Мельмот Скиталец» Чарльза Мэтьюрина. —Еще один несчастный бессмертный, ищущий спасения, — прокомментировал Джон, наклоняясь, чтобы поднять книгу. — Какая-то тут прослеживается... В этот момент из тени между стеллажами выпорхнуло нечто. Это была не плотная фигура, как в НИИ, а скорее сгусток тьмы, мерцающий, как плохая проекция. Оно промелькнуло перед ними, и на секунду в воздухе возник образ — бледное, искаженное ужасом лицо с горящими глазами. Пахнуло озоном и ладаном. Джон отпрыгнул назад с испуганным вскриком, выпустив книгу из рук. —Черт! Что это было? —Тень, — констатировал Егор, провожая ее камерой, пока она не растворилась у полки с произведениями Брэма Стокера. — Похоже, ты был прав. Литературный призрак. Паника, которую Джон испытал в первую секунду, сменилась любопытством. Он выпрямился, отряхнулся. —Дракула, — сказал он, глядя на то место, где исчезла тень. — Классика вампирского жанра. Страх перед не-мертвым, перед тем, что должно быть мертвым, но ходит». —Отлично, профессор, — сказал Егор. — А теперь, может, подскажешь, как нам его успокоить? Прочесть ему лекцию о готической литературе? Внезапно воздух вокруг них похолодел. Не так сильно, как в институте, но достаточно, чтобы по коже побежали мурашки. Из нескольких стеллажей одновременно начали выпадать книги, падая на пол с оглушительным грохотом, разрывающим тишину. Страницы на некоторых из них сами собой начали быстро перелистываться, словно невидимой рукой. И тогда из этих книг, из самих страниц, начали выползать тени. Они были разными — одна высокая и худая, с длинными конечностями, другая — клубком извивающихся щупалец, третья напоминала человека-невидимку, только что вышедшего из воды. Они медленно плыли к ним, окружая. —Линч... — голос Джона снова дрогнул. — Их... много. —Вижу, — сквозь зубы проговорил Егор, медленно поворачиваясь на месте, чтобы заснять все. — Идей? И побыстрее! Джон лихорадочно соображал. Его взгляд бегал по корешкам, по плывущим теням, по лицу Егора, озаренному светом от камеры. Страх сжимал горло, но где-то глубоко внутри включился тот самый механизм, который помог им в институте. Анализ. Сравнение. —Стой! — вдруг выкрикнул он. — Они не агрессивны! Они просто... плывут. Смотри! И правда, тени не набрасывались. Они приближались медленно, почти нерешительно, словно толпа зевак, окружившая что-то интересное. Их мерцающие формы переливались, менялись, словно они сами не могли решить, какую форму принять. —Они... реагируют на нас, — проговорил Джон, и в его голосе зазвучала уверенность. — На живых. На нашу... жизненную энергию. Они — порождения вымысла, не-жизнь, которая тянется к жизни. Как те персонажи, что хотели стать реальными. —Отлично, — сказал Егор, не опуская камеры. — И что нам делать? Поделиться с ними своей жизненной силой? Не лучшая идея, по-моему. —Нет! — Джон вдруг шагнул вперед, к приближающимся теням. Его сердце бешено колотилось, но разум работал с пронзительной ясностью. — Нужно показать им, что они уже реальны! Что они живут здесь, в этих книгах, в воображении тысяч людей! Их сила не в том, чтобы стать плотью, а в том, чтобы оставаться историей! Он резко повернулся к ближайшей тени — той самой, с щупальцами, навевавшей воспоминания о Лавкрафте. —Ты! — крикнул он, и его голос, обычно такой раздраженный, прозвучал властно и громко. — Ты — «Зов Ктулху»! Ты — великий и ужасный сновидец! Зачем тебе жалкая физическая оболочка? Твоя сила — в безумии, которое ты несешь в умы! Ты — легенда! Тень замедлила движение. Ее щупальца замерли, перестали извиваться. Она будто прислушивалась. Егор снимал, затаив дыхание. Он видел, как Джон, забыв о страхе, повернулся к следующей тени — высокой и худой, напоминающей Призрака Оперы или Смерть с косой. —А ты... ты — сама Готика! Ты — трагедия и романтизм! Ты — тень на стене старого замка, шепот за портьерой! Твое место — не здесь, среди пыли, а в воображении! Ты — вечна, пока люди читают! Он говорил с ними не как с монстрами, а как с старыми, уважаемыми, хоть и пугающими, знакомыми. Он обращался к их сути, к той литературной основе, что их породила. И тени начинали реагировать. Они теряли свою агрессивную форму, их очертания становились более размытыми, менее угрожающими. Они начинали медленно отступать, растворяться в воздухе, будто успокоенные, признанные в своем праве на существование в качестве идей, а не материальных существ. Последней оставалась тень из «Франкенштейна» — неуклюжая, квадратноголовая. Она стояла, не двигаясь, глядя на них пустыми глазницами. Джон подошел к ней ближе. Его голос стал тише, почти сочувственным. —А ты... ты просто хотел, чтобы тебя любили. Как и твой прототип. Но твое место — не в этом мире. Оно — в сердцах тех, кто читает твою историю и плачет над твоей судьбой. Возвращайся. Ты уже бессмертен. Тень медленно подняла свою неуклюжую руку, будто в прощальном жесте, и растаяла, словда дым, вливаясь обратно в корешок старой книги на полке. В зале воцарилась тишина. Книги больше не падали. Страницы не перелистывались. Было слышно только тяжелое дыхание Джона и тихий гул камеры Егора. Джон стоял, опустив голову, его плечи тяжело вздымались. Он чувствовал невероятную опустошенность, будто выплеснул из себя что-то очень важное. Егор медленно опустил камеру. Он смотрел на друга с нескрываемым изумлением и... уважением. —Джон... — начал он. — Это было... —Не говори ничего, — перебил его Джон, не поднимая глаз. Его голос снова стал хриплым и уставшим. — Просто не говори ничего. Он повернулся и пошел к выходу, его шаги гулко отдавались в зале. Он не хромал. Адреналин и нервное напряжение, казалось, выжгли боль из его тела, оставив лишь горький осадок. Егор остался стоять среди разбросанных книг. Он посмотрел на камеру в своей руке, потом на удаляющуюся спину друга. Впервые за долгое время он почувствовал себя не лидером их маленького отряда, а ведомым. Сегодня вечером с призраками боролся не он, Егор, с его камерой и рациональным подходом. С ними боролся Джон. Своим умом, своей эрудицией и каким-то невероятным, почти мистическим пониманием самой их природы. Он поднял камеру и записал короткий кусок — разбросанные книги, тихий зал, уходящую фигуру Джона. —Мир полон тайн, — прошептал он в микрофон, но на этот раз его коронная фраза прозвучала как-то неуверенно, почти стыдливо. — И иногда, чтобы их разгадать, нужно не смотреть в объектив, а слушать того, кто стоит рядом. Он выключил камеру и, подняв с пола том «Мельмота Скитальца», аккуратно поставил его на место. Затем, бросив последний взгляд на успокоившийся зал, он пошел догонять Джона, чувствуя странную тяжесть на душе — тяжесть от понимания, что он, возможно, долгое время не замечал чего-то очень важного в своем друге.