Му́ка моих рассказов

Глава 13: Взрыв Прошло еще несколько дней. Дни сливались в одно серое, безразличное пятно, где время текло вязко, как патока, не оставляя за собой ни следов, ни вех. Джон почти не выходил из дома, превратив свою квартиру в подобие кельи отшельника. Занавески были задернуты, выдавая лишь тонкие полоски дневного света, которые медленно ползли по стенам и полу, отмечая бег часов. Он писал. Уже не книгу, не связное повествование, а что-то вроде бесконечного, бессвязного дневника, длинного, исступленного письма самому себе, в котором он пытался разобраться в обломках того, что еще недавно считал нерушимой дружбой. Он копался в своих воспоминаниях, как археолог на руинах, выискивая трещины, первые признаки будущего обвала, которые он так упорно отказывался замечать. Он не отвечал на редкие, односложные сообщения от Егора — «Как ты?» и «Чем занят?», приходившие с нерегулярными интервалами. Он чувствовал, что за этими словами не стоит ничего, кроме легкого, мимолетного чувства долга или, того хуже, простой привычки, сродни привычке проверять почту. Они были пустыми, как скорлупа, и Джон больше не имел ни сил, ни желания их раскалывать в тщетной надежде найти внутри хоть что-то. Он сидел за столом, уставившись в мерцающий экран, где курсор нетерпеливо подмигивал ему на фоне белизны, когда его телефон завибрировал с особой, настойчивой, почти агрессивной частотой. Это был установленный специально для Егора рингтон — тревожный, режущий слух обрывок саундтрека из какого-то хоррора. Джон медленно перевел взгляд на устройство. На экране горело имя: «ЕГОР». Он не стал поднимать. Его рука лежала на столе неподвижно, словно сделанная из камня. Звонок оборвался, но почти сразу же начался снова. И снова. Настойчиво, отчаянно. Это уже было не простое беспокойство. Это была настоящая паника, доносящаяся из маленького динамика. Джон с силой, с каким-то почти физическим усилием выдохнул. Чувство долга, та самая проклятая, въевшаяся в подкорку привычка быть всегда наготове, на подхвате, заставила его руку подняться и нажать на зеленую иконку. Он не успел даже открыть рот. «ДЖОН!» — голос Егора в трубке был искажен до неузнаваемости, сдавлен статикой и собственным ужасом. В нем не было ни следа от обычной, уверенной рассудительности, ни капли привычного спокойствия — только чистый, неконтролируемый, животный страх. «Братан, тут такое дело! Срочно, срочно выезжай! Старый порт, склад №7, ты знаешь, тот красный кирпичный, понимаешь? Там... там нечто! Я такого еще не видел! Оно... оно настоящее! Материальное!» Джон медленно, будто во сне, поднес телефон к уху. Он сидел в своей тихой, безопасной, выстраданной тишине, а в трубке бушевала настоящая буря чужого, неподдельного ужаса. И этот контраст, эта пропасть между его кельей и тем адом, откуда звонил Егор, была настолько разительной, что вызвала у него не прилив адреналина, не готовность помочь, а горькую, почти что ядовитую усмешку, выступившую на его губах. —Нет, — произнес он. Всего одно слово. Оно прозвучало тихо, почти беззвучно, но с такой ледяной, стальной, не допускающей возражений твердостью, что на другом конце провода на секунду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением помех. «Что... что «нет»?» — Егор не понял. Казалось, сама возможность отказа, сама мысль, что Джон может сказать «нет» в такой момент, не укладывалась в его картину мира, рушила все его представления об их отношениях. —Я сказал, нет, Егор, — повторил Джон, все так же ровно и спокойно, словна обсуждал погоду. — Я никуда не поеду. Разбирайся со своим «нечто» сам. «Джон, ты не понял, ты не врубаешься! — голос Егора снова сорвался на крик, в нем зазвенела настоящая истерика. — Там ТВАРЬ! Настоящая, плоть и кровь, чёрт возьми! Она... она материальная! Она не призрак, не тень! Она разорвала защитные барьеры, которые я выставил! Она чуть не снесла мне голову! Мне нужна помощь! Твоя помощь! Твои знания, твоя голова!» —Моя помощь, — Джон позволил себе улыбнуться, зная, что друг не видит его лица, искаженного горькой гримасой. — Это ново. Неожиданно. А как же твой монтаж, Егор? Он не пострадает? А как же встреча со спонсором? А как же твой бесценный «технический настрой»? Он не собьется, если ты отвлечешься на спасение моей ничтожной задницы от какой-то твари? В трубке послышался резкий, шипящий вдох, словно Егору в лицо плеснули ледяной водой. Он, казалось, был ошарашен и оскорблен не столько самим отказом, сколько этим тоном, этой ледяной, ядовитой насмешкой. «Что?..Джон, сейчас не время для... для этих твоих дурацких обид! Здесь, блять, речь о жизни и смерти! Моей жизни!» —Всегда у тебя речь о жизни и смерти, Егор, — сказал Джон, и его голос наконец начал терять свое ледяное спокойствие, в нем зазвенели первые, острые осколки накопленной за недели боли. — Ровно в те моменты, когда тебе нужно, чтобы кто-то полез в пасть к чудовищу вместо тебя или помог тебя оттуда вытащить. А когда я прошу тебя, умоляю, просто прочитать несколько страниц, которые я ночами писал, в которые вложил всю свою душу... тогда вдруг находятся дела поважнее. Монтаж. Спонсоры. Оборудование. «Ты сейчас об ЭТОМ?» — в голосе Егора прозвучало неподдельное, почти комическое изумление, смешанное с нарастающей яростью. «Ты сейчас вспомнил свою дурацкую, чертову писанину, когда тут самое настоящее ЧУДОВИЩЕ, которое меня убьет?» Слово «писанина», брошенное с таким презрением, повисло в воздухе, раскаленное и уродливое, как расплавленный шлак. Оно стало той самой спичкой, которую швырнули в бензин, выплеснувшийся из переполненной цистерны его терпения. Джон медленно, как в замедленной съемке, поднялся со стула. Его пальцы так сильно сжали гладкий корпус телефона, что тот затрещал, угрожая рассыпаться. —Да,Егор, — его голос зазвенел, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. — Я вспомнил. Я вспомнил свою «писанину». Я вспомнил все. До последней мелочи. Вспомнил, как ты смотрел на мои главы, как на какую-то неприятную, обременительную обязанность. Вспомнил, как они у тебя неделю лежали на столе, ПОД КНИГОЙ, как макулатура! Как мусор! «Джон, я... я был занят, я...» — попытался что-то лепетать Егор, но его голос был грубо, беспощадно перебит. —НИКОГДА НЕ БЫВАЕТ ВРЕМЕНИ, ЕГОР! — крикнул Джон, и это был крик, вырвавшийся из самой глубины его существа, из самого нутра, крик, в котором была спрессована вся его боль, все унижение, вся накопленная ярость. —НИКОГДА! Для твоего монтажа время находится! Для твоих встреч со спонсорами время находится! Для твоих видеоигр, чтобы «мозг остыл», время находится! А для меня — НЕТ! Для моего труда, для моих слов, для того, что для меня по-настоящему, до слез ВАЖНО — времени НИКОГДА НЕТ! Он говорил, задыхаясь, его бросало в жар, по щекам текли горячие, соленые слезы ярости и отчаяния, но он не обращал на них внимания, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. —Ты думаешь, у тебя есть аудитория? Ты думаешь, ты кому-то нужен?» — его голос снова стал тише, но от этого еще более страшным, пронзительным, как лезвие. — У тебя есть зрители, Егор. Потребители контента. Анонимная масса, которая ждет хлеба и зрелищ. Им все равно на тебя. Им важно, чтобы было страшно и интересно. А у кого есть я? У кого? Только у тебя! Только ты один видел, каков я на самом деле! Ты видел мой страх, ты видел, как я трясусь от ужаса в том чертовом цирке! Ты видел, как я, преодолевая себя, полз к тебе по темному тоннелю в метро! И я думал... я наивный, слепой идиот, я думал, что это что-то значит! Что наша дружба — это не только про «дела» и призраков, что это про что-то большее! Он сделал паузу, пытаясь перевести дух, поймать воздух в свои спавшиеся легкие. В трубке была мертвая тишина. Словно Егор был парализован, оглушен этим внезапным, сокрушительным шквалом. —Я не просто твой помощник, не просто «братан с мозгом»! — продолжал Джон, и его голос снова сорвался, стал хриплым и надтреснутым. — Я — человек, Егор! Из плоти и крови! У меня есть свои мечты! Свои, черт возьми, амбиции! И мне было важно... мне было до слез, до боли важно, чтобы самый важный для меня человек их УВИДЕЛ! Чтобы он признал, что я могу не только бояться и анализировать, но и СОЗДАВАТЬ! Что-то свое! А ты... ты отмахиваешься от этого, как от назойливой мухи! Ты откладываешь в долгий ящик! Ты обещаешь «потом»! А «потом»... — он задохнулся, — а «потом» не наступает НИКОГДА! Последние слова он прокричал уже почти в истерике, исчерпав все свои душевные и физические силы. Он стоял, тяжело дыша, прислонившись лбом к холодной стене, прислушиваясь к тишине на другом конце провода. Тишине, которая была красноречивее и страшнее любых слов, любых оправданий. Когда заговорил Егор, его голос был чужим. Тихим, сдавленным, пустым. В нем не было ни злобы, ни страха — лишь ошеломленное недоумение. «Я...я не знал, что для тебя это... настолько...» —Потому что ты НЕ ХОТЕЛ знать, Егор! — с горькой, окончательной безнадежностью бросил Джон. — Тебе было удобнее не знать. Намного удобнее. Удобнее, чтобы я был твоим верным, преданным псом, который всегда прибежит на помощь, когда позовут, который будет терпеливо сидеть в уголке и ждать, когда на него, наконец, обратят внимание, бросят кость. Ну так вот. Всё. Конец. Больше я ждать не буду. Он не стал ждать ответа, не стал слушать возможные, запоздалые и уже ничего не значащие оправдания. Он просто опустил руку с телефоном и большим пальцем, дрожащим от нервного напряжения, нажал на красную иконку. Разговор был окончен. Взрыв, назревавший неделями, наконец прогремел, разорвав тишину его квартиры и хрупкую скорлупу их дружбы. Теперь оставалось только стоять и наблюдать, как медленно оседает пыль на руинах, озаренных зловещим отсветом того самого «нечто» из порта, с которым Егор остался один на один.