Му́ка моих рассказов

Глава 12: Кипение Тишина в квартире Джона больше не была гнетущей. Она стала его союзником, обволакивающим коконом, в котором можно было остаться наедине с самим собой. После того как он выбросил папку с распечатками в уличный бак, что-то внутри него щелкнуло, как переключившийся тумблер. Обида, тлевшая все эти дни, не исчезла — она кристаллизовалась, превратилась в нечто твердое, холодное и очень острое, словно осколок стекла, засевший глубоко в плоти. Теперь он знал свое место. И это место было не рядом с Егором. Это место было здесь, в этой тишине, за этим ноутбуком, где единственным судьей и зрителем был он сам. Он снова сел за компьютер. Но на этот раз его письмо было иным. Прежняя боль, выплеснутая в историю Лео и Арика, казалась ему теперь наивной, почти детской. Та была криком о помощи, попыткой достучаться, заставить увидеть. Новая глава, которую он начал, была чем-то иным. Это был не крик, а холодный, безжалостный, хирургический анализ. Приговор. Он писал о своем герое, который, пройдя через зеркала, иллюзии и предательство, наконец, остался один в своей пустой, тихой квартире. И в этой оглушительной тишине он начал слышать себя. Настоящего. Не того, кем он казался другим — трусливым, брезгливым нытиком, — а того, кто остался, когда все маски были сброшены, когда отчаялся ждать признания. И этот человек, оказалось, был полон не страха, а ярости. Немой, холодной, всесокрушающей ярости от понимания, что его все это время использовали. Что его дружба, его поддержка, его знания, его готовность идти в самое пекло были просто удобным, многофункциональным инструментом в чужих руках. Инструментом, который не жалко сломать, который можно заменить, про который легко забыть, когда он не нужен. Джон писал, и слова лились на экран, как расплавленное стекло — острые, обжигающие и готовые принять любую, самую уродливую форму. Он не думал о сюжете, о литературности, о будущем читателе. Он изливал накопившуюся горечь, выворачивал наизнанку свою душу, не боясь показаться слабым или жалким. Потому что больше не было того, перед кем нужно было казаться. «Он продал наши общие страхи, — печатал Джон, и его пальцы с такой силой стучали по клавишам, что казалось, они вот-вот проломят их. — Продал наш пот, нашу грязь, наш ужас, который скреб когтями по изнанке души. Упаковал в красивую, глянцевую обертку с мрачной музыкой и эффектными переходами. И все, что осталось от меня в этом ярком, увлекательном шоу — бледная тень. Немая, безликая статистка, чью единственную реплику благополучно вырезали на монтаже, чтобы не портила общую картину бесстрашия и героизма. И самое ужасное, что он даже не понимает, что совершил сделку. Он искренне верит, что подарил миру чудо, приоткрыл завесу тайны. Он не видит, что подарил ему лишь суррогат, подделку, выхолощенную, безопасную копию нашей настоящей, живой боли. Он торгует сувенирами из ада, даже не понимая, что там был». Он откинулся на спинку кресла, переводя дух. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на свои руки — они мелко дрожали, и на кончиках пальцев будто гудела отзвучавшая ярость. Это была не истерика, не срыв. Это была катарсическая, очищающая ярость, сжигающая дотла последние остатки иллюзий. В этот момент его взгляд упал на смартфон, лежащий на краю стола. Он потянулся, взял его, разблокировал. Палец сам потянулся к иконке приложения, где жил канал Егора. Мышечная память. Привычка. Проклятая привычка быть частью чего-то большего. Тот самый ролик про метро все еще красовался на главной странице. Яркая превьюшка с его же, Джона, спиной, уходящей в темноту тоннеля. Количество просмотров перевалило за полмиллиона. Он прокрутил вниз. Комментарии пестрели восторгами: «Егор, ты просто бог!», «Какой крутой монтаж!», «Жутко, обожаю!», «Респект за смелость!». Он искал хоть одно упоминание о себе. Хоть один вопрос: «А что там с тем парнем, который пошел в темноту?» Ничего. Он был невидимкой. Призраком в собственном сюжете. И тогда он увидел это. Новый, только что опубликованный пост. Не видео, а просто текст и фото. Фотография была с того самого ужина со спонсором, о котором Егор так деловито упоминал. Яркий, дорогой ресторан. Егор сидел за столом, уставленным изысканными блюдами, он широко улыбался, подняв бокал с темным вином. Напротив него — упитанный, улыбающийся мужчина в идеально сидящем дорогом костюме. Подпись под фото гласила: «Блестящая встреча с нашим новым партнером! Обсуждали будущие грандиозные проекты! Сколько всего интересного и невероятного нас ждет! Спасибо за поддержку и веру в наше общее дело! #исследования #аномалии #партнерство #новыегоризонты #вместемысила» Слово «общее» в этом контексте резануло глаз, словно насмешка, злая и беспощадная. Джон смотрел на улыбающееся, довольное лицо Егора, на его сияющие, полные энтузиазма глаза, и что-то в нем окончательно, с сухим треском, надломилось. Пока он сидел здесь, в своей опустевшей квартире, перемалывая свою боль и обиду, переживая свое маленькое, никому не нужное крушение, его «лучший друг» праздновал. Праздновал успех. Успех, построенный в том числе и на его, Джона, трудах. На его страхе. На его анализе. На его почти что смерти в тех затопленных тоннелях. И он даже не вспомнил о нем. Не написал. Не позвонил. Не поинтересовался, жив ли вообще «парень с блокнотом» после всех тех злоключений. Он швырнул телефон на диван с такой силой, что тот отскочил, как мячик, и с глухим стуком упал на пол. Джону было все равно. Пусть треснет. Пусть разобьется. Он подошел к окну и уперся лбом в холодное, почти ледяное стекло. За окном кипела жизнь. Город сиял огнями, машины выписывали световые траектории, люди куда-то спешили, смеялись, обнимались, жили своей настоящей, осязаемой жизнью. А он стоял в своей стеклянной раковине, отравленный до самого нутра ядом предательства, которое даже не осознавалось тем, кто его совершил, как предательство. Для Егора это была просто... деловая необходимость. Движение вперед. —Общее дело... — прошептал он в запотевшее от его дыхания стекло, и его голос прозвучал хрипло и чужо. — А я... я что? Расходный материал? Инвентарь, который можно записать в графу «амортизация»? Он закрыл глаза, и перед ним, как в калейдоскопе, замелькали все их недавние разговоры. Все его унизительные, жалкие попытки показать Егору свои главы. Вежливые, сочувствующие отговорки. Снисходительные взгляды, полные недоумения. Детальные, обстоятельные объяснения, почему «сейчас не время», почему «голова гудит», почему «нужно работать». И главное, самая яркая, обжигающая картинка — его рукопись, его детище, лежавшее под толстой книгой по монтажу, как ненужный хлам, как подставка для кружки. Это был не просто жест невнимания. Это был символ. Символ его места в системе ценностей Егора. Ярость, холодная и тихая, снова, волна за волной, накатила на него, сжимая виски, заставляя сердце биться с бешеной частотой. Но на этот раз она была направлена не только на Егора, но и на самого себя. За его наивность. За его слепую, глупую веру в то, что их дружба — это нечто большее, чем деловое партнерство. За то, что он так долго, так покорно позволял себя использовать, закрывая глаза на очевидное, лишь бы не остаться в одиночестве. Он резко отшатнулся от окна и вернулся к ноутбуку. Курсор мигал на белом экране пустого документа, приглашая, почти требуя продолжить. Он положил пальцы на клавиатуру, но не печатал. Он просто сидел и смотрел в эту белую, бездонную пустоту, чувствуя, как внутри него, в самой глубине, закипает новый, еще не написанный, еще не облеченный в слова текст. Текст, который уже нельзя будет никому показать. Текст, который будет существовать только для него. Правда. Голая, горькая и беспощадная правда, которую он наконец-то осмелился признать. Он был не просто «парнем с блокнотом». Он был автором. Единственным и полноправным автором своей собственной жизни. И если главный герой его реальной истории настойчиво отказывался его читать, отказывался видеть в нем co-автора, значит, эту историю пора заканчивать. Ставить жирную, окончательную точку. И начинать новую. С новой, чистой главы. И, возможно, совсем другими, пока еще не написанными персонажами. Он закрыл документ с книгой о Лео и Арике, не сохраняя изменений. Открыл новый, чистый файл. И начал писать. Без названия. Без плана. Без оглядки на стиль или смысл. Просто поток сознания, черный, как деготь, и горький, как полынь, поток, полный боли, гнева и прощания. «Когда окончательно понимаешь, что был всего лишь декорацией, фоном, живым реквизитом в чужом, громком и успешном спектакле, остается только два выхода: либо смириться и продолжать играть свою незначительную, унизительную роль, покорно принимая аплодисменты, предназначенные не тебе, либо молча, не хлопая дверью, уйти за кулисы, в тишину и темноту, сорвать с себя чужой, неудобный костюм и наконец-то, впервые, надеть свой. Какой он — мой костюм? Из чего сшит? Пока не знаю. Не вижу. Но я чувствую его на себе. Он не пахнет чужим потом, пылью заброшек и озоном аномалий. Он пахнет мной. Только мной. Моим страхом. Моей злостью. Моим одиночеством. И это... черт возьми... это пугающе приятно. Это по-настоящему». Кипение внутри него начало понемногу стихать, уступая место ледяной, безразличной, почти абсолютной ясности. Буря прошла, не разрушив стен, но выжгшая дотла все, что было внутри, оставив после себя чистую, ровную, пустую площадку. Выжженную землю. На которой можно было строить что-то новое. Что-то свое. Одному.