Oyasumi Gi-hun

Время — больше двух ночи; Ин Хо осознал это, только когда положил трубку и посмотрел на экран телефона. Потёр переносицу: коллеги из США легкомысленно — пренебрежительно — забывают, что не все в мире живут по их часовым поясам. И ему нечем крыть — корейского филиала Игр больше не существует, он похоронен на безымянном острове под взорванными горными породами. Не осталось ни записей, ни улик, ни лишних свидетелей: солдатам закрыли глаза и заткнули уши приличными стопками налички, а все игроки остались там же, на острове, в стенах уничтоженного комплекса — обескровленными телами и пеплом. Почти все игроки — победителя Ин Хо всё-таки вытащил, хотя тот сопротивлялся до последнего. Настоящего победителя, хотя младенец тоже уцелел. В основном потому, что к финалу Ки Хун не мыслил себя в отрыве от чужого ребёнка; разлучить их в тот момент значило уничтожить его окончательно. Десять лет назад в распоряжении Ин Хо был лишь кинжал — и этого оказалось слишком мало; даже переступив через себя и вскрыв остаткам человечности горло, он не спас никого, кроме самого себя. В этот раз в его руках сосредоточено куда больше власти — и в этот раз её хватило, чтобы обойти правила, спущенные выше; он назначил новое: смерть Ки Хуна бессмысленна, поэтому ему незачем умирать. Сам 456-й никогда бы не выстроил подобной логики. Он всегда находил оправдания бессмысленным поступкам, идя на поводу у чувств и интуитивных суждений — разумные доводы не доходили до него ни три года, ни пару месяцев назад. Чего ещё ожидать от лудомана. Вторые Игры усугубили его и так весьма плачевное состояние. Ин Хо не следовало об этом беспокоиться — у него невпроворот своих забот из-за закрытия корейского филиала и предстоящего переезда в Америку, — однако он никуда Ки Хуна не отпустил. Снял для них приличную квартиру впервые с тех пор, как съехал из старой однушки, оборвав последние связи с «нормальной», до-Игровой жизнью — жаль было лишь брошенную там коллекцию виниловых пластинок. Оплачивал препараты для Ки Хуна и няню для девочки, за которую тот цеплялся, как за последний повод жить; постепенно та стала проводить с ребёнком всё больше времени, а он всё реже хватался за телефон, если «дочь» надолго отбирали у него: аффективное состояние сглаживалось, и его психика больше не нуждалась так сильно в наспех назначенном опорном объекте. Они мало разговаривали. Чаще всего Ин Хо сообщал Ки Хуну планы на день, а тот молча принимал это к сведению. Он не срывался, не обвинял, не расспрашивал об Играх… не интересовался, почему ему запретили умирать. Не порывался сбежать и часто выглядел отрешённым и усталым, даже если весь день проводил в четырёх стенах. А вечером сразу после ужина уходил в спальню и плотно закрывал за собой дверь — не запирал, потому что замков на внутренних дверях в этой квартире не было. Проходя по коридору к ванной, Ин Хо, не задумываясь, бросил взгляд в сторону — и заметил, что сегодня привычное положение вещей изменилось. Дверь в комнату Ки Хуна оказалась слегка приоткрыта. Ин Хо следовало бы пройти мимо, однако его ладонь легла на металлическую ручку. Осторожно, чтобы не издать выдавшего бы его с головой звука, он заглянул внутрь — пришлось подождать пару секунд, прежде чем глаза привыкли к темноте. За это время он успел прикинуть несколько вариантов, чем Ки Хун мог заниматься с выключенным светом, пока сам Ин Хо отвлечён телефонным разговором. Однако, вопреки его ожиданиям, тот просто лежал на кровати, укрывшись одеялом и повернувшись спиной к двери. Спал, судя по всему. Ин Хо следовало бы уйти к себе и последовать его примеру, однако он сделал шаг во тьму, прикрывая дверь за собой, чтобы свет из коридора не последовал за ним. Он тихо подошёл и замер у изголовья. Из окна сквозь тонкие шторы просвечивали уличные фонари; благодаря им Ин Хо мог разглядеть лицо Ки Хуна. Веки расслабились, заострённные черты смягчились, часть морщин разгладилась — он даже стал выглядеть лет на десять моложе. Волосы успели отрасти со времён последних Игр и теперь волнистыми прядями разметались по подушке. Словно в замедленной съёмке, Ин Хо протянул руку и дотронулся до них. Мягкие. Зарылся глубже. Провёл, пропуская пряди сквозь пальцы. Тактильный рай. Ки Хун зашевелился, и Ин Хо был готов убрать ладонь, как только его присутствие обнаружат, однако тот, устроившись поудобнее, вновь затих; от этой возни из-под одеяла высунулось худое плечо. Обнажённое. Ин Хо на мгновение задержал дыхание. Ещё на прошлой неделе Ки Хун спал в той же одежде, в которой ходил по квартире. Он проверял. Пальцы соскользнули с волос; Ин Хо осторожно провёл по тёплой, гладкой коже. И снова. И снова. Под ней всё расслабленное и податливое, и гладить её завораживающе приятно. Ладонь плавно нырнула под одеяло, прослеживая контуры чужой руки уже вслепую. Наклонившись, Ин Хо прислушался к размеренному, сонному дыханию; вдохнув, ощутил слабый запах шампуня — обволакивающая свежесть. Ему следовало бы остановиться, однако губы невесомо коснулись чужой макушки. Ладонь взялась за край одеяла и приподняла его. Опустилось оно уже на них обоих. Двигаясь плавно, чтобы ни шорохом, ни скрипом не потревожить сон Ки Хуна, Ин Хо прилёг у него за спиной; одна рука так и осталась на волосах, нежно перебирая их, вторая же потянулась дальше, к нагретому под одеялом, разморённому телу — рёбра хорошо прощупывались, однако не выпирали так отчётливо, как раньше. Всё же Ин Хо не позволял ему морить себя голодом. Ниже — плоский живот и изгиб талии, слишком изящный для мужчины. Ин Хо задержал на ней ладонь, приникая грудью к чужой спине и выдыхая в изгиб шеи. Ещё одно прикосновение губ — на этот раз к чувствительной коже за ухом. И ниже. И дальше. И больше. Он так ярко представлял себе это во время Игр, пока наблюдал за спящим Ки Хуном, однако вокруг было слишком много посторонних. А ещё Ин Хо не мог поступать опрометчиво, принося большой обман в жертву маленькой прихоти. Он мог позволить себе лишь смотреть — и иногда предаваться фантазиям. Фантазиям, которые, воплотившись в жизнь, совершенно вскружили ему голову. Ин Хо медленно покрывал поцелуями шею Ки Хуна, поглаживая одними пальцами его восхитительную талию. За неё, должно быть, так удобно браться, притягивая его к себе в объятья — и ещё удобнее, размеренно входя снова и снова, пока Ки Хун под ним прогибается и слегка дрожит в коленях от сладостного возбуждения, а иногда тихонько, но так бесстыдно постанывает в подушку… Ки Хун вздохнул чуть громче, и Ин Хо вернулся в реальность. Обнаружил, что уже какое-то время неосознанно двигает бёдрами, то и дело сквозь ткань потираясь окрепшим достоинством чуть пониже чужой спины. Большим пальцем он задел край нижнего белья и, зайдя дальше, убедился, что у Ки Хуна тоже встал. Это придало ему столько уверенности, что Ин Хо уже почти не заботило, что он будет делать, если тот проснётся. Припав губами к чужому учащённому пульсу, он решительно запустил руку под резинку и сжал потяжелевший орган. Ладонь успела вспотеть, так что двигать ей было легко даже в быстром темпе. Вздохи Ки Хуна участились; Ин Хо еле подавил соблазн оставить на его плече алую метку. Вместо этого сосредоточился на том, чтобы поскорее довести его до разрядки, сам всё отчаяннее прижимаясь сзади. Неожиданно — или ему только показалось? — Ки Хун и сам подался к нему; губы разомкнулись, и с них слетел короткий стон, от которого всё внутри Ин Хо перевернулось. — Ах, Ён Иль… Напрягшись всем телом в руках Ин Хо, Ки Хун кончил, в то время как тот прикусил губу, чтобы не издать предательского звука — не то ответного стона, не то отчаянного воя. Ён Иль. Ки Хун и правда грезил о нём по ночам, тоскуя по плотской любви и ласке. Ён Иль. Он всё ещё разделял их, отказываясь принимать, что О Ён Иль и Ведущий — лишь маски на одном и том же лице Хвана Ин Хо. Не дожидаясь, пока Ки Хун проснётся окончательно, Ин Хо выскользнул из-под одеяла и скрылся за дверью. Прошёл в ванную и, наскоро раздевшись, залез под душ, проводя по освобождённой и болезненно-напряжённой плоти ладонью, испачканной чужим семенем. Разрядка получилась быстрой — слишком свежи были воспоминания о тёплой коже, о разнеженном теле и о вздохах в темноте. Когда он окончательно смыл прохладной водой последствия разыгравшегося воображения, на Ин Хо навалилась приятная усталость. Впрочем, дело могло быть и в том, что на исходе был уже третий час ночи. Выйдя из ванной, он снова прошёл рядом с дверью в чужую спальню — и снова заглянул туда. Ки Хун сидел на кровати, обняв согнутые колени и рассеянно глядя в стену. На тумбочке рядом валялось несколько скомканных салфеток. Подняв взгляд на Ин Хо, он чуть не подскочил и схватился за одеяло, укрываясь едва ли не с головой. — Всё ещё не спишь? — спросил тот, словно бы ничего не произошло. — Уже поздно. — А сам-то? — буркнул Ки Хун в ответ. — Поздний и долгий деловой звонок. Какое у тебя оправдание? — Ин Хо окинул его взглядом и предположил: — Приснилось что-нибудь? Заметил, как Ки Хун напрягся от этого вопроса. — Да. Кошмары всякие. Ин Хо понимающе кивнул. Конечно же, кошмары. От которых он кончает, не просыпаясь. Хотя, пожалуй, пусть лучше думает пока, что это и правда был сон. Если такие сны станут повторяться чаще, Ки Хун может привыкнуть к ним настолько, что имя и лицо наконец сойдутся воедино и наяву. Почти затворив дверь, Ин Хо напоследок мягко пожелал ему: — Спокойной ночи, Ки Хун.