Мрак под клубничным сиропом. Сборник.

пищеварение (отравление!) души — 1:1.

У меня дома поселилась кукла. Я говорю «поселилась», потому что она оказалась на моей кухне словно случайно. Как бы невзначай. Вполне вероятно, что ветер пригнал её ко мне через приоткрытое окно. По крайней мере, я так думаю. Эта куколка любит полочки моего холодильника. Я узнала об этом, когда стала каждую ночь слышать странное звяканье из кухни. А наутро я обнаруживала свой завтрак. Зефирными, неживыми пальцами она готовит завтрак — и оставляет его ждать меня до утра. В то время, как я выхожу на кухню, она, прячась между полок холодильника, словно ждёт новую порцию моего ужаса. Каждое блюдо — творение жестокости. Бывает, наутро в стеклянно-розовой баночке чьи-то глаза — плавающие в клубничном сиропе — или человеческие потроха. Это зефирное чудовище хочет проявить заботу, но её забота — это проявление зверства и безжалостности. Поначалу я не осмеливалась есть её еду, и с отвращением выливала это в унитаз. Однако моя зефирная девочка ранимая. А я не люблю обижать кукол. Вскоре она заставляла меня съедать всё до последней крошки, до последней косточки. Поначалу было отвратительно-невкусно. Меня тошнило прям в тарелку. Со временем моя блевота стала её любимым соусом.

аккуратистка костлявая — 1:2

Я поняла это сразу — ей нравятся кости. Но не просто чьи-то. Мои! Особенно внимание она уделяет косточкам ключиц и рёбер. Тщательно протирает их, оставляя их блестящими, как будто лаком покрытыми. А ещё ночью из шкафа я слышу звуки наподобие «клац-клац» и «скрип-скрип». Сначала я не понимала, откуда они. Однажды я решила заглянуть в шкаф — вдруг застану её за преступлением. Деревянные дверцы жалобно хрустнули — и на пол высыпались молочные зубы, словно бусины. Как ни странно, меня напугала не коллекция молочных зубов. Мне ведь уже давно за двадцать… [совершенство в костях]

художница на шторах — 1:3

Моя мама мне не верит. Говорит, я всё выдумываю. И каждый раз я с ней соглашаюсь. Но ночью, когда ложусь в хрустящую постель, глаза сами тянутся к зашторенному окну. Моё чудовище — творческое. Её вдохновение просыпается только по ночам. Холодными, мокрыми пальцами она касается ткани штор, выводит причудливые, чуть кровавые узоры. Ткань тихо скрипит, когда она рисует. Боюсь, однажды ей станет мало ткани, и она начнёт рисовать прямо на моей коже. Мне снова идти к маме? [когда не верят — чудовище верит]