Непокорная

      Поцелуй.       Властный, мокрый, жаркий. Голова шла кругом от ощущения того, как сминаются, раскрываются нежные губы под давлением, как чужой язык исследует рот. Теперь Панси чётко чувствовала мужской хвойный аромат, который покрыл её с головы до ног, помечая, приватизируя. Эта собственническая черта вызвала в душе невероятный прилив удовольствия – лисицы были также моногамны, как и волки, и инстинктивное желание привязать партнёра к себе разделяли полностью.       Касания.       Жадные, сильные, оставляющие следы. Гарри скользил по тонкому девичьему стану, наслаждаясь бархатистой горячей кожей, наслаждаясь отзывчивостью чужого тела, наслаждаясь удушающе-сладким запахом вишни, заполонившим всю комнату. Как они вообще добрались до неё он не помнил, зато в сумраке глаза так красиво сверкали золотом, запоминая каждый изгиб.       Звуки.       Соблазняющие, вызывающие животное возбуждение. Волчий и лисий хвосты игриво вились у их ног, касаясь друг друга плавно, приобнимая за бёдра, талии, вновь возвращаясь вниз. Это невозможно было контролировать, ведь ипостаси лишь зеркалили их собственные чувства; Панси с удовольствием подмечала, как подрагивает в нетерпении хвост Гарри с каждым её полу-стоном в губы; Гарри не мог сдерживать волчьего рычания, когда хвост Панси игриво проводил кончиком где-то по внутреннему бедру.       Магия.       Связь истинных, наконец получившая своё, сплеталась меж ними тонкой, но крепкой паутиной. Это было больше, чем чувства; это было на грани созависимости, когда эмоция одного ощущалась, как собственная. Оттого остановиться сейчас было невыполнимой задачей – возбуждение множилось, кололо кончики пальцев, умоляя, требуя разрядки.       Одежда исчезла с них медленно, со вкусом обнажая тела, создавая эстетику их страсти – Панси с восторгом проводила ноготками по рельефной спине, наслаждаясь перекатом мышц, а Гарри потерял последние крохи разумности, ощутив в ладони приятную мягкость женской груди. Его пальцы бездумно сжали затвердевший сосок, чуть потянули – стон, сорвавшийся с припухших губ, стал наградой. — Лисонька… — хрипло шепнул он в подставленную шею, кусая её, оставляя покрасневший след. — Уже не лисучка? — едва найдя в себе силы ответить, простонала Панси, выгибаясь в кольце рук от очередного укуса. — Зависит от твоего поведения, — усмехнулся Гарри, а затем, наконец, уронил её в постель.       Панси скользила ладонями по холодной простыни, сжимала её в кулаках – сдержаться под россыпью поцелуев было невозможно. Она ощущала себя в широких мужских ладонях трепещущей бабочкой, что глупо приблизилась к открытому огню и вспыхнула; но даже если эти чувства были последним, что ей могли подарить, она бы приняла всё без остатка.       Гарри изучал каждую впадинку, каждую родинку губами, языком, оставляя влажные следы, пропитывая бледную кожу своим запахом. Он почти приходил в экстаз каждый раз, когда Панси отзывчиво выгибалась вслед его касаниям, смотрела на него полуприкрытыми глазами и судорожно дышала. Они были пьяны без вина; дышать одним воздухом казалось достаточным для того, чтобы желать друг друга.       Гарри любил её безусловно, на уровне атомов, потому что эта любовь была продиктована им судьбой; магия никогда не ошибалась, сводя истинных. Панси отзывалась этой любви, не скрывая ответных эмоций, что бурлили под кожей; она ждала и жаждала этого так сильно, что сейчас едва справлялась с тем, чтобы сдержать почти срывающиеся с губ мольбы. Хотелось большего. И её молчаливым молитвам ответили.       Язык мужчины скользнул туда, где пульсировало естество, так уверенно, так властно, проезжаясь по разгоряченной плоти, собирая каждую каплю выделившейся смазки; не было ни возможности, ни желания прекращать столь сладостную ласку. Пальцы Панси вцепились в вихры чёрных волос, вжимая его лицо в себя; но Гарри и не планировал останавливаться. Его руки улеглись на разведённые, подрагивающие бёдра, слегка сжимали – казалось, что всё её тело стало сплошной эрогенной зоной, ведь эти касания порождали сильнейшие волны удовольствия.       Он обхватил клитор губами в тот же момент, когда палец проскользнул внутрь мокрых, узких стенок; медленно поглаживая их изнутри, чтобы растянуть, Гарри едва не рычал от мысли, что скоро сможет ощутить эту узость иначе. Панси же почти плакала от наслаждения, ведь жар желания охватил каждую частицу её тела, заставляя метаться по горячей, промокшей от пота простыне.       К тому моменту, когда столь желанное нутро вместило в себя три пальца, у обоих не осталось ни капли терпения. Они почти бросились друг другу на встречу, сплелись в очередном поцелуе – громком, влажном, но не затмившим толчок. Панси наконец ощутила себя цельной, наполненной, и слаще этого чувства не было ничего. Гарри двигался хаотично, не забывая обласкать шею, ключицы, грудь; его руки всё ещё цеплялись за округлые женские бедра с давлением, с силой. К утру там будет россыпь синяков.       Плевать.       Они и правда были животными в этот момент, не желая прерываться, не желая расставаться ни на мгновение. Панси выстанывала имя, рокотом ложащееся на язык: — Гарри…       А Гарри пытался впитать в себя это ощущение идеальной узости, испепеляющего жара, вишнёвой горечи на языке; он растворялся в её голосе, её теле, почти теряя связь с реальностью. Всё, что пульсировало в его глазах, это истинная, что так завораживающе изгибалась под ним, откликаясь на каждую случайную ласку.       Панси поняла, что кончает, не сразу. Не так, как описывалось в книгах, что она успела прочесть —оргазм накрывал медленно, начиная с кончиков пальцев. Ноги неконтролируемо, почти болезненно затряслись, заставив Гарри замереть. Он чувствовал, как сжимаются её мышцы внутри, обхватывая его естество в тиски. — Давай, милая, — его хриплый голос, кажется, сработал, как спусковой крючок, — вместе. Поясница Панси выгнулась, из-за чего член толкнулся, надавливая на матку; она вскрикнула, жмуря заслезившиеся глаза, ощущая, как внутри подрагивает горячая головка, орошая мягкие стенки горячем семенем. Гарри, видимо заметив её секундное замешательство, показал на едва заметно сияющее кольцо и прохрипел севшим от стонов голосом: — Артефакт от нежелательной беременности. Но, на самом деле, у Панси не возникло даже сомнения, что всё будет хорошо; сейчас её тело и разум были словно расплавлены слишком ярким наслаждением. Замешательство было, скорее, от того, каким глубинным стало присутствие магической связи. Они улеглись поудобнее, оперившись о пуховые подушки, и выдохнули. Свершившийся акт забрал у них все силы, растворив в греховно-сладком послевкусии. Вся комната пахла хвоей и вишней, храня в себе воспоминания об этом событии. — Ну что, не пожалела, Панс? — усмехнулся Гарри, обвивая рукой тонкую талию. — Ты ведь меня совсем не знаешь. — Во-первых, нет, не жалею, — фыркнула Панси, смело переплетая пальцы со смуглыми фалангами на своем животе, — во-вторых, может быть тебя, Гарри, я и не знаю, но вот профессора Поттера… — её губы изогнулись в самоуверенной ухмылке. — Профессор Поттер предпочитает по утрам чёрный кофе без сахара и кашу, а на обед и ужин — чай и что-то с мясом. Профессор Поттер трудоголик и перфекционист, однако легко идёт на уступки, если дело касается близких. Профессор Поттер сильный маг, предпочитающий грубую, чистую силу, а не тонкие вязи и длинные заклинания… — Понял, понял, — тихо рассмеялся Гарри, склоняя лицо и целуя мокрый от пота висок на вмиг смутившимся лице. — Да вы страшная женщина, студентка Паркинсон. — Правильно, бойся! — довольная улыбка украсила её лицо.       Боятся её Гарри, конечно же, не спешил. Потому что эта непослушная, непокорная правилам лисица была его лисицей. Как и он — её.       Отныне и навсегда.