antract [18+]

      В вагоне душно. В купе СВ самый душный я. Мы с Феликсом уже несколько часов выбираемся из горящего августом Севастополя, но моё тело горит, словно я остался жариться на одном из многочисленных крымских пляжей.       Феликс тушится в купе вместе со мной. Я попросил его закрыть окно, потому что за ним слишком ярко и громко. Теперь моя любовь сидит на койке напротив и пилит меня взглядом.       — Джин?..       — Я в порядке! — нервозно предвосхищаю его опасливое «как ты?».       Не угадываю.       — Ты пахнешь… — начинает Ликс устало, и я тут же раздражаюсь:       — В курсе! И что я с этим сделаю?! В окно выйду? Или думаешь, что-нибудь изменится от напоминаний? Приеду домой и вымоюсь.       — Джинни, я не об этом, — вздыхает Феликс. — Я думаю, у тебя начинается течка.       — Не смеши!       Фыркаю смешком. А Феликсу не смешно. У него — зрачки, как жетоны в метро, таким же неоново-зелёным отливают. У меня — смех и ноль понимания, как может спустя три месяца после операции случиться какая-то там течка, если чужие органы во мне еле-еле прижились и так и норовят подкинуть боли.       Меня злит новый запах. Злит новый шрам. Злит новая суть. Даже любимый Феликс, решивший, что нужно брать всё в свои руки, — злит. Но больше всего злит, что из-за почти сдохшего за пару лет без железы иммунитета я почти умер.       Потому позволил перекроить себя снова и почти полгода провёл в закрытом военном госпитале между горами, морем и палящим солнцем.       Между мечтами и реальностью.       Между стенами палаты и Феликсом.       Сложно было от начала до конца. Даже со столичными бумажками и связями никакой определённости, сроков и гарантий у нас не было. Найти донора для меня не могли слишком долго. Когда наконец отыскали подходящего мертвеца и спешно провели операцию — мой организм не принял железу. Следующая тоже не прижилась и осталась в памяти агонирующей болью. Третью попытку врачи отложили, долго совещались, анализировали мои анализы и бесконечно меняли планы, делали тесты, обсуждали что-то часами. В один из непримечательных дней они пришли к внезапному выводу, что мой постальфий организм не станет отторгать лишь омежьи железы. Но вместе с этими железами мне нужно будет подкинуть ещё кое-каких омежьих органов.       К тому моменту мне было плевать что и как. Я просто устал от постоянной боли, которую нельзя было заесть даже самыми действенными таблетками. Устал от слепящего солнца и солёного воздуха, которые должны были оберегать меня от болезней. Устал от окружения из белохалатых врачей и больных (больше на голову) моряков. Потому согласился со всем, что мне предложили, словно ничего необычного в этой операции не было.       Было.       — И последнее… Это крайне маловероятно, однако должен сообщить, что одним из побочных эффектов трансплантации органов могут стать циклы и беременность, — бубнил мой хирург, выводя какие-то каракули на белом листе. — Точнее, беременность может наступить в результате определённого стечения обстоятельств, при котором сперма каким-то образом попадет в трансплантированную матку. Это почти невозможно, и всё же мы не можем исключать подобную вероятность. Искусственный гермафродитизм совершенно не изучен. Можно сказать, ваш случай единственный в своём роде: и раз после операции у вас будет две пары половых органов, я обязан предупредить.       — А без изменения нижней части… — вступил Феликс, — никак нельзя?       — Может быть, и можно. Но мы не знаем этого наверняка. Понимаете ли, иммунитет вашего брата уже настолько ослаблен, что любая болезнь может закончиться летально. Да, мы можем попробовать пересадку омежьей железы без матки и придатков, но результат снова может быть отрицательным, потому что эти органы, как бы сказать, взаимосвязаны. Нужно пробовать. Наблюдать. Исследовать. Но никаких гарантий нет. Как нет гарантий, что ваш брат выдержит очередную операцию, если эта пойдёт не так. Поэтому мы хотим попробовать полноценную пересадку сразу. Тем более что внешне Джин останется мужчиной, просто, ну, матка будет соединена с выходом прямой кишки. Это не должно отразиться на внешнем виде или образе жизни. Мы вообще предполагаем, что этот орган будет выполнять в организме лишь поддерживающую функцию и не будет полноценно рабочим. Возможно, со временем за ненадобностью он сам атрофируется.       — Ладно. Делайте, что нужно, просто пусть это всё скорее закончится, — смиренно проныл я.       — Не всё так просто, — возразил хирург. — Для такого случая нам потребуется собрать дополнительные бумаги. Очень много бумаг от людей самого высокого уровня.       Не знаю, какими способами Феликс смог добиться разрешения на подобное лечение в реалиях нашей страны, но мы прошли этот муторный путь, пережили операцию, и я снова начал жить почти по-старому.       Почти.       Теперь обо мне пишут обезличенные научные статьи, а о необычном прорыве постсоветской медицины знают даже за рубежом. Теперь я вроде как омега, и хотя моё тело внешне не изменилось, сам себя считаю скорее пародией на Франкенштейна. Теперь на моей шее многократный шрам, а в душе очередной незаживающий.       И теперь Феликс смотрит на меня с вожделением, а я, вспотевший и раздражëнный из-за ноющего шва на животе, мотаюсь из стороны в сторону на узкой полке поезда, бегущего в Москву.       Я просто хочу домой.       Выпить кофе на любимой кухне. Пройтись по саду среди можжевеловых кустов. Подняться на второй этаж дома, забраться на кровать и свернуться клубком, чтобы боль прошла, чтобы перепады температуры перестали сотрясать тело, чтобы мир перестал быть агрессивным. Потому что пока он такой, агрессивным не перестаю быть я.       Мне душно и тошно. Ехать долго и утомительно. Но если откроем окно, будет раздражающе громко и сквозняково стыло. Меня и без того выводит буквально всё. Особенно Ликс, которому не обязательно сидеть со мной в одном купе. Он выкупил для нас весь вагон и может запросто сбежать в любое из свободных. Вместо этого он пялится на меня жаждущими глазами. Сладко пахнет. Хочет.       Я хочу, чтобы всё это скорее закончилось.       Ради этого мог бы даже перетерпеть боязнь полётов и снова забраться в самолёт, но Феликс не хотел, чтобы я боялся или переживал. А я всё равно волнуюсь, потому что теперь он дышит слишком выразительно и смотрит слишком громко. Говорит, впрочем, еле слышно:       — Сними футболку. Ты же весь взмок.       — Не хочу.       Я не хочу, потому что он и без того раздевает меня взглядом. Говорит им громче слов. Но ещё в прошлой жизни мы договорились озвучивать всё словами, потому Феликс просит шёпотом:       — Джинни, — на выдохе, — могу я тебя потрогать? Там.       Он кивает на резинку моих спортивных штанов, а я демонстративно отворачиваюсь к стене и для надёжности поясняю:       — Нет.       Хотя я ничего не хочу, моё дурацкое тело действует против воли. Член откликается на чужой вопрос неудобством в штанах. Следом язык задаёт свой странный, даже глупый вопрос:       — Зачем тебе?       — Ты прекрасно знаешь, зачем. Я хочу попробовать тебя, — стонет Феликс обессиленно. — Очень. Давно. Я буду осторожен, обещаю. Тебе будет приятно. Почему ты не веришь мне?       — Я верю. Но не хочу сейчас, — обрубаю я.       Моя любовь обиженно сопит. Я не спешу оборачиваться и встречаться с Феликсом взглядом. А он, видимо, не желает оставаться со мной наедине, потому дверь-купе щёлкает, оставляя меня одного.       Я понимаю обиду Феликса. Разумом да, но не сердцем. Сердцем я пла́чу. Мне тоже хочется нашей близости, но больно и страшно. Страшно и больно. И так третий месяц, по кругу.       Сперва нам нельзя было по медицинским показаниям. Пока во мне приживались донорские органы, затягивались шрамы под пупком и на шее, мы даже не задумывались об этом. Когда швы сняли, а я стал чувствовать себя лучше, то смог ублажать Феликса ртом и руками. Он не просил, не намекал даже — я сам хотел напомнить — не словами, а телом показать ему, что люблю, но Феликс останавливал каждый раз, переводя любые попытки в поцелуи с привкусом «нам ещё нельзя». А за пару недель до выписки, когда стало ясно, что я стремительно иду на поправку, он сам притронулся ко мне и попытался вылизать. Тогда мне стало так необъяснимо плохо и страшно, что я сбежал от него. А вернувшись в палату, так и не смог объяснить, почему сделал это.       Через день всё-таки признался, что испугался. Но до сих пор не понимаю чего.       Теперь сбегает Феликс, а у меня колючий жар зудит под кожей. Я хочу прохлады, пить и ощущать успокаивающие феромоны Феликса, но закрытое помещение душит, стакан в резном подстаканнике пуст, а в носу лишь мой новый дурацкий запах.       Лаванда.       Феликс говорит, что ему нравится. Мне кажется, он мне врёт.       И всё же я стараюсь не зацикливаться на собственных мыслях, потому что в последнее время совершенно перестал соображать как раньше. Я надумываю, обижаюсь, обижаю. И сейчас мне кажется, что Ликс ушёл дожидаться окончания поездки в другом купе, однако дверка нашего внезапно отъезжает с громким скрипом. Феликс судорожно вдыхает на пороге и медленно закрывает за собой.       — Я принёс холодной воды. Возьми, — призывает он, и я в тысячный раз поражаюсь, как точно он читает мои мысли, где бы ни был.       Я оборачиваюсь, улыбаюсь через боль и скоро припадаю к бутылке с холодной минералкой. «Саки» на запотевшей белой этикетке заставляют нервно усмехнуться, но серьёзность моего альфы быстро стирает мою глупую улыбку.       — Спасибо, — говорю я, присасываясь к горлышку.       — Не за что, — отворачивается Феликс.       Он садится на свою полку и достаёт из сумки тетрис. Мне кажется, что не смотрит на меня намеренно. И ничего не говорит — тоже. Он всегда так делает, когда обижен: не упрекает, но даёт мне свободу либо извиниться, либо остаться при своём.       А я совсем не понимаю. Виноват я перед ним в своём нежелании или нет?       Жёлтые кнопки серой игрушки под пальцами Феликса недовольно кряхтят. В моей голове скрипят неприятные мысли. Между нами белеет откидной столик и явное недопонимание. Я пытаюсь его избежать.       — Мы говорили об этом, Ликс, — начинаю я оправдания. — Мне страшно. И тут жарко. И я пока не хочу. Но не тебя не хочу, а вот здесь. Грязно же. Давай попробуем дома?       — Хорошо, — кивает он, не обернувшись и точно зная, что это купе до стерильности обработали перед нашей поездкой. — Тебе что-нибудь ещё нужно?       Секунду молчу, затем прошу на каком-то слишком жалком:       — Можешь обнять меня? Ненадолго.       На эту просьбу Феликс мигом подрывается, отбрасывает игрушку и снова оказывается возле меня. Я ожидаю духоту объятий, но по сравнению со мной Феликс холодный. Я удивляюсь этому вслух. Он вслух лишь недовольно вздыхает. Чтобы он не повторил своё вздорное предположение о течке, я утыкаюсь губами в его железу, мягко целую и жадно дышу им, успокаиваясь.       Он, впрочем, словно намеренно раздражает:       — Мне нужно будет возвращаться к делам почти сразу, как приедем. Накопилось много дел. Крыс не справляется. День-два я ещё побуду дома, но после…       Феликс говорит, а голос дрожит. Я киваю, прекрасно понимая, что проведённые в госпитале месяцы были, помимо испытания на выдержку и веру, ещё и временем нашего единения. Пусть большую часть времени мы притворялись братьями, в нашей отдельной палате мы провели сотни дней, много говорили, целовались, строили планы и просто беспрерывно были рядом так долго, как не были никогда. Однако его бизнес никуда не делся, обязанности не исчезли, деньги не стали течь сами собой. Феликса ждут сделки, поездки, новые договоры. Я понимаю, понимаю всё, но руки против воли обнимают любимого крепче, словно он уже сейчас возьмёт и уйдёт.       — Я обещаю возвращаться раньше. И буду дома по выходным. Но если будет тяжело, ты мне скажешь.       Феликс не спрашивает. Приказывает, потому что может. Напоминает, потому что мы обещали друг другу. Молит, потому что снова перестал меня понимать.       — Скажу, но всë будет нормально, — выдыхаю я, почти веря. — Не волнуйся так.       — Как? — в резкости его голоса грусть. — Как не волноваться, если тебя только вчера врачи осматривали, говорили, что всё хорошо, а сегодня ты весь горишь?!       Слова Феликса истеричные, но по делу. Я и сам не понимаю, что со мной и почему, но уверенно озвучиваю отговорку, убеждающую нас обоих:       — Ликс, не паникуй. Лейкоциты были в норме, значит, это просто обратная акклиматизация, или, может… может, всё же вирус какой-нибудь схватил уже на вокзале. Но теперь я справлюсь с этим. Всё будет хорошо. И это точно не течка, нет.

/

      Спустя пару часов я осознаю, что это всё-таки она. Ощущения как при гоне, но раз уж альфы во мне больше нет, то приходится называть вещи новыми именами. Не знаю, с чего мой организм решил в очередной раз поиздеваться, но этот факт приходится принять вместе с неспадающим возбуждением и раздражающей пульсацией железы под зажившей кожей.       Я стону от боли в подброшенных мне органах. Пахну удушающе. Скриплю зубами. Феликс сидит рядом и стоически молчит. Гладит мой живот. Искусывает собственные губы. Шепчет:       — Не понимаю, тебя же перед самым выездом осматривали. Ну как же могли упустить такое?       — Не знаю, — говорю я, дыша агонией, — может, не думали, что такое возможно. Мы сами разве могли такое предположить?       — Сойдём в ближайшем городе и в больницу?       — Нет, — теперь из меня вырывается паника: я боюсь застрять где-нибудь ещё. — Нет, не надо. Едем домой. Мне станет лучше в Москве. Да и кто с моим случаем поможет? Региональные врачи такого наверняка в жизни не видели. Не каждый столичный-то в курсе.       — Джин, я сам о течках знаю только то, что омеги текут раз в полгода, пахнут и в это время себе не принадлежат. Но у мамы всегда подавители были, я даже из дома никогда не уезжал. Так что я не знаю, как помочь, — добавляет совсем тихо: — А ещё я очень тебя хочу.       Игнорируя последнее голодное замечание, я отвечаю лишь на нужную мне фразу, пытаясь сохранять хладнокровие из последних сил:       — Врачи немного говорили об этом. Почти всё то же самое, что и гон. Постоянно хочется в сцепку. Только я такого не чувствую. Мне просто нехорошо.       — Ладно, — выдыхает Феликс. — Если станет хуже — скажи.       Я киваю, потому что силы на разговоры быстро заканчиваются, и чувствую, как напрягаются органы где-то в самом низу живота. Так больно, что стояк наконец спадает. Так больно, что наворачиваются слёзы. Так больно, что Феликс тоже сжимает челюсти. Затем и меня в своих объятьях — почти душит, что руками, что феромонами. Они успокаивают разум, но облегчения телу почти не приносят.       Поэтому на одной из станций с долгой остановкой Феликс летит в аптеку. Там нет подавителей для омег, но есть обезболивающее, а в соседнем ларьке отыскиваются шоколад и сигареты. Пока я глотаю надоевший Кеторол и кошусь на Бабаевский, Феликс в тамбуре снова травит в себе мой запах.       На этот раз тот его не душит — он его манит.       Я и без пояснений знаю. Чувствую желание в голосе, слышу в изменившемся дыхании, вижу в почти пьяных глазах. Феликс старается держаться, однако впервые за время нашего знакомства смотрит настолько по-животному. Мне даже сквозь боль и непонимание хочется его, но больше хочется спрятаться от насквозь прожигающих глаз.       И обиды, что мою прошлую суть он терпел, а нынешнюю так безусловно и безоговорочно хочет.       До Москвы ещё семь часов.       Я раздражëн. Моё тело варится. Феликс больше не может мне помочь. Я прошу его отсесть, потому что его гладящие руки то и дело норовят соскользнуть ниже живота. А я не хочу, я боюсь этих касаний. Избегаю их и Феликса, а он очень скоро не выдерживает концентрации моих феромонов. Собирается сбежать.       — Если я тебе не нужен, — говорит он измученно, — то пойду посижу в вагоне-ресторане. Что тебе взять?       — Ничего не приноси, иначе меня стошнит.       — Ладно. Тогда я, наверное, надолго.       — Хорошо.       Плохо.       Его нет больше часа. Только возвращается Феликс почти сразу. Наверное, он пропах мной и своим желанием, и его из общественного вагона выгнали. Почти всё это время Феликс стоит в тамбуре и не решается войти. Я знаю всё это, потому что даже сквозь закрытую дверь чувствую его облепиху. Хочу еë. Но не могу даже позвать. Панически боюсь. Меня манит этот запах, но за ним наверняка последует боль.       Разве может стать лучше, если мне уже давно так безнадёжно больно?       Дверь открывается внезапно.       Шумно вдохнув и резко выдохнув, Феликс всё-таки входит в купе. Оглядывает меня мрачным взглядом. Захватив полотенце с крючка, снова уходит, но скоро возвращается с уже влажной тряпкой. Усевшись на краешек моей полки, Феликс начинает стирать с моей кожи выступившую испарину. Лоб, щёки, шея. Когда доходит до ключиц, я непроизвольно слишком томно вздыхаю и, испугавшись своей реакции, прикусываю язык.       Феликс медленно наполняет свою грудь моим запахом и смотрит исподлобья слишком мрачно. Не знаю, что он видит в моих глазах, только после контакта наших взглядов мир вокруг начинает стремительно меняться.       Дверь на защёлку. Окно нараспашку. Тело Феликса в обнажение.       Он неспешно тянет с себя футболку и шорты. Сбросив бельë, даëт мне увидеть своë возбуждение. Закончив со своей одеждой, принимается за мою.       Феликс больше не спрашивает разрешения. Может, знает, что я не в силах говорить. Может, теперь ему плевать на протесты. А может, и нет уже Феликса? За шириной зрачков я совершенно не вижу его. Кажется, в пространстве со мной остался только альфа.       Но я… Кем остался я?       Дрожащей тенью, брошенной на тонкий матрас? Горящим телом, которое скоро обернётся пеплом? Бывшим альфой, нынешним омегой, а может, всё ещё никем?       Я не принадлежу себе. Даже пропускаю момент, когда мою футболку и штаны Феликс медленно и аккуратно складывает стопкой к своим вещам. Зато ярко чувствую, как он осторожно тянет вниз мокрое от пота бельё. Обнажив меня, Феликс судорожно вдыхает. Затем, присев на край койки, снова неспешно стирает влагу с моей кожи прохладной тканью.       Я слежу за его заботливыми движениями словно из-за пелены. Ещё наивно верю, что этим обнажением тел мы всего лишь снижаем нашу температуру, но скоро Феликс добавляет жару, опускаясь касаниями ниже. Он раздвигает мои бёдра, обтерев меня со всех сторон, кое-как устраивается между ног. Смотрит на шов на моём животе. Но теперь совсем не с сочувствием и заботой.       С жадностью. С желанием, от которого мне не по себе.       Я отвык от таких взглядов. Смирился с другими.       Многие дни меня, как лабораторную крысу под лупой, десятки незнакомых людей беспристрастно рассматривали из научного интереса. Когда я возвращался в палату, Феликс тоже смотрел, но сдержанно, отстранённо, словно не хотел добавлять веса моей боли и выжидал, пока я сам перед ним раскроюсь. Позволю хотеть.       Он не дождался. Или не ждал вовсе, а хотел по умолчанию и умело скрывал это.       Теперь интерес в глазах напротив открытый, интимный, прожигающий, обещающий слишком многое. И этого многого я боюсь не выдержать. Потому давлю из себя последнюю мольбу:       — Ликс, пожалуйста… не надо.       Я не узнаю свой голос. Слабый. Жалкий. Немощный и тихий. Неудивительно, что мой альфа его не слышит. Он не отводит глаз, не моргает даже, и безмолвно прибивает меня своими феромонами, подавляя и укрощая.       — Тебе станет легче, — обещает Феликс. — Нам обоим будет хорошо.       Он медленно обжигает мои бëдра касаниями своих рук, оглаживая от колен до тазовых косточек и обратно. В глаза не смотрит — только на мою грудь, вздымающуюся в хаотичном ритме. Его отстранённый взгляд выдаёт, что он думает о чём-то, когда целует моё колено. Осевший на моей коже вздох сигнализирует: на что-то решился.       Скоро я понимаю, с чего Феликс решил начать: свою подушку под мой зад он кладёт уверенным движением, но дрожащими руками. Затем он крепко схватывает мои бёдра ладонями, не давая отстраниться. Вдохнув поглубже, Феликс придвигается ближе. И лижет. Широким и голодным движением от мошонки до головки члена.       Я не вижу чужих глаз, потому что мои закатываются, но чувствую очередной выдох и взгляд Феликса на своей коже как избавление. До операции я любил его язык на себе. Сейчас я хочу молиться на него, потому что оставленные им влажные дорожки слегка охлаждают моё кипящее нутро и делают мне очень приятно.       Я дышу широко открытым ртом. Вместе с воздухом выдыхаю стоны. Феликс впивается пальцами в бёдра, вибрирует голосом в мою кожу, но я совершенно не разбираю слов. Меня хватает лишь на то, чтобы чувствовать его язык и губы, ласкающие промежность влажными поцелуями.       — Глубже, — просит кто-то моим ртом.       Феликс отвечает довольным грудным рыком и более резкими движениями. Настойчивым давлением. Укусами выступивших клыков. Поглаживанием ладоней на моих ногах. Языком, утопающим во мне.       Так хорошо, что я забываю, где мы, когда и кто.       Вспоминаю, впрочем, очень быстро: с новой, неожиданной реакцией своего тела в ответ на жаркие ласки. Из меня обильно течёт что-то вязкое. Этого странного явления я пугаюсь. Стесняюсь. Дёргаюсь. Извиваюсь на узкой кушетке, пытаясь сбежать.       Феликс не позволяет. Держит мои бёдра стальной хваткой. Стопроцентно оставляет синяки. И недовольно рычит. И припадает к коже. И глотает всë то, что слизывает. И метит засосами ягодицы. И снова лижет меня. И вновь пугающе голодно рычит.       Его утробное звучание оглушает меня, прибивает страхом. Секунду назад я распадался на части от желания, теперь же ужасаюсь происходящему. Не понимаю, во что превратился. Не понимаю, чего хочу. Не понимаю, почему меня такого хочет Феликс.       Я словно оголённый провод. Бью током, извиваюсь и шипением вторю. Прошу — пожалуйста! — перестать.       Феликс не слышит. А может, просто игнорирует. Он ещё глубже проталкивает в меня язык. И я, вмиг сменив направление мыслей и действий, безотчётно прошу его продолжать.       Потому что не больно. Потому что горячая слюна облегчает трение. Потому что его мягкий, но настойчивый язык — это совсем не…       Твёрдые пальцы.       В хаосе касаний, всхлипов и вздохов я упускаю тот момент, когда они оказываются во мне. Сгибаются, давят так долгожданно приятно, оглаживают изнутри медленно и нежно. Я открываюсь, движусь им навстречу, потому что боли всё ещё нет. Нет этого отвратительного механического трения в заднице, как от омегологического зеркала, доводившего меня болью до отложенных слёз. Есть только жар, скольжение, нарастающее напряжение внизу живота и Феликс, заполняющий своим желанием всё пространство небольшого купе.       Я прошу его остановиться на этом. Шепчу, что мне очень хорошо и так. Признаюсь, что большего не выдержу. Что большего не стерплю. Зову Ликса, чтобы поцеловать. Чтобы, глядя глаза в глаза, убедить в обоснованности моих страхов. Сталкиваюсь лишь с бездонной темнотой вместо зрачков.       Феликс порывисто целует, не прекращая двигать во мне пальцами. Жарко дышит и царапает мои губы своими клыками. Спускается ниже, чтобы сцеловать с груди выступившие капли пота. Недовольно ворчит из-за узости полки и неудобства.       Осколком разума я понимаю, что он, даже несмотря на мои мольбы, рискнёт пойти до конца прямо сейчас. Он попытается взять меня, и я должен бы этому противиться. Должен бояться, но в моменте мне слишком приятно. Не просто терпимо, а именно хорошо. Потому я позволяю себе поддаться искушению и даю словам вместе со страхом ненадолго стихнуть. Ставлю на счётчик мифические секунды — сотню, две или даже тысячу — мгновения, за которые ещё буду позволять ласкать себя, прежде чем Феликс захочет войти в меня, а я должен буду его остановить.       Сбиваюсь на первом же десятке.       Слишком хорошо.       Его левая ладонь сжимает грудь, задевает сосок и пересчитывает рёбра. Рот снова движется на моей длине умело и ритмично. Увлажнённые фаланги внутри меня давят правильно и плавно. Я мысленно успокаиваю всплывающие в голове страхи тем, что пальцы Феликса не слишком длинные, они не будут распирать мое нутро как…       Его член.       То, что Феликс движется во мне, я осознаю, лишь разобрав ритмичные шлепки кожа о кожу среди собственных разрозненных стонов. На миг я смолкаю, как испорченная пластинка. Возвращаю себе крупицу разума. Пытаюсь сфокусировать взгляд. Сфокусироваться на Феликсе.       Его глаза закрыты, лицо вскинуто к потолку, рот раскрыт в немом стоне. Мои ступни на его плечах, его живот бьётся о мои ягодицы, наверняка оставляя красные следы. А внутри меня горит пожар.       Осознав, что всё зашло слишком далеко, я сжимаюсь, пытаюсь соскользнуть, слышу стон боли.       Мой или его?       Мысли как мутная, густая жижа. Я ничего не вижу, перед глазами скачут слепящие огни и части наших тел. Ощущения обманчивы. Вокруг и внутри жар. Я потерян. Я не могу так больше. Я должен либо остыть, либо взорваться. Только что бы ни выбрал — умру так или иначе.       — Джинни, — доносится откуда-то издалека. — Отпусти меня. Расслабься.       С большим усилием я возвращаюсь в собственное тело. Вижу низко нависшего надо мной Феликса. Свои руки я нахожу на его голове. Впившиеся в волосы и кожу, они обезображивают его яркими царапинами. Я не понимаю отчего, но разжать эту страшную хватку не могу.       — Тебе было хорошо ещё минуту назад, — шепчет Феликс. — Так что случилось? Тебе неприятно?       Я хаотично мотаю головой, не в силах понять, что хочу ответить. Приятно, но…. очень скоро будет больно. Я знаю, что не может быть иначе. Знаю.       — Джинни, пожалуйста, отпусти, — низкий шёпот течëт теплом мне в ухо. — И скажи, как хочешь, пока я ещё соображаю. Я постараюсь…       Феликс просит, но мои руки словно больше мне не принадлежат. Пальцы впиваются в скальп. Наверняка делают ему больно. А ещё я плачу от обилия эмоций и чувств. Но ничего не могу с собой поделать, словно теперь я наблюдатель, запертый в собственном теле.       — Если не перестанешь, если не ответишь, я тебя разверну, — предупреждает Феликс без толики недовольства или злости. Просто констатирует: — И тогда я не смогу сдержаться и возьму тебя уже без нежностей.       Я понимаю, все что он говорит. Даже киваю. Но отчего-то не могу пошевелиться. Не перестаю, не отвечаю, и Феликс срывает мои застывшие в спазме руки с себя и, дёргая, поднимает тело, словно я ничего не вешу.       Теперь передо мной коричневая стена купе, под коленями койка, на груди — рука, сзади Феликс. Он целует мою спину. Затем прихватывает зубами трапецию. Касается своим возбуждением моих ягодиц. Устрашающе рокочет. Я инстинктивно дёргаюсь. Феликс даже одной рукой крепко удерживает меня от очередной попытки побега. Второй — направляет член к моей предательски нуждающейся заднице.       — Джинни… — шепчет Феликс, зарываясь лицом в волосы, — впусти.       — Не надо, — наконец шепчу я. Обессиленно. Жалко. — Пожалуйста. Нет.       — Почему ты не хочешь? Разве тебе было больно?       — Нет, но будет…       — Не будет.       — Откуда тебе знать?! — кричу я. — Ты чёртов альфа, ты не понимаешь.       — Я твой альфа. Поэтому я понимаю всё, — Феликс выкладывает тихие слова на мои плечи и шею. — Ты напуган. Но должен взять себя в руки. Сейчас. Доверься мне снова. И я снова позволю тебе так красиво стонать.       Мой альфа убедителен. Он знает, что делает. Знает, о чëм говорит. Знает, чего я хочу. Только у меня всё равно не получается расслабиться. Потому Феликс делает всё сам. Помогая себе свободной рукой, он подставляет член к моему сжатому, но слишком скользкому сфинктеру. Настойчиво давит головкой. Проталкивается медленно. Миллиметр назад, два вперёд, снова назад, вперёд.       Я непроизвольно хнычу от происходящего. Собственное тело предаёт. Раскрывается. Втягивает Феликса. Жаждет его внутри. Облегчает проникновение обилием влаги. Мне больно ощущать ещё и это. Потому я уже без стеснения плачу.       — Джин, — Феликс вдруг замирает и ладонью поворачивает моë лицо к себе. Он слизывает слëзы, целует раскрасневшиеся щëки. Шепчет мягко и проникновенно: — Вспомни, наконец, что я люблю тебя. Откройся мне.       За собственной истерикой я еле-еле слышу; долго, заторможенно вникаю в смысл его слов, вспоминаю о любви с таким трудом, словно это было тысячу жизней назад. Наконец слегка успокоившись, я киваю, но снова всхлипываю. Прошу собственный разум уступить и прогнуться. Заставляю тело двинуться назад и насадиться до упора. Заставляю себя отдаться тому, кто никогда не делал мне больно.       Тому, кто всегда меня любил.       Феликс целует мои плечи. Больше не прижимает к себе. Свободно оглаживает мои бока, грудь, живот кончиками пальцев. Выждав несколько минут, начинает медленно покачиваться и двигаться во мне.       — Так приятно? — шепчет он, касаясь языком мочки уха.       Я беспричинно хочу солгать, что мне плохо. Но вместо слов только всхлипываю плачем, мычу и резко двигаю задницей навстречу его члену, словно каждым шлепком наших тел друг о друга хочу приблизить нужный момент, каждым движением хочу доказать: вот сейчас, сейчас станет больно!       Но даже когда Ликс кусает мою шею, больно не становится.       Становится слишком хорошо. Феликс движется размашистыми движениями, сжимает пальцы на тазовых косточках, управляя амплитудой движений и задавая нужный ритм. Он выбивает из меня остатки дурных мыслей шлепками, которые, должно быть, слышно далеко за пределами нашего вагона. Мои стоны им вторят. А затем обрываются.       Феликс резко останавливает движения, войдя на всю длину. Он снова мягко оглаживает моё лицо, просит обернуться и смотрит в глаза. В пьяном взгляде Ликса я ловлю миг прозрения, секунду власти над его внутренним зверем, мгновение на осознанное признание:       — Я люблю тебя целую вечность.       Он признаётся, и отчего-то на его глазах выступают слёзы. Феликс не утирает их и не отводит взгляд. Прижимается к моей щеке. Давит своими ладонями на низ моего живота. Начинает медленно и осторожно двигаться глубоко во мне. Сделав всего несколько толчков, он кончает с низким шипящим «а-а-а», разлившимся прямо мне в ухо и шею.       Меня распирает звуками, ещё сильнее — чувствами, очень скоро — ощущениями полноты от раздувшегося внутри узла. Я никогда прежде не ощущал его. А теперь хочу, чтобы это чувство заполненности не прекращалось. Хочу, чтобы оно вибрировало во мне. Чтобы дрожало вместе со спазмированными мышцами, отдаваясь по всему позвоночнику. Хочу, чтобы Феликс постоянно был внутри меня так глубоко, а его руки не прекращали двигаться и любить моё тело касаниями.       Свой оргазм я не понимаю. Лишь когда Феликс останавливает движение ладони на моём члене и, шумно дыша, слизывает сперму с пальцев, я осознаю, что кончил. Но мне слишком странно. Я весь дрожу. И ощущаю адский голод. И хочу, чтобы Феликс двигался дальше, прямо так, распирая меня узлом. Когда я, обернувшись через плечо, прошу об этом, он протестует. Тогда я начинаю двигаться сам, а Феликс бессильно стонет, не в силах противостоять мне.       От давящего на простату узла я очень быстро кончаю снова. Теперь чуть ярче ощущаю это странное новое удовольствие. Оно отличается от того, что я испытывал альфой. Оно загадочнее. Глубже. Мимолётнее. Резонанснее. Горячее.       И оно заставляет меня плавиться, липнуть к своему альфе, просить больше и больше.       — Хочу ещё, — шепчу я, развернувшись, уже в вены на любимой шее. — Пожалуйста, Ликс, — веду язык по острому кадыку вверх. — Сделай, как тебе нравится.       — Руки грязные, — усмехается Феликс, прикусывая мои губы. А мне эта отговорка кажется бредовой.       — Так вымой! — рычу я и кусаю его пухлую губу в ответ.       Ухмыльнувшись и сбросив меня с себя, к поездным туалетам Феликс уходит абсолютно голым, разве что ноги пихает в тапки и уже высохшее полотенце прихватывает. Пока его нет, я ловлю тоску и холод в груди и на липком теле.       Без него пусто в самой глубине сердца. Я считаю секунды, пока Феликса нет. Сто сорок три. Слишком много. Теперь я вряд ли отпущу его хоть когда-нибудь. Буду держать, руками, взглядами, голосом.       Начинаю сразу же, как только Феликс возвращается в купе. Пьяно усмехаясь и держа руки на весу, дверь он захлопывает локтем. В моих голодных, липких объятиях он выглядит совсем уж безумно.       — Что? — не понимаю я.       — Проводник меня видел, — начинает хохотать Феликс, с ходу обтирая меня. — Видел бы ты его лицо. Давненько я не встречал такого отвращения во взгляде. Теперь мне очень хочется взять тебя у него на виду.       — Ну уж нет, — фыркаю я. — Смотреть на меня можешь только ты.       — Это правда.       Любимый делается серьёзным за одно мгновение. Его прохладные руки уже бегают по моей освежённой коже, лицо тянется за поцелуями, а как только ладони становятся тёплыми — руки оглаживают спину и опускаются ниже, одна мнёт ягодицу, пальцы второй погружаются внутрь.       Из меня льётся похоть. Стонами изо рта. По́том из пор. Смазкой из задницы. Феликс сцеловывает всё. И двигает фалангами так, что я выгибаюсь, избегая ярких касаний, но через миг подаюсь обратно, стараясь почувствовать их снова.       Скоро матрас с полки Феликса перемещается на столик. Я ложусь на него спиной, задираю ноги к потолку, глаза — за линию стекла — в синеву. Я вижу небеса, когда Феликс входит в меня до упора одним движением и нависает сверху так, чтобы мы могли целоваться.       Я вижу небеса, потому что он отправляет меня на них.       Новый оргазм пробегает по его лицу спазмом. Черты лица заостряются, брови хмурятся, рот приоткрывается в секундном оскале и нос морщится, как у дикой кошки. Феликс низко вдыхает, и я чувствую, как внутри меня становится вязко, а в купе облепихово душно. Мог бы кончить от одного лишь его вида и жаркого дыхания, но хочу иначе. Хочу, чтобы он довёл меня своим вкусом, своим взглядом, своим языком. Всем собой.       — Ликс… — напоминаю я, и он осознанно ухмыляется.       Оставив на моих губах свою слюну, он проходится ртом по подбородку и шее. Затем вытаскивает член, снова заполняет меня пальцами. Смотрит, как его сперма растекается по ним. Вынимает. Подносит испачканную ладонь к моему лицу. Опускает к раскрытому рту.       Его вкус на рецепторах прожигает мою перекроенную суть. Семя жжётся. Пальцы давят на язык. Горло сглатывает и стонет само собой. Всё моё тело резонирует. Сильнее всего пульсация на члене, который снова пропадает в чужом горячем рту.       — Дха-а-а, — выдыхаю я, жадно вылизывая его пальцы. — Вот так… так!       Я пропадаю в пространстве и времени, не соображая, не представляя, что вообще могу перестать отдаваться. Это длится и длится. Смена поз. Сбитый ритм. Наши запахи вместе до одурения хороши. Губы Феликса на моих, тёплая рука ласкает мой член в том же ритме, в каком он входит в меня. Мне так райски хорошо, что…       — Хочу взять тебя, — воскресает во мне тот, кто давно умер. Моя новая суть, впрочем, опасливо и тихо уточняет: — Можно?       Феликс и бровью не ведёт. Выходит из меня, помогает принять вертикальное положение и, поменяв нас местами, подставляется сам, заставляя меня краснеть от безоговорочного доверия. Я стыжусь своего недавнего страха близости, а Феликс сбрасывает матрас, опирается локтями на столик, отставляет зад, показывая свою открытость. Прожигает меня одним своим ожидающим взглядом через мутное отражение в окне.       Я прожигаю его горячими пальцами изнутри и укусами на плечах. Растянув тугой сфинктер неспешными движениями, я нетерпеливо вхожу в Феликса членом.       — Добавь смазки, — шипит он, и я погружаю в себя пальцы, собирая собственную влагу, чтобы сильнее увлажнить его.       Затем я утыкаюсь в его шею под затылком. Целую. Лижу.       Несходящие шрамы здесь — моя по-дурацки любимая часть его тела. Здесь он едва заметно пахнет прежним мной. Здесь я порывисто прикусываю его кожу, как когда-то давно. И от обилия ощущений очень скоро кончаю внутрь Феликса, потому что он сжимается вокруг меня выталкивающей узостью.       Ещё через миг он меняет положение тел и вбивается в меня, не обращая внимания на неудобство поз, мои перевозбуждённые стоны и всхлипы. Он затыкает мой рот своими губами. Высасывает звуки, слюну, кислород. Двигается и двигается, болезненно твёрдый, невероятно заведëнный.       Весь мой. Весь для меня.       Он щëлкает зубами над моей ключицей. Знаю, чувствую, как хочет пометить, но розовеющий шрам уберегает меня от открытых ран. Однако не спасает от кровавых роз, которыми Феликс одаривает мою шею.       — Моë, — касание его губ загоняет слова под кожу.       «Твоё, — показываю я всем своим видом и озвучиваю стонами: — Бери. Тони во мне. Утяни за собой в бездну. Я готов умереть. С тобой. Ради тебя. Из-за…»       — Кусай.       Губы Феликса на своём месте, но он сразу же отстраняется. Смотрит в мои глаза, истово выискивая осознанность. В нём самом от разума лишь жалкие крупицы, но в то же время столько силы, что он выдерживает даже вес собственных заветных желаний. Я люблю его за эту несгибаемую стойкость.       Я люблю его и отчётливо повторяю свою просьбу.       Феликс, ни секунды не сомневаясь, её исполняет. Заполняет меня. Целует. Забирает себе и навсегда…       Меняет.       Дальше тьма.       Крики.       Боль.       Избавление.       Феликс везде.       Я состою из него.       Мы состоим друг из друга.       Моё тело кипит под его поцелуями.       Я снова ловлю его ладонь и почти глотаю фаланги.       Сжимаю пальцы другой в заднице.       Дёргаюсь навстречу его горлу.       И кончаю. Долго. Громко. Сладко.       Придавленный его телом.       Прибитый поцелуями с нашими смешавшимися вкусами.       Растерзанный на части.       Я наконец целый.       Мы отходим от нашего сумасшествия несколько десятков минут. Сперва, пытаясь отдышаться, слипаемся потными телами. Затем болезненно отрываемся, пытаясь хоть немного привести себя в порядок и переползти на другую узкую полку с относительно чистыми простынями.       В недолгом пути мы застываем вертикалями. Целуемся с ритмом стука колёс поверх биения сердец. Оторвавшись от моих губ, Феликс осторожно лижет метку.       Очередной будущий шрам. Я искренне надеюсь, последний на мне.       — Оставишь мне такой же? — виснет в воздухе.       Какое-то время я просто молчу. Мы молчим. Затем опустошаем бутыль воды. И скоро — размеченные друг другом — продолжаем заниматься любовью.       До самой Москвы. Но по ощущениям — до бесконечности.