Зеленый свет/Green Light

Что стоил мир, рожденный заново, без внешнего мира — немого свидетеля его созидания? К чему всё это было, если никто не жаждал урвать в нём свою долю? Декорации застыли, актеры замерли на позициях. Занавес взмывает вверх, краткая пауза — и начинается действо. А следом — исступленная тревога и бесконечная жажда получить всё и тотчас. Река вновь обретает привычное русло, не заметив минутного отклонения или удара случайной бури. Итак: жребий брошен. Пусть же монета падет в вашу пользу.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

— Ты готова? Гермиона отрывает взгляд от «Пророка», который держит в руках. Драко сидит на краю её постели, подавшись вперед и уронив расслабленные руки на колени. Его взор прикован к ней, голова чуть склонена набок. Он наблюдал за ней. Весь день она была тихой, и его вины в том не было. Гермиона ловит себя на том, что замыкается в себе перед лицом грядущего дня. Разум превратился в западню, запер её внутри, оставив наедине с бесконечным списком дел. Она снова опускает взгляд на газету. — Семь лет одно и то же. Не думаю, что когда-нибудь буду к этому готова.

«Министерство распахивает двери: весь свет приглашен на великое национальное турне!»

В стремлении расположить к себе соседей-союзников и явить миру образ сплоченной нации, Министерство каждый июль проводит неделю торжественных ужинов и приемов. Делегаты со всего света съезжаются сюда, чтобы пировать под предлогом празднования свободы и тех неустанных усилий, что Британия якобы прилагает на пути к толерантности. Годовщина окончания войны всегда была для выживших личным днем спасения, но эта неделя — для остального мира; повод признать, кем они стали после сокрушения тьмы. Взгляд Драко остается прикованным к ней, пока она сканирует первую полосу. Глаза быстро скользят по строкам, впитывая тот же политический жаргон, которым народ закармливали годами. Абстрактные слова, не значащие ровным счетом ничего, призванные лишь отвлечь и создать призрачный фасад. Страница разделена надвое: сверху — нынешнее руководство Министерства, стоящее плечом к плечу, снизу — снимок Гермионы, Гарри и Рона. Гермиона подносит газету ближе и щурится. Фото старое — кажется, прошлогоднее, ведь в этот раз она не нашла в себе сил явиться для нового юбилейного кадра. На снимке она зажата между Гарри и Роном; их руки сплетены, в плечах сквозит неприкрытое напряжение. Гермиона — единственная, кто не улыбается. На следующий день ей посвятили целый газетный разворот, ядовито препарируя один-единственный факт. Пресса кричала о её неблагодарности; её обвиняли в грубости и неоправданной серьезности. Писали, что она недостойна своего высокого положения, раз не нашла в себе сил даже притворно порадоваться торжеству. Весь мир смотрел на неё, затаив дыхание, а Гермиона Грейнджер не смогла одарить его даже тенью улыбки. Она тщетно пыталась вспомнить, что именно пошло не так: была ли это техническая ошибка камеры, выхватившая случайный миг, или она просто слишком устала от бесконечных приемов и на секунду забыла о своей роли. Как бы то ни было, правда уже никого не волновала. Джинни нашла её в тот вечер в слезах — беспощадность заголовков буквально раздавила Гермиону. Репортеров ни разу не заботило, что Рон на снимках вечно хмурился или был пьян, а лицо Гарри искажалось от явного дискомфорта. Нет, мишенью всегда была она. И всё же она не могла открыто заявить о несправедливости, потому что в чем-то газеты были правы: она действительно была неблагодарной. Ведь, несмотря на всю фальшь, к ней относились с почтением; она обедала с великими людьми и ела пищу, за которую многие отдали жизни на войне, пока другие герои — те, кто тоже сражался, — лишь наблюдали со стороны. Их привлекали в свет только тогда, когда это было выгодно для демонстрации единства. Джинни твердила не брать в голову слова недоумков, которым важнее обсудить отсутствие улыбки, чем нелепость этого фарса, но Гермиона знала: Джинни — или кто угодно другой — справилась бы с этим намного лучше. И в глубине души подруга думала так же. Гермиона складывает газету вдвое и бросает её на кровать. Она не смотрит на Драко, когда спрашивает: — Когда ты уезжаешь? — Утром. Его не будет всю неделю; он вернется в город лишь в следующий понедельник. Драко рассказывал, что всегда старается выделить именно эти дни, чтобы заняться делами матери во Франции — лишь бы не оказаться в эпицентре бури. Он предлагал изменить планы, остаться ради неё, но Гермиона отказалась. Он был нужен там, среди французских поместий, а не здесь. Что еще важнее — ему стоило держаться подальше от прицелов репортеров в эти дни, избавив себя от любого риска быть втянутым в этот хаос. Но при мысли о разлуке в животе образуется скверная пустота. Ужасная, эгоистичная часть её души хочет передумать, сказать «да» и попросить его остаться рядом. Ей придется в одиночку столкнуться с ужасом этой недели, и не на кого будет опереться. Дни расписаны поминутно: приемы, встречи, и лишь пара часов на прерывистый сон. Она была близка к тому, чтобы написать Амине и умолять придумать какую-нибудь фиктивную поездку, лишь бы сбежать, но понимала: пропустить эту неделю после отсутствия на праздновании годовщины — значит испытывать судьбу. Её съедят живьем, если она не явится. Гермиона бросает взгляд на часы на тумбочке. Старается, чтобы голос звучал нейтрально. — Значит, через пару часов. Драко пытается поймать её взгляд, на его губах играет хмурая складка, но Гермиона порывисто отворачивается к шкафу. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он; голос звучит глухо. — Это мой долг. Я признательна за возможность приветствовать делегатов со всего мира. Это большая честь — то доверие, которое мне оказывает Министерство. В комнате повисает тяжелая, почти физически ощутимая пауза. — Я не об этом спросил, Грейнджер. Гермиона колеблется. — Я считаю, что мне выпала великая честь принимать в этом участие. — Это для них должно быть честью то, что ты вообще снизошла до этого цирка. — Драко… — Они не делают тебе одолжения, забирая неделю твоей жизни. Это чертов сумасшедший дом, который из последних сил корчит из себя приличное заведение. — Мы сами их пригласили, Драко. Она почти видит, как он закрывает глаза в бессильном разочаровании. — Ты не обязана идти, если не хочешь, Грейнджер. Гермиона вздыхает. — Это традиция. Гермиона кружит по гардеробной в поисках одобренного Министерством платья, присланного еще на прошлой неделе. Она засунула его вглубь шкафа, даже не взглянув, а теперь извлекает на свет, морщась от вызывающе алого цвета. Гермионе, Гарри и Рону велели надеть золотое — дань титулу, навеки приросшему к ним, — но те лишь усмехнулись и наотрез отказались носить то, что никогда не надели бы в обычный день. Бедная чиновница, ответственная за их «фасад», из кожи вон лезла, но в итоге сошлась на красном — цвете их факультета. Вместе с платьем прилагалась бархатная коробочка; такие же вручили Гарри и Рону. Внутри лежал позолоченный значок. Гермиона открывает футляр. Она медленно проводит пальцем по чеканной букве «М», восстающей из золотых языков пламени — новому, выверенному символу Министерства магии. Безжизненный металл обжигает кожу холодом, а его грани кажутся достаточно острыми, чтобы пустить кровь при одном неверном движении. Трудно игнорировать столь вопиющую прямолинейность: перед ней — карикатура на войну и на то, кем они стали. Клеймо, которое они обязаны носить прямо у сердца. Они — всего лишь талисманы на службе ведомства. В этом и заключается вся суть. И она была бы последней идиоткой, если бы позволила себе на мгновение забыть свою роль в этом грандиозном спектакле. — Министерству как никогда нужно пустить миру пыль в глаза этим шоу, — продолжает она, прикрепляя значок к ткани. — Им важно, чтобы все видели: спустя столько лет мы всё так же едины и… воодушевлены. К тому же, там будут Гарри и Рон. Я не могу бросить их на растерзание. Она высовывает голову из гардеробной. Драко хмурится еще сильнее, изучая первую полосу «Пророка», а его левая ладонь рассеянно поглаживает край простыни, на которой она спит. Зияющая пустота в её животе становится еще шире. Иногда он поступает именно так. Она ловит моменты, когда его руки скользят по вещам, сохранившим её тепло: он задерживается на книге, которую она отложила, ведет пальцами по следу её губ на краю бокала. Порой он просто кладет ладонь на её подушку, словно стремясь впитать каждую частицу её присутствия. Это происходит рефлекторно. Она не уверена, что он сам осознает этот жест — скорее, это инстинктивное продолжение его близости. Она никогда не заговаривала об этом, ведь и сама засыпает на его стороне кровати всякий раз, когда его нет рядом. Гермиона выходит к нему. Драко поднимает глаза, и она демонстрирует платье. — Что думаешь? Взгляд Драко приковывается к значку. Он кривится. — Слишком заурядно и прямолинейно, не находишь? — Так и задумано, — Гермиона осматривает наряд. — Каждый должен точно знать, кто я и почему я там. — Думаю, мир и без того знает, кто такая Гермиона Грейнджер. Слова сказаны легко, но тревога против воли захлестывает её. Она разворачивается, чтобы скрыться в гардеробной, лишь бы он не увидел этой слабости на её лице. Драко перехватывает её за запястье. Мягко развернув, он заставляет её встать между своих колен, бережно забирает платье и откладывает его на постель. — Грейнджер, — негромко произносит он, и от этого звука она готова рассыпаться. Гермиона наконец поднимает взгляд. Она знает, что была жестока последние дни, сознательно отдаляясь от него, чтобы грядущая разлука стала хоть немного терпимее. Она была скупа на слова, их касания стали мимолетными, и он это заметил, хоть и промолчал. Но беспокойство, исходящее от него сейчас, почти осязаемо. Ей становится только хуже. Это кажется глупостью — то, как отчаянно она нуждается в нём. Всего несколько месяцев назад их разделяла пропасть в долгие годы, а теперь одна неделя врозь ощущается как жизнь, прожитая впустую. Она понимает: чем сильнее её судьба закольцовывается на его присутствии, тем больше она зависит от его очертаний. Это вызывает привыкание — покой, разливающийся по телу, стоит лишь встретиться с ним взглядом. Драко — её персональный опиат, который хочется разлить по флаконам и носить с собой, чтобы он струился по венам, заставляя забыть о боли. Его отсутствие мучительно даже в лучшие дни; именно так люди сходят с ума, срастаясь в единое целое. Возможно, однажды мир узнает имя Гермионы как синоним имени Драко. Гермиона бросает взгляд в окно. Ночная тьма разливается по спальне, точно опрокинутая чернильница. Всего через пару часов ей нужно быть в Министерстве. Нужно попытаться уснуть, подготовить темы для бесед, заучить списки гостей… Вместо этого Гермиона наклоняется и целует его. Она обхватывает его лицо руками и порывисто прижимается к его губам. Она чувствует его минутное замешательство в том, как вздрагивает его тело, но секунду спустя он уже отвечает, полностью отдаваясь порыву. Он мягок, нежен — и это совсем не то, что ей сейчас нужно. Она нажимает сильнее, прикусывая его нижнюю губу, проталкивая язык. Его дыхание горячо; она впитывает это тепло, позволяя внутреннему льду растаять. Драко издает звук в глубине горла — полурык-полустон, и это придает ей сил. Она вцепляется в него крепче, и вот уже его руки на её бедрах, притягивают её ближе. Его пальцы едва касаются кожи, а ей хочется, чтобы он впился в неё, оставил след. Гермионе нужно нечто большее, нечто разрушительное, что оставит после себя синяк — вечное напоминание о нём. Ей хочется чувствовать его зубы, но он всё еще слишком бережен, словно она — хрупкая драгоценность, способная разбиться от одного резкого движения.А Гермиона лишь жаждет наконец разбиться вдребезги. Бесполезные осколки никому не нужны — и, быть может, на рассвете она не понадобится миру, если позволит себе остаться здесь, окончательно сокрушенной. Но он сдерживает себя, смакуя каждое движение губ, будто тоже стремится выучить её наизусть перед долгой разлукой. Гермиона запускает пальцы в его волосы и целует его с такой силой, что их стоны сливаются в один. «Пусть я сгорю», — лихорадочно пульсирует мысль. — «Пусть останутся рубцы, только позволь мне стать тобой». Колени упираются в матрас; он наконец крепко обхватывает её, чтобы они не рухнули назад и не прервали поцелуй. И всё же она подаётся вперёд. Одна рука оставляет его бок и с силой вжимается в постель, удерживая равновесие, пока Гермиона перекидывает ноги по обе стороны от него. Волосы каскадом рассыпаются по плечам, создавая завесу, скрывающую всё вокруг. В этом крошечном пространстве между их телами теперь остаются только они. Её терзает всепоглощающая жажда, природа которой ускользает от неё самой. Желание пустило корни так глубоко, что оно давит на ребра всей тяжестью горного хребта; кажется, его нужно вырвать из груди, чтобы просто вдохнуть. А затем налетает страх, роем окутывая это чувство, превращая его в нечто взрывоопасное. Ей думается: если удастся удержать этот миг, если она действительно станет тем, чем так отчаянно жаждет быть, то ни утра, ни завтрашнего дня просто не наступит. Будут только они — она и Драко. Грудь Драко тяжело вздымается напротив её собственной; она ловит каждый прерывистый вздох, слетающий с его губ, впитывая его так, словно собирает в себе всю его суть. Её собственное дыхание застревает в горле подступающим комом, голова начинает кружиться, и она зажмуривается, вцепляясь в него, точно в саму жизнь. Драко издает хриплый звук и слегка отстраняется, тяжело дыша. Он выглядит потерявшим самообладание: кадык дергается, лицо раскраснелось. Её лицо горит. Она зашла слишком далеко. Единственная причина её смущения в том, что она не хочет заканчивать. И всё же она порывисто отстраняется, торопливо спуская ноги на пол. Драко останавливает её, положив руку на бедро. Притягивает обратно к себе, на колени. — Нам не обязательно останавливаться. Но она не двигается. Просто сидит, пока он смотрит на неё с озадаченным выражением, словно пытается разгадать её мысли — и то, что он находит, ему не нравится. Драко очерчивает линию её челюсти, едва касаясь кожи. — Грейнджер, что случилось? Она отворачивается, вновь пытаясь высвободиться из его объятий. — Всё в порядке. Драко тянет её обратно, отказываясь отпускать. — Я знаю, что так и будет. И затем нежнее, гораздо нежнее, чем она способна вынести сегодня, он склоняется к её шее и целует. — Пожалуйста. Она прикусывает щеку изнутри. Она собирает бушующую внутри волну, заставляя её стать меньше, тише, терпимее. Её руки дрожат. — Я справлюсь, — говорит она сухо. — Я вполне способна посетить несколько мероприятий от имени страны. Уголок его губ опускается, взгляд становится задумчивым. — Я бы хотел, чтобы ты знала: ты сделала достаточно. Ты можешь остановиться прямо сейчас. Тело Гермионы внезапно становится слишком тяжелым. — Люди... они ведь заботятся о нас. Я верю, что это и есть любовь. — Те, кому ты по-настоящему дорога, — в его взгляде вспыхивает яростное недоумение, — не требуют больше, чем ты в силах отдать. Те, кто любит… — на этом слове его кадык судорожно вздрагивает, — те, кто любит тебя, хотят лишь твоего счастья. Даже если ради него им придется от тебя отказаться. Гермиона прикусывает губу, чтобы та не дрожала. — Скажи мне, о чём ты думаешь, — тихо просит Драко, наклоняя голову, вынуждая её встретиться с ним взглядом. Бледность его глаз сейчас такая мягкая, такая нежная, что у неё щемит сердце. — Я не хочу идти, — выдыхает она. Мгновенное раскаяние заставляет её осечься; она порывается вернуть слова, но правда уже хлещет наружу, точно из прорванной плотины. — Я не желаю в этом участвовать. Тратить время на пустую болтовню с «высокими гостями» и симулировать благополучие, нацепив маску любезности. Я жажду настоящей, честной работы. Куда полезнее было бы забрать все средства, спущенные на этот фарс, и отдать их школам, больницам, создать рабочие места. Семь лет — и ни разу я не видела, чтобы из всей этой министерской бутафории вышло хоть что-то стоящее. На любое моё предложение — глухая стена. Никто и не думал прислушиваться. Гермиона в расстройстве отбрасывает непослушные кудри от лица. — Я хочу менять судьбы к лучшему. Когда-то, бесконечно давно, это было реальностью — я действительно на что-то влияла. Тогда люди находили утешение в одном лишь нашем появлении — моем, Гарри и Рона. — Её брови страдальчески изламываются, а губы пересыхают. — Но я не знаю, не стало ли всё это теперь лишь красивой иллюзией. — Неужели ты и впрямь считаешь, что никто не обретает мир, просто глядя на тебя? — спрашивает он с таким видом, будто само это сомнение кажется ему немыслимым. Гермиона горько усмехается. — Моё присутствие там — не ради того, что я могу дать людям. Просто Министерству нужно поставить очередную галочку в нужной графе. — Тогда не иди, — отрезает он. Словно всё и впрямь настолько просто. — Министерство тут ни при чём. Но люди… они ждут, что я буду там. — Ты же сама понимаешь: эта неделя затеяна не для людей, Грейнджер. — Я не могу… — …бросить Поттера и Уизли, — на сей раз в его голосе нет яда. Он знает: её разрывает вовсе не из-за них. — Я знаю, ты в это веришь. Но они справятся без тебя, Грейнджер. Справлялись раньше и справятся снова, если ты позволишь себе не пойти. Гермиона уводит взгляд, не в силах смотреть на Драко — тщетная попытка укрыть стыд, которым пропитаны её следующие слова. В ночной тиши за окном качаются призрачные тени ветвей. — Я полагала, что со временем привыкну ко всему этому, — шепчет она. — К мишуре, к вечной театральности. Я знаю свою роль и знаю, что справлюсь. Но… кажется, мир за эти годы совсем не изменился. Изменилась только я. Она прежде не решалась облечь это в слова, и пока Драко медлит с ответом, её пронзает мучительная мысль: не звучит ли это неблагодарно? За все те распахнутые двери и легкие пути, что стали ей доступны лишь по праву её имени. За жизнь, в которой любая цель достигается одним лишь упоминанием того, кем она стала. Однако Драко берет её за руку, прерывая нервную пляску её пальцев, которую она сама едва замечает. Он разжимает её судорожно сжатый кулак, не давая и дальше терзать ногтями нежную кожу. Он поворачивает её ладонь, изучая масштаб повреждений, и, нахмурившись, всматривается в проступившие бисеринки крови. Он не упрекает её за эту мимолетную слабость, лишь шепчет едва слышное заклятье, чтобы стянуть края ранок. Когда кожа затягивается, он всё равно не отпускает её руку. — Ты пойдешь завтра. Явишься туда и исполнишь свой долг... потому что иначе ты просто не умеешь. Но если ты придешь без брони, без этого проклятого списка чужих надежд — это тоже будет правильно. Одинокая слеза скатывается по её щеке. — А что, если я устала спасать этот мир? Что, если во мне для него больше ничего не осталось? — Тогда я создам новый. Только для тебя. — Твердость его голоса заставляет её вздрогнуть. У Гермионы перехватывает дыхание, когда он подносит её ладонь к губам и бережно целует внутреннюю сторону запястья. — Тебе больше никогда не придется ничего доказывать, Грейнджер. Губ Гермионы касается тень горькой, усталой улыбки — от того, насколько отчаянно и несбыточно звучит его обещание, и от щемящей боли в груди из-за желания, чтобы оно стало правдой. Как выглядел бы её мир, если бы её вырвали из привычной колеи? Смогла бы она оставить всё это, зная, как в ней нуждаются? И что останется от неё самой, если лишить её привычной роли? Она пытается вообразить эту новую жизнь. Быть может, она будет похожа на её сокровенный сон или на нечто куда более тонкое и нежное — на чудо, саму природу которого она не в силах постичь. Какими были бы их дни? Она тут же понимает: любыми. В мире, созданном ими самими, нет ни границ, ни долга. И она сдается, всего на миг поддаваясь соленому ветру, воображаемой прохладе чистого воздуха и голосу Драко, зовущему её по имени… — Куда бы мы отправились? — Куда угодно, Грейнджер, — выдыхает он. — Я увезу тебя, куда пожелаешь. Но сердце тут же пугается собственного ритма: ей чудится, будто она невзначай коснулась запретной фантазии; будто нашла россыпь золота в пещере, которая ей не принадлежит. Она никогда не позволяла мечтам выходить за рамки разумного, и теперь ей кажется: задержись она в этом образе чуть дольше — и его вырвут из рук прежде, чем он успеет сбыться. — Я не помню, как это делается, — выдавливает она сквозь пелену слез. Сердце болезненно сжимается от невыносимого напряжения, от чувств, разрывающих её на части. — Мне нужно встретить завтрашний день, но я больше не понимаю — как. Драко обхватывает её за бедра, сплетая руки у неё за спиной. Взор его на миг становится отсутствующим, а затем, едва громче шепота, он произносит: — Я никогда не был храбрым, Грейнджер. Не так, как ты. Смелость никогда не давалась мне легко, и мать это понимала. Гермиона смотрит на него, пораженная тихой болью, застывшей в его чертах. Его взгляд ожесточается от воспоминания, которое саднит, точно свежий ушиб. — Я всегда считал, что из нас троих именно мать была самой отважной — вопреки своей природе и всему, что её окружало. И, полагаю, она знала, что я никогда не стану таким, как она, потому что она всегда велела мне быть храбрым. Разве не странно? — Лицо его искажается, глаза становятся прозрачными и ломкими, точно витражное стекло. Но он не ломается. — Не умным, не мудрым, не добрым. Именно храбрым. Словно она знала, каким станет этот мир и что он сотворит со мной, если я не найду в себе этой силы. Серебро в его глазах плавится, становясь непроницаемым и неумолимым. — Она твердила мне: когда страх парализует тебя, просто сделай следующий шаг. Не какой-то великий или решительный. Она говорила: сделай его, и поймешь, что способна пережить что угодно, ведь самую трудную часть ты уже выполнил. Всё, что осталось позади, было лишь первым, изнуряющим шагом, который привел тебя туда, где ты сейчас. Всё, что тебе нужно теперь, — просто шагнуть вперед еще один раз. Драко стирает слезы с её щеки. — Выбери смелость. А затем выбери её еще один-единственный раз. Его взгляд напряженно скользит по её лицу, и она знает: он лихорадочно взвешивает последствия, пытаясь отыскать способ остаться рядом. Гермиона и сама ловит себя на безумных мыслях. Быть может, он мог бы затаиться в пустых коридорах, пока все будут в Атриуме? Быть может, он воспользуется одним из своих особых составов и наложит чары, заставляющие каждого забыть его лицо в ту же секунду? Если бы он просто встал в углу в плаще и маске — ей стало бы легче. Ей просто нужно видеть, что с ним всё хорошо. Знать, что он рядом, стоит лишь протянуть руку. Его глаза теплеют от понимания; за веками застывает решимость — он видит каждую её мысль насквозь. Драко размыкает губы, но она резко качает головой, обрывая его прежде, чем он успеет произнести роковое обещание. — Не надо, Драко, — её голос срывается. — Если ты предложишь снова, я соглашусь. — Тогда просто скажи «да», — шепчет он, и в этом слове слышится неприкрытая мольба. Гермиона вновь качает головой, убеждая скорее себя, чем его. — У тебя есть дела, Драко. — Я могу все перенести, Грейнджер, — быстро бросает он. — Сделаю это позже. Я как-нибудь справлюсь. Ей требуется всё её мужество, чтобы проигнорировать этот зов. Это не его битва; он заслужил, чтобы хоть раз кто-то подумал о нем первом и принял решение спасти его. Гермиона целует его, стремясь стереть из памяти всё лишнее. — Я буду в порядке. Обещаю. — Тебе нужно только позвать меня, — его голос падает до шепота. Он берет её лицо в ладони, не давая отстраниться, заставляя увидеть неистовое обещание в глубине зрачков. — Если ты передумаешь, я приду и заберу тебя. Я буду рядом, Грейнджер. Он бы пришел. Она знает это наверняка, и эта прямота заставляет её улыбнуться, чтобы он наконец ей поверил. Мимолетное избавление от страха никогда не будет стоить той катастрофы, что разразится, явись он в Министерство. Но по лицу Драко ясно: он ни на мгновение не верит этой маске храбрости. Прежде чем она успевает опомниться, он хватает её и валит на кровать. Он целует её с новой, пугающей силой, и голова Гермионы идет кругом. Смех — первый с тех пор, как она увидела расписание тура, — вырывается из самой груди, перехватывая дыхание. — Что ты делаешь? Сердце трепещет, когда его руки скользят под край рубашки, вверх по обнаженному животу, оставляя за собой след из дрожи, словно он касается её впервые. Он терзает поцелуями её шею, ведя губами вдоль челюсти. — Оставляю тебе нечто, что поможет помнить. Секунды сливаются в яростный шквал. Он прерывается лишь на миг, чтобы одним плавным движением сбросить рубашку. Гермиона следует его примеру, и вот они уже обнажены. Драко целует её с осознанием того, что это — всё, что у них есть. Неделя — это слишком долго. Пусть это всего семь дней, коротких и бессмысленных, пролетающих в мгновение ока, — сейчас они кажутся вечностью. Они целуются с исступленной силой, и каждое столкновение их губ кажется наказующим. Они движутся в унисон, сплетаясь телами, словно наверстывают все будущие часы одиночества прямо сейчас. Гермиона ахает, вжимаясь затылком в подушки, когда он входит в неё. Всё это — по-настоящему, остро, грубо. Глаза Драко закрываются, со стоном он произносит её имя; его тело дрожит, стоит ей коснуться его кожи. Когда первый багрянец зари прошивает небо, тесня покров темноты и знаменуя начало дня, Гермиона просыпается — тело вздрагивает, словно вспоминая о грядущем. Она чувствует, как он осторожно натягивает одеяло на её обнаженные плечи, как кончики его пальцев едва касаются прохладной кожи. Сквозь затуманенные, тяжелые веки она наблюдает за тем, как Драко отстраняется и отодвигается к краю кровати. Лишившись его тепла, она зябко вздрагивает. В комнате нет иного света, кроме тонкого луча, проникающего в окно, и сердце Гермионы замирает: Драко начинает тихо надевать рубашку, и паника стискивает горло. Ей хочется зажмуриться, притвориться, будто ничего не происходит, но она не в силах отвести взгляд от контуров его бледной спины, исчерченной шрамами, от игры тугих мускулов под кожей. Даже в серых сумерках она различает темные чернила азкабанского клейма на затылке, выглядывающего из-под светлых прядей. Закончив одеваться, он сидит неподвижно, опустив голову. Тишина, тяжелая и почти осязаемая, заполняет пустоту комнаты. Затем он оборачивается; тело его напрягается, словно он готовится к последнему взгляду перед уходом. Удивлен ли он её пробуждению — не понять. Взгляды встречаются, но слова излишни. Они лишь смотрят друг на друга, пока гул просыпающегося города прорезает тишину за окном. Её не покидает предчувствие, будто она видит его в последний раз. По неведомым причинам реальность ускользает, возвращая её на семь лет назад, в самое пекло войны, и она ждет, что новый день принесет битву, которая может стоить ей жизни. — Смелость, — наконец шепчет Драко, напоминая об этом прежде всего самому себе. Выбери смелость — ведь он знает, что вопреки всему Гермиона будет там, где её ждут. Выбери смелость — потому что она должна пройти через это в одиночку, и он тоже это знает. Гермиона пытается кивнуть, но голова кажется неподъемной. Она лишь произносит в ответ — слова звучат неуверенно, царапая растущую в груди тяжесть: — Еще один-единственный раз.

***

Она успела позабыть, каково это на самом деле. Странно и почти неестественно — память об этом стерлась, оставив её беззащитной. То, что последние семь лет было вплетено в саму её суть, попросту испарилось. Болезненная резь в глазах от каждого слепящего всполоха. Ток, пробегающий вдоль позвоночника при каждом сухом щелчке затвора. Клаустрофобическое удушье в четырех сжимающихся стенах. Натиск целого мира на её измотанное тело. — Сюда, мисс Грейнджер! — Посмотрите на нас! Сюда! Сюда! Гермиона моргает, пытаясь сориентироваться в шквале выкриков. Взгляд её в явном замешательстве мечется по сторонам; она вертит головой, не в силах разобрать, кто именно её зовет. Она вовремя опускает лицо, когда очередная вспышка наотмашь бьет по глазам. Она и забыла о мире, который продолжал существовать за пределами их с Драко реальности. Люди всё еще охотятся за ней, и ей всё еще нужно улыбаться, вскидывая подбородок навстречу этой травле. Ей нестерпимо хочется зажмуриться. Развернуться и исчезнуть. Закричать, швырнуть что-нибудь на пол, впиться ногтями в стену, оставляя на камне кровавые росчерки. Сделать что-то жестокое, лишь бы выплеснуть это захлестывающее, ядовитое чувство, что зреет внутри. Вместо этого она стоит, впиваясь ногтями в ладонь, и пытается воскресить в памяти все те мелкие уроки, что заучила за годы. Подбородок выше. Не скалься. Сосредоточь взгляд — ты рада здесь находиться. Расслабь плечи. Спина прямая. Не задерживайся слишком долго в одной стороне. Сначала один ракурс, затем другой — дай им заснять всё. Тебе повезло быть здесь. Это привилегия. Тебе повезло быть здесь. Люди бы жизнь отдали за нечто подобное — люди отдавали за это жизни. — Улыбочку для нас, Гермиона! — Ну же, подарите нам свою очаровательную улыбку! Она щурится от слепящего белого света и пытается. Изгиб губ, механическое подергивание лицевых мышц. Она столько раз репетировала это перед зеркалом, она может сделать это и сейчас — но улыбка дрожит и гаснет. Гермиона делает вдох, медленный и выверенный. Вспышка. Гермиона косится вправо, щурясь от бликов. Гарри и Рон стоят в обнимку. Рон наклоняется и что-то шепчет Гарри на ухо. Гарри качает головой, на губах играет ухмылка, а приподнятая бровь красноречиво говорит: «Ну ты и идиот, Рональд». Затем они одновременно поворачиваются и сияют в объективы. Пауза — и вот они уже разворачиваются, собираясь уйти. Гермиона делает шаг следом... Кто-то снова выкрикивает её имя. Она замирает, точно пойманная в капкан, и смотрит прямо перед собой — куда-то вдаль, за пределы этих расплывчатых, кричащих лиц и линз камер. Гермиона выдыхает. Улыбается. Вспышка.

***

Жизнь Министерства магии напоминает работу безупречно отлаженного механизма. Уследить за ним целиком невозможно — точно так же, как рядовому зрителю не охватить взором весь оркестр. Чтобы осознать его величие, приходится впитывать каждую ноту, каждую деталь по отдельности. Свет здесь режет глаза — яркий, пронзительный. Стены пестрят реликвиями войны и манифестами новой Британии, восставшей из пепла после падения Волан-де-Морта. Огромное знамя с лицами «Золотого трио», снимки Хогвартса с безликими детьми, которые могли быть чьими угодно… Властное клеймо Министерства лежит на всём, до чего можно дотянуться. Это заведение намерено пережить всех. Его превосходство едва уловимо, но всесуще. Повсюду глаза. Ощущение слежки не отпускает: затылок покалывает, а кожа буквально гудит от этого осознания. Иногда, стоя перед толпой, Гермиона забывает, кто она на самом деле. Роль меняется, занавес взмывает вверх. Гермиона — «Золотая девочка». Гермиона — Герой войны. Подруга, студентка, профессор, автор. Чья-то дочь. Женщина, принесенная в жертву общему делу и оставленная жить, чтобы вещать о нём. Гермиона, ставшая достоянием народа. Гермиона — вечная собственность толпы. Здесь она — лишь сумма чужих представлений. Она не знает, как держать себя и какие слова подбирать; ей вечно чудится, будто она обманом заставила всех поверить в сказку о героизме и счастливом финале. Она не верит и в половину того, что слетает с её губ, но знает: она — рассказчица. И если говорить достаточно долго, ей, возможно, удастся убедить и мир, и саму себя, что всё это — правда. Гермиона стоит плечом к плечу с Гарри, судорожно сжимая деревянный кулон на шее. Уильям Арчибальд, куратор турне, вещает с апломбом человека, чье слово — закон. В его левой руке поблескивает золотая монета, мерно взлетающая над пальцами. Джон в темном костюме замер рядом; ладонь Уильяма властно лежит на его локте. Гермиона наблюдает всего мгновение: Джон кивает, пытается вставить слово, но тут же умолкает, едва отец заговаривает поверх. Сцена до боли знакомая. Она уже собирается отвести взгляд, когда взор Уильяма — ледяной, зимний — соскальзывает с Министра на неё. Ей кажется, будто в этот миг замолкли все. Трудно не съежиться под этим взором; она чувствует себя муравьем под увеличительным стеклом. Ей никогда не нравился Арчибальд-старший. Его оценивающий взор оставлял на коже холод, выворачивая наизнанку. Она была для него лишь прихотью сына. Встречи с ним напоминали столкновение с Люциусом Малфоем — та же спесь, та же холодная неприязнь. И точно так же ей не за кого было заступиться. Уильям Арчибальд — само воплощение «американской мечты». Человек, который взберется на любую лестницу и использует любую возможность, чтобы заполучить жизнь, достойную его самого — и его сына. Джон рассказывал, что их родословная вплетена в общество Новой Англии так глубоко, что фамилия Арчибальд стала синонимом истеблишмента. «Зачем останавливаться на одном, когда можно иметь всё?» — ответил Джон на её вопрос о переезде. Улыбка Уильяма — тонкая, неприязненная — ясно говорит: он знает всё, что случилось после её возвращения. Гермиона отводит глаза и следует за Гарри. Она ловит взгляды через плечо, слышит, как голоса переходят в шепот, когда её проводят мимо. Она продолжает улыбаться. В воздухе плывет мягкий джаз, раскатистый хохот бьется о стены. Пианино отсчитывает ритм метронома. Вспышка. Смелость, — эхом отзывается голос Драко. — Смелость, смелость, смелость. Резкий вдох. Шаг вперед. Прямо сквозь зазеркалье.

***

Гермиона растягивает губы в дежурной улыбке. — Благодарю за визит. Для нас большая честь приветствовать вас. Ведьма-распорядительница, следующая за ней по пятам, указывает на очередного гостя: — Министр Ревьё, представитель парижского Министерства магии. Гермиона послушно склоняет голову. — Благодарю за визит. Рада видеть вас здесь. Шаг к следующему волшебнику. — Мистер Кейн Фелч, министр международного сотрудничества Соединенных Штатов. Гермиона протягивает ладонь для рукопожатия, вновь надевая маску вежливости. — Благодарю за визит. Мы искренне рады вашему присутствию.

***

Голос Уильяма Арчибальда сливается в усыпляющий, баюкающий гул, пока он вещает об укреплении международных связей и неуклонном росте толерантности в магической Британии. Министры иностранных дел Франции, Италии и Испании кивают в такт его словам, словно внимают священному кодексу. Гермиона пытается сосредоточиться на смысле его речи. «...Как и всегда, мне доставляет истинное удовольствие демонстрировать миру прогресс нашей нации. Министерство магии неустанно трудилось, дабы гарантировать...» Взгляд её блуждает по залу и на мгновение замирает на Джоне Арчибальде. Он смотрит прямо на неё. Она знала, что он будет здесь, и заранее приготовила фальшивую улыбку — заставила себя быть любезной, хотя на самом деле ей хотелось выколоть себе глаза, лишь бы не видеть его. Она избегает его, бормоча оправдания всякий раз, когда замечает, что он направляется в её сторону. Гермиона поспешно отводит глаза, пока он не истолковал их мимолетный контакт как нечто большее, чем просто случайность. Если ей удастся за весь вечер не обменяться с ним ни единым словом, она сочтет это победой. Гарри рядом ерзает в кресле. Скоро его вызовут к трибуне. Гермиона видит, как белеют его костяшки, когда он впивается пальцами в подлокотники. Что бы она ни чувствовала сама, она знает: Гарри переносит это тяжелее всех. Он выйдет, одарит толпу своей мягкой, утешительной улыбкой, а позже вечером напьется до беспамятства у Рона. Со стороны кажется, будто он отлично справляется с безумием прессы, бесконечными вопросами и стальным, не знающим пощады взглядом мира. Она думает, что кошмары детства, возможно, подготовили его — или попросту выжгли чувствительность. Но на самом деле ему мучительно трудно стоять перед людьми и говорить о себе, о «проделанной работе», о героизме. Гермиона бросает на него быстрый взгляд. Лицо Гарри непроницаемо, точно маска. Но она всегда умела видеть то, что другие предпочитают игнорировать. Тень щетины на коже, ввалившиеся от усталости глаза — то ли из-за нового дела, то ли из-за бессонных ночей перед началом этой проклятой недели. Гарри так отчаянно жаждет творить добро. Он во многом лучше неё, особенно в этой своей безоговорочной готовности к служению. Гермиона уже собирается накрыть его ладонь своей, чтобы разделить эту ношу… Но звучит его имя. Гарри вздрагивает, застигнутый врасплох, а затем коротко откашливается. Нервозность испаряется в ту же секунду. Он встает и направляется к Арчибальду. На лице — отрепетированное дружелюбие, рука уже протянута для официального приветствия.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

— Видите ли, вопрос не в трансформации, а скорее в прогрессе. Послышался одобрительный гул: «Воистину, воистину». — Прогресс, — продолжает Уильям Арчибальд, и его густой баритон гремит нарочито громко, — подобен восхождению по ступеням, в то время как трансформацию можно сравнить с выходом из кокона в совершенно ином обличье. Эти понятия разнятся и в сроках, и в самой своей сути. Как вы думаете, в чем нуждается эта нация — и, будем честны, весь мир? Тишина. Монолог еще не окончен. Уильям подается вперед, поглаживая холеные усы. Голос его падает до вкрадчивого шепота, когда он обводит взглядом лица присутствующих. — В революции. Снова ропот согласия. Головы качаются в унисон, словно по команде дирижера. Гермиона изо всех сил старается не вздыхать. Она обводит взглядом тесную группу, в которой оказалась сама не зная как, и встречается глазами с Гарри. Плечи его едва заметно приподнимаются — он делает долгий, контролируемый вдох носом. — Я полагаю, миру пора отдохнуть от разговоров о «революциях», — замечает Тиберий Огден с такой безграничной усталостью, какая, по мнению Гермионы, может возникнуть только от многолетней службы бок о бок с Уильямом Арчибальдом. — Позвольте Британии просто перевести дух. Она это заслужила. — Застой — это смерть для народа! — рокочет Арчибальд высоким голосом. Гермиона видит, как Джон кривится от этого пафоса, а его пальцы, безвольно висящие вдоль туловища, нервно подергиваются. — Нужно разбить стекло, чтобы увидеть небо, иначе рискуешь навеки остаться в зеркальной клетке. Гермиона ищет взглядом Рона за пределами их круга. Она замечает его у бара — он стоит в блаженном одиночестве, и её тут же захлестывает горькая зависть. Рон всегда находит способ ускользнуть от «высокого долга». Подошедший фотограф наводит объектив на их группу; Гермиона поспешно опускает голову, прячась от вспышки. — Две лучшие вещи, которыми может обладать нация, — это возможности и независимость, — гавкает Кейн Фелч, американский министр международного сотрудничества. Он нервно косится на Гарри, ожидая его реакции. — А вы что скажете, мистер Поттер? Согласны? — Я думаю, свободы быть теми, кто мы есть, должно быть достаточно, — глухо отзывается Гарри. — А ты как считаешь, Гермиона? Гермиона резко переводит взгляд на друга. За те полчаса, что её удерживали здесь, ей не задали ни единого вопроса — она была лишь безмолвной декорацией. Она открывает рот, чтобы ответить... — Ну же, мистер Поттер, — тянет Фелч, размахивая бокалом так экспрессивно, что вино в нем опасно плещется. — Мне нужен ответ посолиднее. Возможно, однажды вы займете кресло Министра магии, и тогда подобные вещи обретут для вас вес. — О нет, — Гарри выглядит искренне в ужасе от такой перспективы. — Не думаю, что на посту Министра от меня будет хоть какой-то прок. Глаза его на мгновение расширяются, он бросает на Гермиону отчаянный, молящий о спасении взгляд. — Я полагаю, что предоставление возможностей и независимости своему народу — это не выдающееся достижение и не новая концепция, — чеканит Гермиона. — Я считаю независимость фундаментальным правом любого существа, а возможности — базовым требованием для живой нации. Мы обязаны перерасти идеологию «по отдельности лучше, чем вместе», когда история раз за разом доказывает обратное. Мне казалось, война ясно это продемонстрировала... — Единство под всевидящим оком Божьим, как любят говорить маглы, — беспардонно перебивает Фелч, отхлебывая из бокала. Он кивает Уильяму. — Америка верна этому принципу с момента основания. — Давайте не будем ударяться в теологию, — фыркает министр Ревьё. Он принимает бокал шардоне, даже не глядя на официанта. Его морщинистая, похожая на пергамент рука усеяна фиолетовыми пятнами. — Думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что мы все здесь люди благочестивые, однако любые отсылки к маглам и их религии... это утомительно. Смертность, святость, слепая вера в судьбу — всё это непрактично и легкомысленно. Министр говорит так яростно, что брызги слюны летят в стороны, и присутствующие невольно отступают на шаг. Губы Уильяма кривятся в брезгливой мине. — Liberté, Égalité, Fraternité, — самозабвенно декламирует Ревьё с гордой ухмылкой. — Французы знали это всегда. Гермиону пробирает холодная дрожь. — Мне нравится мысль о том, что мы сами вершим свою судьбу, — подает голос Джон Арчибальд, мельком взглянув на отца. Уильям за весь день едва ли удостоил сына вниманием. — Настоящий мужчина всегда знает, чего хочет. Истинный лидер просто идет и добивается своего. Разве я не прав, мистер Поттер? Вы ведь просто вышли со своей палочкой и уничтожили Волан-де-Морта, не так ли? Гости пытаются скрыть невольную дрожь, вызванную этим именем, пряча лица за бокалами. — Уверяю вас, уничтожением занимался не только я, — монотонно произносит Гарри. Гермиона видит: он в секунде от того, чтобы начать рвать на себе волосы. — В деле участвовало множество людей. Включая Гермиону — на её плечи легла основная тяжесть борьбы. — А как же все остальные? — спрашивает Гермиона. В её тоне отчетливо слышны едкие нотки. — Лидерами могут быть только мужчины, или у прочих тоже есть шанс проявить себя? Это ежегодная рутина. Разговоры, которые она слышала сотни раз; ответы, заученные до автоматизма. Обед, ужин, завтрашние речи — всё это лишь словесный поединок. Мужчины собираются вместе, чтобы извергать громкие заявления о прогрессе и «революциях». Все они жаждут одобрения Гарри или фото с Трио — хотя бы ради того, чтобы привезти домой доказательство: на этой неделе они занимались чем-то важным. Это игра на публику, обязательный ритуал мира, в котором она живет последние семь лет. Гермиона чувствует себя ключом, переходящим из рук в руки, вот только она не знает, какую дверь должна отпереть. Она вновь осматривает зал в поисках Ясмин Сингх. Магглорожденная ведьма, вышедшая замуж за сицилийского принца, Ясмин стала бушующим штормом в европейских кругах, ворвавшись в итальянскую политику как сила, с которой невозможно не считаться. Гермиона — её тайная поклонница. Она восхищается тем, как Ясмин держится под прицелом таблоидов, сохраняя верность своим взглядам на права магических существ, какими бы неудобными они ни были для масс. Ей хочется знать её секрет: как выживать десятилетиями в условиях, которые Гермиона сейчас едва выносит? Ясмин — та, кем Гермиона хотела бы стать, но знала: ей никогда не хватит хватки и грации, чтобы так виртуозно носить эту маску. Сердце замирает, когда она видит, как Ясмин уходит в сопровождении мракоборцев. Внимание Гермионы возвращается к реальности, когда она слышит свое имя. Она безучастно смотрит на собеседников. — Простите? — Я говорил, мисс Грейнджер, — Дмитрий Сидоров вступает в круг, который охотно перед ним расступается, — волшебник мог бы многого добиться, имея рядом такую ведьму, как вы. Джону чертовски повезло. Его взгляд впивается в неё, заставляя почувствовать себя так, словно она только что шагнула в густой слой жира. Дмитрий Сидоров, младший сын и наследник российского магната. Всем известно: его пригласили лишь из-за того, что он собой олицетворяет. Деньги. Чистые, огромные и очень влиятельные деньги. Из разговоров с Джоном она знала: Арчибальды пытаются расширить свою империю через младшего Сидорова. Дмитрий слыл человеком беспощадным, но куда более гибким, чем его консервативный отец. За «Сидоров и Ко» охотятся, точно стервятники за свежим мясом. Подойти к нему на приеме напрямую было бы слишком вульгарно, поэтому все беседы припудрены политическим этикетом. Гермиона ничем не отличается от остальных, кто положил на него глаз. В этом году она твердо намерена найти спонсора для своего благотворительного фонда. Она хочет, чтобы её имя значило нечто большее, чем эхо прошлого; быть ценной за то, что она делает сейчас, а не только за то, что выжила тогда. Если ей суждено быть в центре внимания, она сама будет решать, куда падает этот свет. Кожа Гермионы буквально зудит от того, как меняются взгляды окружающих. Словно они внезапно осознали всю ликвидность её образа: частица «Золотого трио» как идеальный актив. — Я способна на большее, чем просто служить украшением, мистер Сидоров, — холодно произносит Гермиона, выдавливая улыбку. — Думаю, вам будет интересно узнать, что сейчас я работаю над некоммерческой организацией, которая занимается… — Нам и впрямь повезло, что мисс Грейнджер на нашей стороне, — вклинивается Уильям, бесцеремонно обрывая её. — Она оказала неоценимую поддержку Джону в этот предвыборный период. Прекрасная спутница и истинный член семьи Арчибальд. — Гермиона верит в те же принципы, что я предложил народу, — вставляет Джон, бросая на неё самодовольный взгляд. — Это своего рода искусство — давать Гермионе возможность высказать свои опасения. В этом смысле мы идеально дополняем друг друга. Гермиона не скрывает свирепого взгляда: — Мне не нужно «давать» право голоса… — Прошу прощения, обед подан, — прерывает распорядитель. Круг распадается. Гермиона беспомощно наблюдает, как гости разбредаются, толпясь вокруг Дмитрия и обтекая её, словно препятствие. За столом она оказывается зажата между Роном и Гарри; оба выглядят измотанными и изрядно пьяными. На середине трапезы министр Ревьё начинает расспрашивать о войне. Когда становится ясно, что ни Рон, ни Гарри не намерены его развлекать, у Гермионы не остается выбора — она начинает отвечать за всех. Вскоре весь стол осознает, что происходит, и ей приходится разжевывать ответы снова и снова. Азарт, с которым ей подбрасывают вопросы, вызывает тошноту. Несколько раз она пытается сменить тему, но её усилия либо не замечают, либо намеренно игнорируют. Она ищет поддержки у сотрудников Министерства и быстро понимает: это и есть её работа. Отвечать на вопросы. Вновь проживать непрошеную травму. Послушно помогать другим «понять» войну, торгуя собственными воспоминаниями. Они задают вопросы, набивая рты запеченной уткой, лобстерами в масле и трюфелями. Они смакуют засахаренные апельсины под рассказы о крестражах и сражениях. А они трое сидят неподвижно, оцепенев, пока Гермиона выкладывает всё, что может, о Пожирателях смерти и ужасах Азкабана. Она чувствует, как сжимается внутри, как плечи опускаются, а кровь отливает от лица. Но за этим пиршеством никто не замечает главного: герои так и не прикоснулись к еде. Аппетита нет. Никто не видит мертвенной бледности Гарри и того, как рука Рона тянется за очередным бокалом. Несмотря на все камеры и разговоры о «новой жизни», никто не замечает их дрожи, когда они вновь и вновь погружаются в кошмары. Никто не замечает и никто не хочет это прекращать.

***

Она обещала себе, что не станет. Что это безнадежно, саморазрушительно — даже допускать подобную мысль. Она клялась подождать хотя бы до середины недели, прежде чем прикасаться к прессе. Но во время обеда взгляд предательски выхватывает заголовок в газете, небрежно сунутой официантом под поднос, и её собственное имя, набранное жирным шрифтом, действует как капкан. Впрочем, её воля чего-то да стоит: она держится до самого вечера. Лишь перед уходом она тайком возвращается к тому подносу и, прежде чем успевает себя остановить, прячет газету в сумку. В мусорной корзине она замечает еще одну, свернутую в трубку; Гермиона извлекает её, стряхивает капли чьего-то пролитого напитка и тоже прячет. Затем она идет к министерскому киоску и скупает всё — газеты, журналы, еженедельники. Не глядя, сбрасывает их в сумку, точно улики. Дома она опускается на ту сторону кровати, где обычно спит Драко. Свечи в комнате мерцают, отбрасывая на стены длинные, изломанные тени. Усталость тянет каждую жилу, умоляя закрыть глаза и сдаться сну. Но ей нужно знать. Она так отчаянно старалась эти два дня; ей жизненно необходимо понять, работает ли её маска или до конца недели в сценарии нужно что-то менять. Гермиона разворачивает «Пророк», расправляя замятые страницы. Она несколько раз моргает, не в силах соотнести себя с этим изображением: женщина в красном платье с золотым значком Министерства выглядит чужой, почти искаженной. Текст под фото, на удивление, нейтрален — сухой перечень гостей и дежурные восторги о торжестве. Она перелистывает страницу и находит колонку Риты Скитер. Знакомый ядовитый тон, беспричинная мстительность — Гермиона отшвыривает газету и тянется к следующей. На шестой полосе — заметка о её роли хозяйки приема. Сердце бьется где-то в самом горле, когда она открывает глянцевый журнал. Листает, пока не натыкается на собственное лицо. Читает. Сердце сжимается, точно комок бумаги в кулаке, но она не может заставить себя отвернуться. Только дойдя до конца абзаца, где её неспособность «соответствовать стандартам героя войны» разбирается с хирургической жестокостью, Гермиона осознает, что автор — Падма Патил. Падма не скупится на эпитеты: «неучтивая», «беспардонная», «грубая с гостями». Она пишет, что Грейнджер «из кожи вон лезет, чтобы понравиться», но при этом «недостойна славы», раз не желает прикладывать усилий для соответствия образу. И ни слова о Гарри или Роне. Ни единого упрека в их адрес. Гермиона прежде и не слышала об этом издании — возможно, именно поэтому Падма чувствовала себя так вольготно. Вероятность того, что журнал прочтут массы, невелика. Вероятность того, что он попадет в руки Гермионы — еще ниже. Или так она пытается убедить саму себя. Она знала, что это неизбежно: не всем из прошлого приятно видеть её лицо в утренних новостях семь дней кряду. И всё же это ощущается как удар хлыстом. Она понимает разочарование старых друзей, несправедливость того, что их вызывают из тени лишь по прихоти Министерства. Она всё понимает. И хотя это ранит — ранит так глубоко, что хочется бежать к Джинни и захлебываться слезами, — Гермиона перешагнет через это. Раз в прессе нет ничего по-настоящему компрометирующего, значит, она справляется. Она выполняет свою работу. Люди довольны. Она усердно трудится, чтобы заслужить привилегию быть «Золотой девочкой». Она не принимает это как должное. Похоже, мир с этим согласен. Гермиона собирает газеты, аккуратно складывает их стопкой и прячет в ящик тумбочки. Ей повезло быть здесь. И она бесконечно благодарна.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Она соскальзывает в ледяные объятия Окклюменции. Драко предупреждал её. Он твердил, что нельзя злоупотреблять этой защитой, иначе можно выгореть дотла, превратившись в пустую оболочку. Перед отъездом она обещала быть осторожной, клялась не погружаться слишком глубоко. Обещала, что прибегнет к этому лишь в крайнем случае, и даже тогда — на считаные мгновения. Он заставлял её тренироваться вместе с ним. В тишине их уединения она возводила в мыслях свой стеклянный дом и спускалась всего на два уровня вниз, прежде чем он властно возвращал её назад. — Еще раз, — велел он, когда она споткнулась на лестнице в чертогах собственного разума. Она подчинялась. А когда выходила из транса, Драко лишь хмурился, видя её бледность, но молчал. Она надеялась продержаться всю неделю без этого костыля, но сейчас искушение становится непреодолимым. Это ощущается как поражение — необходимость диссоциировать, просто чтобы не захлебнуться реальностью. Ей стыдно за свою слабость, она слышит в голове голос Драко, но этого слишком мало. Она и представить не могла, насколько мучительной станет экскурсия по Хогвартсу. От неё ждут, что она будет размеренно шагать по коридорам, где видела смерть друзей и наставников. Ждут, что она будет делать вид, будто их гибель была необходимым «взносом» за этот сегодняшний триумф. Школа её детства изменилась до неузнаваемости; крики павших всё еще вибрируют в камнях для тех, кто услышал их первым. Она не смогла здесь преподавать — именно поэтому она ушла, выдержав в этих стенах лишь краткий миг. Но сегодня она здесь. Рядом — те, с кем она плечом к плечу прошла через ад, и память вновь переносит её в ту бесконечную ночь: запах железа, кровь, струящаяся по израненным камням, и ледяная тень Жнеца за спиной. Поэтому она захлопывает сознание. Выбор прост: либо стоять здесь, фальшиво улыбаться и позволять боли разрывать себя на куски, либо уйти в дом и запереться там, слушая лишь приглушенный шум океана вдалеке. Она прерывает погружения, чтобы не утонуть в них навсегда, но с каждым разом возвращение дается всё труднее. Оно напоминает пробуждение после векового сна — веки тяжелеют, а мир кажется слишком шумным и ярким. В какой-то момент Падма Патил подходит, чтобы обнять Гермиону. Она по-хозяйски кладет руку ей на плечо, разворачивая их обеих к фотографам. Когда камера щелкает, Падма лучезарно сияет и произносит на весь зал: — Как же чудесно вернуться в Хогвартс со всеми вами, правда, Гермиона? И Гермиона кивает, позволяя этому спектаклю свершиться. Она отвечает — голос звучит ровно и бесстрастно: — Спасибо, что пришла сегодня, Падма. Рада тебя видеть. Улыбка Падмы на мгновение дрогнула. Всего на секунду в её глазах вспыхивает ненависть такой глубины, что Гермиона инстинктивно отступает. Это прикосновение кажется клеймом. Но вспышки возобновляются, и Гермиона снова уходит в глубину своего прозрачного замка. Она ожесточает себя, слой за слоем, пока не перестает чувствовать что-либо вообще. Пока она не забывает, кем она была до того, как стала этим символом.

***

Гермиона сидит во главе Большого зала; Рон слева от неё, Гарри — справа. Профессор Макгонагалл произносит приветственную речь, обращенную к гостям — нынешним ученикам, выпускникам и именитым семьям. Гермиона обводит взглядом пространство. Юные студенты Хогвартса с широко распахнутыми, горящими глазами; их не менее завороженные родители; чиновники Министерства, которых каким-то чудом удалось сюда заманить. Этот визит — тщательно продуманный ход. Министерство жаждет доказать, что в этих стенах не осталось и тени фанатизма или ненависти. От «Золотого трио» требуют безупречности; они — живая гарантия того, что дети здесь в безопасности и могут процветать. За эти годы перед ней промелькнули тысячи лиц, но Гермиона каким-то чудом помнит каждого ученика, которому преподавала. Её профессорство было коротким, но отчаянно важным. Порой, в редкие моменты надежды, она грезит о возвращении в класс. Представляет, как спустя годы, когда шум вокруг её имени наконец утихнет, а душевные силы вернутся, она войдет в кабинет с книгой в руках. Ей хочется сказать детям что-то по-настоящему важное. Что-то, что изменит их жизни так же бесповоротно, как когда-то изменило её собственную. Профессор Макгонагалл выжидающе поворачивается к ним. Гермиона встает, едва услышав свое имя. Сегодня её очередь держать лицо перед миром. Она смотрит на толпу, не фокусируясь ни на ком. Лишь на миг её взор выхватывает девочку, стоящую у дверей в конце зала. Гермиона тут же отворачивается — её буквально мутит от того абсолютного, кристального обожания, что застыло на лице ребенка. Ей нужно произнести речь. Сказать слова, которых от неё ждут. Сердце гулко бухает в ребра, в ушах начинает звенеть. Зал медленно кренится, и Гермиону пронзает дикая мысль: она сейчас либо упадет в обморок, либо просто умрет на глазах у всех. Она впивается ногтями в ранки на ладони, которые сама же расковыряла утром, и тянет за кожу, пока острая, жалящая боль не возвращает её в реальность. Она одергивает рукав темного колючего платья. Гермиона моргает раз, другой, а затем улыбается, поднимая ясный взгляд на присутствующих. — Благодарю вас, — её голос звучит твердо и ровно, — за то, что пришли сегодня в место, которое я всегда считала своим домом. Для меня это большая честь. Я чувствую себя поцелованной удачей и… бесконечно благодарной за возможность стоять сегодня перед вами.

***

— Я надеялась поговорить с кем-нибудь из них, — говорит Гермиона Джанет, сотруднице Министерства, которая весь день была одержима лишь тем, чтобы мероприятие шло строго «согласно плану». Последним пунктом в расписании значится фотосессия. От одной мысли о ней к горлу Гермионы подкатывает желчь. Она кивает в сторону уходящих один за другим детей. На подобных приемах ей никогда не позволяют общаться со студентами — её вечно утаскивают к следующему пункту списка. Гермиона не может понять, кто во всем этом лишь декорация — она сама или эти дети. Ей ненавистна мысль о том, что они уйдут с пустыми руками, так и не дождавшись от своего кумира ни слова. — Возможно, если останется время после фотосессии, — уверяет её Джанет с натянутой, пластмассовой улыбкой. Она пытается направить Гермиону обратно к гостям. — Сначала групповые снимки «Трио», а затем — индивидуальные фото с чиновниками на фоне этих витражей. Джанет кладет ладонь Гермионе на лопатку, пытаясь подтолкнуть её вперед. Раздражение, мгновенное и обжигающее, закипает внутри, но Гермиона позволяет себя вести — пока не бросает взгляд налево. Она видит ту самую девочку: её полное надежды лицо гаснет, когда она понимает, что Гермиона уходит. Гермиона резким движением сбрасывает чужую руку со своего плеча. Джанет смотрит на неё с нескрываемым раздражением: — Мисс Грейнджер, пожалуйста… Но Гермиона уже разворачивается. — Это займет всего несколько минут. Передайте остальным, что я скоро буду. Мы сделаем столько снимков, сколько им потребуется. Она уходит прежде, чем Джанет успевает возразить, быстро пробираясь сквозь толпу в коридор. Там почти пусто. Гермиона видит девочку, которую уводит женщина постарше. — Подождите! — окликает она. Обе останавливаются и удивленно оборачиваются. — Подождите, не уходите! — кричит Гермиона, подбегая к ним. Глаза ребенка расширяются, когда Гермиона присаживается перед ней на корточки. — Прости, что заставила тебя ждать, — мягко спрашивает она. — Как тебя зовут? — Изабель, — шепчет та с мягким американским акцентом. — Изабель, — повторяет Гермиона и улыбается. На этот раз — по-настоящему. — Очень приятно познакомиться. Спасибо, что пришла сегодня. — Мама говорила, что мне не представится шанса встретиться с кем-то из вас, — слова девочки спотыкаются друг о друга от волнения. — Она просила не слишком радоваться, потому что познакомиться лично почти невозможно. Я думала, что уже не увижу вас, ведь все расходились… Остальные студенты не верили, что вы подойдете, но я сказала профессору Парк, что хочу остаться и посмотреть, вдруг вы всё же… — Изабель, — Гермиона бережно берет её за беспокойно сцепленные ладони. — Я очень рада, что ты осталась. Изабель моргает и расплывается в широкой, сияющей улыбке. Гермиона поднимается, чтобы пожать руку её спутнице. — Профессор Парк, я полагаю? Темноволосая ведьма кивает. — Декан факультета Пакваджи. Мы прибыли из Ильверморни на пару дней. Ваше Министерство прислало приглашение для десяти первокурсников на сегодняшнюю встречу. Остальные ребята утомились — мы прибыли только вчера, — но все они были в восторге от возможности увидеть вас. Краем глаза Гермиона замечает, как Джанет нетерпеливо переминается с ноги на ногу в конце коридора. Гермиона её игнорирует. — Мне жаль, что мы не смогли встретиться со всеми, — говорит Гермиона. — Дети, должно быть, разочарованы. — О, вовсе нет! Они были счастливы просто увидеть легендарное Трио. Я готовила их к тому, что поговорить не удастся. Но я в восторге, что Изабель это удалось, — Профессор Парк наклоняется ближе и понижает голос: — Она ваша преданная поклонница. Мне пришлось следить, чтобы она не напугала вас тем объемом информации, которым она владеет о вашей жизни. Гермиона переводит взгляд на Изабель; та вздрагивает, ошеломленная внезапным вниманием. — Надеюсь, ты знаешь обо мне только хорошее, Изабель, — поддразнивает её Гермиона, стараясь смягчить голос. — Я знаю, что у вас был кот по кличке Живоглот! — выпаливает Изабель. — А у мистера Поттера была сова Букля, она героически погибла, защищая его в великой войне. А у мистера Уизли был питомец... — Изабель, солнышко, — быстро прерывает её профессор Парк, бросая на Гермиону извиняющийся взгляд. — Помнишь, что я говорила насчет «слишком много»? — Пожалуйста, — заверяет её Гермиона, — всё в порядке. — Как вы думаете, вы когда-нибудь приедете в Ильверморни? — с надеждой спрашивает девочка. — Мы обещаем радушный прием! Моя лучшая подруга Соня не смогла поехать, у неё не хватило денег на дорогу, но она немного влюблена в мистера Поттера... Профессор, пожалуйста, не говорите ей, что я это разболтала! Она бы так хотела увидеть его. И вас, конечно! Это она рассказала мне про Живоглота. Гермиона колеблется. — За других я не ручаюсь. Но, возможно, когда-нибудь мне выпадет шанс посетить вашу школу. Судя по тому, что я слышала, там чудесно. Внезапная мысль осеняет её. Она начинает рыться в своей расшитой бисером сумочке, обращаясь к профессору: — Почему бы вам не сказать мне, когда вы уезжаете? Возможно, я смогу заглянуть к вам перед отлетом... — О нет, пожалуйста, — настаивает профессор Парк. — Я знаю, как вы заняты. Дети всё понимают... Гермиона достает блокнот. — Прошу вас, профессор, это меньшее, что я могу сделать. Я выкрою время, я не хочу, чтобы дети разочаровались... Вспышка! Кровь в жилах Гермионы застывает льдом. Тело парализует в ответ на знакомый, ненавистный звук. На секунду в голове воцаряется звенящая пустота. Зрение затуманивается, и она резко обворачивается на источник света. Мужчина с массивной камерой, нацеленной прямо в лицо Изабель, подходит ближе и приседает, чтобы поймать ракурс получше. Гермионе требуется несколько мгновений, чтобы осознать реальность, а затем её захлестывает ярость — чистая, первобытная, сокрушительная. Гнев заставляет сердце биться, точно боевой барабан; она стискивает зубы до боли. Не раздумывая, Гермиона хватает камеру за объектив, властно останавливая её в паре дюймов от бледного, перепуганного лица Изабель. — Что, — произносит Гермиона голосом, от которого веет могильным холодом, — вы делаете? Мужчина замирает. Он моргает, глядя на неё снизу вверх. — Нам велели снимать мероприятие. Вообще-то, кадр с вами и девочкой был бы даже лучше... — Мероприятие и нас, — шипит Гермиона. — А не детей. — Это всё часть одного и того же образа... — Удалите это, — цедит она, впиваясь в него взглядом. Мужчина смотрит на неё с недоумением. — Если она не против фото, мисс Грейнджер... — Она — ребенок! И она напугана. — Но... Гермиона переводит взгляд на профессора Парк. — Съемка была разрешена, профессор? Профессор Парк выглядит раздавленной. — Мы просили не фотографировать учеников, мисс Грейнджер. Гермиона снова разворачивается к мужчине. Она отталкивает камеру прочь от Изабель. — Удалите. Немедленно. Фотограф бросает взгляд за плечо Гермионы, его лицо искажается. — Мисс Грейнджер... — пытается вклиниться подоспевшая Джанет. Но Гермиона уже встает живым щитом между фотографом и ребенком. Воздух вокруг неё буквально наэлектризован; она чувствует, что едва удерживает нити самообладания. Это выйдет ей боком, она знает. Но её разум кипит от наглости этого вторжения, и она не может думать ни о чем, кроме защиты. — Фотографировать детей запрещено, — отрезает Гермиона. — Велите ему стереть снимок, или я сама избавлюсь от этой камеры. — Пожалуйста, мисс Грейнджер, мы обсудим это позже с профессором, — вполголоса говорит Джанет, хватая её за локоть. — Но фотографии необходимы для имиджа, и в данный момент... Вспышка! Палочка Гермионы взмывает вверх и замирает, нацеленная прямо в грудь мужчине, еще до того, как гаснет ослепительное пятно вспышки в глазах. Воздух в коридоре ощутимо заледенеет. В ушах у Гермионы стоит плотный, вибрирующий гул, но рука, удерживающая цель, неподвижна, точно высеченная из камня. — Я могу сделать это за вас, — её голос звучит неестественно тихо, почти вкрадчиво. — Но предпочла бы, чтобы вы справились сами. Фотограф бледнеет на глазах; его расширенные, полные ужаса зрачки мечутся от кончика палочки к Джанет. Когда становится ясно, что та ничем не может помочь — лицо Джанет застыло в немом шоке, — мужчина медленно опускает камеру. Дрожащими пальцами он направляет на устройство собственную палочку. Гермиона наблюдает, не опуская оружия и не отводя взгляда, пока снимок не исчезает в небытие. Только когда фотограф, едва не спотыкаясь, бросается прочь по коридору, её рука тяжело падает вдоль туловища. В горле у Гермионы пересохло. Осознание того, что она только что совершила, сметает гнев так же стремительно, как он и возник. Стыд жгучей волной заливает щеки: она потеряла контроль. Она сорвалась на глазах у Изабель и профессора. Но в глубине души она знает: она не могла иначе. Она не стала бы смотреть, как другие страдают из-за того, о чем никогда не просили. Гермиона сглатывает, и это движение отдается в горле так, словно лезвие распороло живую ткань. Она вскидывает подбородок и поворачивается к профессору Парк, всё еще не в силах взглянуть на Изабель — ей страшно увидеть в глазах ребенка тот же ужас, что был у фотографа. — Я буду очень рада встретиться с детьми, — произносит она, возвращая себе маску вежливости, хотя та теперь кажется треснувшей. — В какое время вам удобно?

***

Разумеется, последствия не заставляют себя ждать. Гермиона и не рассчитывала, что подобная выходка сойдет ей с рук. Её вызывают «на ковер» немедленно. Она входит в кабинет в тот самый миг, когда Джанет покидает его — лицо сотрудницы идет пятнами от пережитого волнения. Внутри Министр величественно воссидает за массивным дубовым столом, а за его спиной, точно неподвижное изваяние, замер Уильям Арчибальд. Гермиона не считает свой поступок ошибкой. Да, исполнение было излишне резким, почти агрессивным, но по сути она была права. И она не намерена просить за это прощения. Поэтому она просто стоит и слушает, как в её адрес летят пустые, бездушные слова: «минимизация ущерба», «разочаровывающее поведение», «крайне несвойственно». Это унизительно. Любые её доводы — правда об Изабель, о наглости фотографа, о защите ребенка — тут же отметаются ради священного «сохранения имиджа». Ей менторским тоном объясняют: она обязана понимать последствия. Ей запрещают угрожать персоналу, нанятому Министерством специально для её нужд. И уж тем более недопустимо, чтобы свидетелем подобного срыва становился кто-то посторонний. Министерству придется выплатить фотографу компенсацию и направить официальные извинения от её имени, чтобы замять инцидент. Но Министр «милостив». Как сухо сообщает ей Уильям, Арчибальд и Министр полны понимания, поэтому они спишут случившееся на «досадную вспышку, вызванную крайним истощением». Вспышку, которая, разумеется, никогда не повторится. Ей велят «отдыхать» перед завтрашним мероприятием. Всё заканчивается тем, что Гермиона сухо приносит извинения обоим мужчинам. Всё это время её пальцы до боли сжаты в кулаки, ногти впиваются в кожу ладоней. Она уходит только тогда, когда ей милостиво позволяют удалиться.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Гермиона выходит на свежий воздух; теплый ветер мягко касается её разгоряченных щек. Гарри прислонился к бетонной стене, сосредоточенно копаясь в карманах парадной мантии. Она видела, как он поднялся и ушел прямо посреди беседы с Ритой Скитер — вид у него был яростный, он едва удерживался от того, чтобы не проклясть журналистку на месте. Гермиона последовала за ним, отчаянно нуждаясь в глотке правды. Он достает пачку маггловских сигарет и зажигалку. Гермиона тут же встает перед окном, перекрывая обзор изнутри. Она бросает быстрый взгляд через плечо, проверяя, нет ли хвоста из камер. Скорее всего, Гарри не погрозят и пальцем, застукай его кто-то за курением, но Гермиона не хочет рисковать; она не желает давать прессе ни малейшего повода для язвительных заголовков. Гарри зажимает сигарету губами. Ветер слишком сильный, и Гермиона делает шаг вперед, складывая ладони лодочкой — живой щит для крошечного огонька. Она замирает на несколько секунд, пока табак не разгорается, и лишь тогда опускает руки. Облако дыма вырывается из его ноздрей. Он протягивает ей пачку: — Будешь? Она молча качает головой и отступает на полшага, сцепив пальцы за спиной. Гарри закрывает глаза, делая глубокую затяжку. — Ну и дерьмовое шоу, а? — Да, — тихо отзывается она. — Полнейшее, гребаное дерьмо. Гарри издает короткий смешок, уголок его рта едва заметно дергается. — По крайней мере, закуски приличные. И алкоголь крепкий — с ним проще притворяться, что всё это не по-настоящему. — Рон, кажется, пошел на четвертый круг, — Гермиона хмурится. — Скитер до него еще не добралась. — Ему понадобится и пятый, если он надеется пережить речь Джона — без обид, Гермиона. Она кривится, точно от зубной боли: — Никаких обид. Мне и самой не помешал бы огневиски, чтобы выстоять этот час. Скажи… мне всегда казалось, будто меня бьют наотмашь, когда он рассуждает о «прогрессе»? Или я была невероятно слепа всё это время? — Любовь делает любую скуку терпимой, — философски замечает Гарри. — Скорее уж отчаяние маскирует изъяны, которые остальные видят совершенно отчетливо, — бормочет она. — Или оптимизм, — великодушно поправляет Гарри. — Чистая надежда на то, что каждому нужно дать шанс. Гермиона благодарно улыбается. Затем, почувствовав прилив той самой старой непринужденности, она быстро спрашивает: — Как ты со всем этим справляешься, Гарри? Неужели тебе не кажется, что это... чересчур? — Не надо, Гермиона, — предостерегающе прерывает её он. — Пожалуйста, не начинай. — Я только хотела... — Только не сеанс терапии, ради всего святого. — Но, Гарри... — А как справляешься ты? — резко бросает он, открывая глаза. Взгляд его становится колючим. — Расскажи мне, что ты думаешь, потому что я сомневаюсь, что мои чувства сильно отличаются от твоих. Она вздрагивает. Рот открывается и закрывается — она ошарашена тем, как быстро он перешел в контратаку. — Я в порядке. Гарри фыркает, откровенно издевательски: — Серьезно? «В порядке»? Это всё, что ты можешь сказать? Потому что со стороны кажется, что ты в шаге от полноценного нервного срыва. — Вовсе нет... — Я слышал о твоей стычке с фотографом. — Это не была стычка! — Гермиона вспыхивает. — Он снимал ребенка, Гарри! Ребенка! Гарри устало отмахивается: — Все знают правила этих игр. Наша работа — торговать лицом. — Наша. Но не детей. Она была всего лишь маленькой девочкой, никто не вправе... — Гермиона... — Ты что, уже забыл, как сам ненавидел каждую вспышку? — она смотрит на него с недоверием. — Суть в том, что ты едва держишься, — перебивает он, явно закрывая тему своего прошлого. — Ничто из этого не нормально, так что перестань притворяться. У каждого из нас всё паршиво. — Я просто... — она запинается, качая головой. — Я просто хочу убедиться, что ты в норме. На тебя навалили столько работы, и еще эти приемы... — Как и на тебя, — жестко чеканит он. — У тебя плотнейший график, чем бы ты там ни занималась всё свое свободное время в последнее время. Я не видел тебя неделями. Могу только гадать, во что ты влипла. Гарри отталкивается от стены, сигарета догорает в его пальцах. Гермиона морщится от укола вины, но он продолжает прежде, чем она успевает оправдаться: — И я не в обиде, Гермиона. Правда. Я понимаю, что у тебя есть своя жизнь, в которой нет места мне или Рону. Так бывает, когда взрослеешь. Мы не можем вечно быть тем самым «Трио». Сердце Гермионы болезненно сжимается от слов Гарри; горечь обволакивает язык, и ей становится трудно просто смотреть на него. — Но ведь всё не обязательно должно быть так, — едва слышно произносит она. — Тебе пора перестать нянчиться с каждым встречным, — отрезает Гарри, глядя куда-то поверх её головы. — Не все вокруг балансируют на грани краха, Гермиона. И ты не вправе решать за нас, когда нам пора «поговорить об этом». Это не твоя работа — нести на себе ношу каждого встречного. Гермиона медленно кивает, сглатывая ком, подступивший к самому горлу. — Я просто хочу, чтобы всё это чего-то стоило. Я боюсь, что если мы не будем счастливы, тогда… тогда всё это было напрасно. Я не хочу, чтобы война оказалась бессмыслицей. — Мы живы, Гермиона, — и этого должно быть достаточно. И тебе, и всем остальным. Это то, за что мы тогда умирали — за право просто дышать. Так, как мы умеем. — Гарри медленно раздавливает окурок подошвой, словно ставя жирную точку в их прошлом. — Я знаю, ты боишься, что кто-то из нас сломается. Я к этому привык. Наверное, ты иначе не можешь — этот инстинкт спасателя у тебя в крови. Ты обязательно найдешь, кого еще опекать, кем заменить меня в этом вечном карауле, это неизбежно. Но пойми наконец: мы способны существовать и без твоего надзора. И наши жизни ценны сами по себе, а не потому, что они вписываются в твои идеальные представления о них. Он поднимает на неё взгляд, в котором нет привычного тепла — только сухая, выжженная ясность. — Живи своей жизнью, Гермиона. Той, которую выберешь ты, а не твой бесконечный долг перед нами. Я говорю это как твой друг... пока еще могу говорить это мягко. Он выдыхает, внимательно изучая её лицо. Убедившись, что она не собирается расплакаться прямо здесь, он неловко касается её локтя, другой рукой машинально вертя зажигалку. — Увидимся внутри, — тихо говорит он, собираясь пройти мимо. Гермиона перехватывает его за запястье прежде, чем он успевает сделать шаг. — Постой, Гарри. — Гермиона… — начинает он, но она настойчиво притягивает его обратно. — Просто… подожди секунду. Гермиона достает пачку и коротким взмахом удаляет запах табачного дыма с его одежды. А затем быстро, по привычке, ставшей почти инстинктом, она снимает с него очки и принимается старательно протирать заляпанные линзы краем своего платья. Она делает это дольше, чем нужно, кожей чувствуя: возможно, это происходит в последний раз. Гарри терпеливо ждет, словно понимая: ей сейчас жизненно необходим этот крошечный акт заботы. Оставшись довольной результатом, она водворяет очки на его переносицу и бережно поправляет оправу. Её ладони на мгновение задерживаются на его груди. Она делает судорожный вдох и поднимает глаза, встречаясь с его усталым, выцветшим зеленым взглядом. — Я люблю тебя, — просто говорит она. Она замечает каждую морщинку у его глаз — следы возраста и бесконечного стресса. Ей нестерпимо хочется коснуться шрама, который, она знает, до сих пор иногда зудит, но она не шевелится. Даже этот мимолетный контакт может стать для него чрезмерным, а она не хочет отталкивать его прежде, чем будет готова отпустить сама. — Я всегда буду любить тебя, Гарри. Что бы ни случилось. Пожалуйста, помни об этом. На его лбу пролегает складка. Он смотрит на неё, не до конца осознавая тот вес, который она вкладывает в эти слова. Кажется, он вот-вот спросит — спросит, почему она так отдалилась, почему её жизнь стала тайной. И Гермиона чувствует: спроси он сейчас, она бы выложила всё. Прямо здесь, под холодным ветром. Но выражение его лица проясняется. Он один раз по-братски хлопает её по руке, решительно обрывая момент. Гермиона отступает, давая ему место. Его рука уже на дверной ручке, когда она спрашивает вслед: — С нами всё будет в порядке, Гарри? Он не понимает, что именно она имеет в виду, да и она сама едва ли осознает это. Всё, что она чувствует — это тектонический сдвиг в их жизнях, стремительный и необратимый. Гарри улыбается, и от этой улыбки у неё почти разрывается сердце. — С нами не может быть иначе, Гермиона. И хотя это звучит как ложь, она позволяет себе поверить в неё. Хотя бы до тех пор, пока дверь за ним не захлопнется.

***

— Надеюсь, вам здесь нравится, мистер Сидоров. Гермиона пристраивается рядом с Дмитрием у барной стойки. Она пододвигает ему бокал, который мгновением раньше незаметно перехватила с подноса официанта. — Пряный медовый эль, — поясняет она, поймав его подозрительный взгляд. — Наше местное средство от дипломатической скуки. Дмитрий переводит взгляд с напитка на её лицо. Он изучает её с тем пугающим отсутствием удивления, которое ясно говорит: он ждал, когда она подойдет. Он принимает бокал, но не спешит пить. — Я знаю, что вы делаете, мисс Грейнджер. Глаза Гермионы на мгновение расширяются, но она быстро берет себя в руки. — Уверена, я не совсем понимаю, о чем вы, мистер Сидоров. Я лишь хочу убедиться, что визит оправдал ваши ожидания. Мы не можем допустить, чтобы вы уехали с тенью жалобы на наше гостеприимство. — Дмитрий, — поправляет он. — Называйте меня просто Дмитрий. Она прислоняется спиной к стойке; тяжелый шелк платья шуршит, выдавая каждое движение. Глубокий темно-красный цвет кажется ей слишком кричащим, вставки обнажают ноги до середины бедра, а министерский значок на груди покалывает кожу, точно раскаленная игла. Ей невыносимо жарко в этом образе. Гермиона улыбается — едва заметный изгиб губ, расчетливый взгляд. — Только если вы будете звать меня Гермионой. Дмитрий медленно моргает и с усмешкой качает головой. Его взгляд лениво скользит по её ожерелью, ниже — к вырезу платья, к обнаженной коже ног. Гермиона держит маску, хотя зубы её стиснуты так, что сводит челюсть. Он делает глоток и обводит зал тяжелым взором. — А ведь я это вижу. — Что именно? — она замечает Джона, застывшего в углу зала, и тут же отворачивается. — Этот блеск, — он небрежно жестикулирует бокалом. — Или, скорее, сияние. Тебе когда-нибудь говорили, что ты похожа на солнце? Гермиона подавляет желание закатить глаза. — Это очень любезно. Я тоже слышала о той «революционной» стратегии, которую ты внедряешь в семейный бизнес. Впечатляет, как лихо ты сменил курс. Удача всегда на стороне смелых, не так ли? Дмитрий тихо смеется. — Мой комплимент был искренним, Гермиона. Тебе не нужно льстить мне в ответ, прежде чем ты попросишь денег. Гермиона выпрямляется, поправляя рукав. Маски сброшены. — У меня есть к тебе предложение. Дмитрий скалится, обнажая идеально белые зубы. Он подает знак бармену повторить напиток. — Вот это уже лучше. Прямо в яремную вену. Слушаю. — Моя организация делает честное, грязное и необходимое дело, — чеканит Гермиона. — Всю неделю здесь толкуют о мире и «новом порядке», но именно я пытаюсь воплотить это в жизнь. Я хочу выйти на международный уровень. Ненависть не имеет границ, Дмитрий. Было бы наивно полагать, что фанатизм и предрассудки — проблема одной лишь Британии. Я больше никогда не хочу видеть, как человек страдает из-за своего происхождения. Где бы он ни жил. — Ты упоминала, что у тебя уже есть инвестиции. — Есть, — соглашается она. — На ближайший год. Щедрый анонимный инвестор обеспечил запуск. Но я не могу строить систему, полагаясь на тень, которая может исчезнуть в любой момент. Это нестабильно и, откровенно говоря, глупо с точки зрения бизнеса. Дмитрий кивает в знак благодарности официанту, который ставит перед Гермионой бокал с шипучим золотистым напитком. Она сжимает прохладное стекло, но не шевелится. Она наблюдает, как Дмитрий взвешивает её слова. Он задумчиво поджимает губы, делает глоток и, прежде чем вернуть бокал на стойку, бросает на неё косой, пронзительный взгляд: — Расскажите мне о Драко Малфое. Гермиона чувствует, как тело непроизвольно вздрагивает. Она мгновенно напрягается, едва не выпуская бокал из пальцев. — Что? Дмитрий улавливает эту тончайшую перемену в её позе, и в его глазах вспыхивает азарт охотника. — Ты ведь знакома с мистером Малфоем, не так ли? У меня сложилось стойкое впечатление, что ты… осведомлена о его делах. — Я не разговаривала с ним годами, — привычная ложь слетает с её губ прежде, чем она успевает подумать. Темные глаза Дмитрия сужаются, пригвождая её к месту. — О, ты, вероятно, имела в виду — последние несколько месяцев? Если память мне не изменяет, в мае вы вместе были в той… экспедиции. Я читал об этом в прессе. Сердце Гермионы совершает судорожный кульбит, подкатывая к самому горлу, но она заставляет лицо остаться неподвижной маской. — Уверена, я не располагаю той информацией, которую ты ищешь. — Он интересный персонаж, этот Малфой, — продолжает Дмитрий, словно не заметив её отрицания. — В тех кругах, где я вращаюсь, его имя произносят шепотом. Трудно понять, связано ли это с его прошлыми грехами или с тем, чем он промышляет сейчас. Я никогда не встречался с ним лично, но он из тех, кого необходимо знать в лицо. А я не считаю ниже своего достоинства изучать сильных конкурентов. Гермиона хмурится, в её голосе появляется сталь: — О каких именно «делах» идет речь? В глазах Дмитрия вспыхивает недобрый огонек. — О таких, о которых прелестным особам вроде тебя лучше не догадываться. Тебе стоит придерживаться своей благотворительности, Гермиона, и не выведывать то, что я о нем слышал. Если честно? Я верю, что он может оказать мне… услугу. — Полагаю, эта услуга тоже из тех, что «прелестная особа» вроде меня не поймет? — ядовито бросает она, вскидывая бровь. — Я слышал о нем всякое, — беспечно отмахивается Дмитрий. — Но его репутация меня не пугает. Видишь ли, я нахожу наше воспитание и пути во многом схожими. Мы могли бы быть полезны друг другу. В конце концов, бизнес есть бизнес; прошлое не должно обесценивать будущие активы. К тому же, как говаривал мой отец: капля суровости только закаляет характер. Делает тебя… внимательнее к тем картам, что у тебя на руках. Дмитрий делает шаг ближе. Гермиона заставляет себя стоять смирно, подавляя инстинктивное желание отпрянуть. — Что ты знаешь о Драко Малфое, Гермиона? — спрашивает он, и его голос становится вкрадчивым. — Скажи мне, и я вручу тебе карт-бланш. Любая сумма, которую ты только пожелаешь вписать в чек для своего фонда. — Все знают Драко Малфоя, — парирует она с напускным безразличием, пытаясь найти в зале предлог для бегства. — Спроси любого в этом зале, и у каждого найдется для тебя своя версия его истории. — Версия его «образа», я полагаю, — размышляет Дмитрий. — Не думаю, что на свете найдется хотя бы один живой мужчина, обладающий полной картиной того, кто он есть на самом деле. — Тогда ты понимаешь, что и мои слова ничем не помогут. — Я сказал — живой мужчина, Гермиона. — Его губы медленно растягиваются в торжествующей улыбке. — Но если и есть женщина, которая знает его настоящего… у меня предчувствие, что это ты. Каждый в этом зале жаждал лишь одного — расспросить о Драко. Несмотря на его печально известную неуловимость — его видели крайне редко, — они страстно желали вонзить когти в любой обрывок его жизни, какой только могли урвать. Они плодили слухи и множили ложь, выдумывали фальшивые воспоминания, лишь бы выплюнуть очередное суждение о том, кем он может быть. Они ненавидели его и в то же время были до дрожи очарованы тем самым, что в нем презирали. Никого не интересовал он сам; всем было важно лишь то, что он мог предложить им здесь и сейчас. Гермиону душило бессильное негодование: ответы на вопрос «кто такой Драко Малфой» становились всё нелепее с каждым новым пересказом. Он существовал для них лишь как развлечение — нечто, что можно долго и со вкусом пережевывать, когда вздумается. И всё же, появись он здесь, под прицелом этих самых камер, толпа в ужасе расступилась бы. Ни один из присутствующих не пожелал бы связать себя с ним открыто. Все боялись того, на что способен Драко, слишком хорошо помня его прошлое. И Дмитрий Сидоров счел её способной предать его ради собственного блага. Он ошибался. Смертельно. Гермиона медленно качает головой и твердо произносит: — Не думаю, что я смогу помочь вам в ваших поисках, мистер Сидоров. — Жаль, — вздыхает Дмитрий. Он поправляет лацкан безупречного пиджака и допивает остатки напитка. Бокал со стуком опускается на стойку. — Подумать только, сколько благих дел ты могла бы совершить за пределами этой страны, Гермиона. Бросив на неё напоследок многозначительный взгляд, он уходит. Гермиона тут же отходит от бара, чувствуя потребность в пространстве. Она оборачивается туда, где стоял Джон: он всё еще наблюдает за ней, не сводя глаз. К нему и Уильяму как раз присоединяется Дмитрий, скрепляя их союз крепким, деловым рукопожатием.

***

Девушка стоит на сцене. К её плечу прикреплено белое полотно; она выкрикивает слова о трагедиях и великой любви, что выходят за пределы вселенных. Эти слова реальны, как реальны и поступки, но выбирает их не она. Зрители смотрят. — Мы знаем, и мы видим, — говорят они. — Дай нам больше. И она склоняет голову. И делает то, что ей велено.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Гермиона следует след в след за Гарри и Роном, покидая отель в Эдинбурге. Стоит им переступить порог, как слепящий белый свет вспышек вонзается в сетчатку, а их сухой, пулеметный треск вступает в спор с шумом ливня, бьющего по мостовой. В многоголосье толпы кто-то выкрикивает её имя, и Гермиона вздрагивает, словно от удара. Но она знает: в основном им нужен Гарри. Кто-то из персонала слил фотографам время их отъезда. Рон предлагал переждать осаду внутри, заставив репортеров в наказание часами мокнуть под шотландским небом. Гарри просто хотел домой. А Гермиона… Гермиона просто не хотела оставаться одна. Им нужно лишь добраться до черты аппарации за границей отеля. Авроры из охраны смыкают кольцо вокруг них, следя, чтобы ни одна чужая рука не коснулась их плеч. Гермиона опускает голову, не сводя глаз с мокрых булыжников. Она чувствует, как толпа вокруг то напирает, то отступает — точно огромное, больное, пульсирующее сердце. Каблуки предательски скользят по камням; Гермиона спотыкается и, теряя равновесие, упирается ладонью в спину Рона. Четыре шага... Три... Два... Кто-то жестко перехватывает её за запястье. Гарри. Рывок — и мир закручивается в спирали аппарации.

***

— Гермиона. — Она изо всех сил сдерживается, чтобы не поморщиться слишком явно, поворачиваясь на голос. — Ты меня избегаешь. — Я была занята, Джон. — Знаешь, я тут размышлял над словами Дмитрия... — Джон... — Мы отличная команда, Гермиона. Признай это. Она смотрит на него в упор, не мигая. — Я не собираюсь снова в это ввязываться. Слышишь? Джон вскидывает руки к плечам — притворно-миролюбивый жест, словно он защищается от её праведного гнева. — Ладно. Оставим интервью. Гермиона застывает, скрестив руки на груди и буквально сверля его взглядом. — Нет, ты не понимаешь. Я не собираюсь делать ничего. Вообще. Между нами всё кончено. Мы это уже проходили, помнишь? Джон улыбается с таким видом, будто она всего лишь прокомментировала погоду. — Ты хоть представляешь, на что мы способны вместе? Все согласны. Мой отец, все эти люди в зале... — он небрежно обводит рукой пространство, — они знают наш потенциал. Как ты можешь притворяться, что это не так? Гермиона отворачивается. Она кожей чувствует на себе чужие взгляды; гул разговоров вокруг затихает — стервятники за соседними столиками ловят каждое слово. — Я скучал, — бормочет он, наклоняясь почти к самому её уху. От него несет табаком и чем-то резким, кислым — застарелым алкоголем. Его ладони сначала мягко скользят по её предплечьям, а затем стальным кольцом смыкаются на запястьях. Гермиона каменеет, пытаясь отстраниться. Всегда одни и те же слова. Одни и те же пустые посулы. Ей становится тошно от того, как легко она позволила себя обмануть, как отчаянно цеплялась за любые крохи нежности. — Ты совсем не понимаешь слова «нет», верно? — шипит она, пытаясь вырваться, но его пальцы лишь глубже впиваются в кожу. Губы Джона кривятся, холеные усы подергиваются. В этот миг он до ужаса похож на своего отца. — А я-то надеялся, что это тебе во мне и нравится. — Я ошиблась, — чеканит Гермиона, понижая голос до опасного шепота. — Отпусти меня, Джон. Сейчас же. — Эй, эй, полегче, — он подается вперед, имитируя попытку её успокоить. — Ты начинаешь нервничать. Не надо, Гермиона. Остынь. Перед глазами Гермионы вспыхивает багровый туман, кончики ушей горят от ярости. — Я сказала: пусти. Он медленно проводит языком по передним зубам. — О чем ты шепталась с Сидоровым? Гермиона закатывает глаза. — Ревность тебе никогда не шла. Мускулы на его челюсти ходят ходуном. На секунду маска «Великого американского героя» опадает, и она видит в его глазах лютую, первобытную ярость. От этого леденящего взгляда волосы на затылке встают дыбом. Джон не привык слышать «нет», и Гермиона мстительно думает: «Наконец-то. Сейчас все увидят твое истинное лицо». Но вдруг его взгляд перескакивает на что-то за её спиной. Выражение лица меняется так стремительно, что она гадает, не причудилось ли ей это. Он по-хозяйски обхватывает её за талию, игнорируя протестующий стон, и, притянув к себе, выдыхает ей в волосы: — Сделай одолжение, дорогуша. И постарайся не разбить эту гребаную камеру. Гермиона на мгновение теряет дар речи. — Что?.. Он резким рывком разворачивает их обоих к залу, и в тот же миг... Вспышка.

***

В туалетной комнате Гермиона стоит одна. Вода хлещет из крана, заполняя кафельную тишину гулким, бурлящим ревом. Ей следовало бы его закрыть. Но она лишь завороженно смотрит на свое отражение. Струйка теплой крови стекает по носу, соскальзывая по губам и подбородку, точно тяжелая багровая слеза. Она зашла слишком далеко. Окклюменция сегодня была слишком глубокой, и когда Гермиона вынырнула, тело отозвалось конвульсией, словно от удара током. Она почувствовала тепло на лице, а когда отвела руку, пальцы оказались в крови. Дверь со скрипом приоткрывается. Из-за неё доносится бесстрастный голос: — Вас ждут, мисс Грейнджер. Отражение в зеркале моргает, пытаясь вернуть взгляду осмысленность. — Спасибо. Я буду через минуту. — Вы нужны им прямо сейчас, мисс Грейнджер. — Хорошо, — Гермиона резко выдыхает, стараясь унять дрожь. — Просто… просто дайте мне секунду. Пожалуйста. Она взмахивает палочкой, стирая сочившуюся кровь, и сильно зажимает переносицу, пытаясь остановить поток. Опустив взгляд на платье, она замечает одну-единственную каплю, упавшую на золотой министерский значок. Гермиона касается красной бусинки подушечкой пальца, а затем медленно, почти осознанно, размазывает её по чеканной букве «М» и стилизованным языкам пламени. Дверь остается открытой; ведьма неподвижной тенью замерла за порогом. — Мне велели передать, что вы должны идти немедленно, так как… — Пожалуйста! Я же сказала, что сейчас… — Мисс Грейнджер. Гермиона с силой захлопывает кран. Плечи её дрожат так сильно, что, кажется, она вот-вот рухнет на колени прямо здесь, на холодный пол. Но она лишь резко разворачивается и выходит прочь, больше не бросив ни единого взгляда на свое искаженное отражение.

***

В ту ночь она наконец срывается в четырех стенах своей комнаты — усталость всей недели обрушивается на неё лавиной. Она до последнего пыталась держать лицо, чтобы выполнить обещание, данное Драко. Но сейчас она рыдает в подушку, и сама не понимает, по чему именно эта скорбь — по ушедшему прошлому или по невыносимому настоящему. Её тело физически отказывает, не выдерживая марафона министерских приемов. Разум превратился в выжженную пустыню после целого дня насильственной окклюменции. Ей следовало это предвидеть, следовало настоять на корректировке графика. Но просить о помощи для неё почти так же унизительно, как не явиться вовсе, поэтому Гермиона молчала. Вчера она всё же вытребовала у целителя обезболивающие зелья, совместимые с её курсом лечения, но когда и они не справились, она спустилась в круглосуточную маггловскую аптеку на углу. Гермиона не знает, что именно она пыталась доказать этим героизмом, но последствия настигли её здесь и сейчас: она чувствует, как её системы отключаются. Органы словно съеживаются, суставы костенеют, а по сосудам вместо крови течет жидкий лед. Она в шаге от того, чтобы отправить сову Драко с мольбой вернуться хотя бы на одну ночь. Но вместо этого она обхватывает себя руками и сгибается к коленям, замирая в позе эмбриона. Еще всего два дня. И всё закончится. Еще два дня, и она увидит его. Она переплетает свои пальцы и притворяется, что одна из ладоней принадлежит Драко. Представляет, как его рука смахивает слезы с её щеки, как его прохладные губы касаются её виска, веля держаться, обещая прийти по первому зову. Она пытается вызвать в памяти его голос, его манеру произносить её фамилию так, что это звучит как признание. Она боится разрушить тот хрупкий покой, который он, возможно, обрел сейчас вдали от неё. — Грейнджер, — шепчет она в пустоту его голосом. — Я здесь. И хотя физически это ложь, Гермионе достаточно этой молитвы. Он придет. Всего через два дня он снова будет рядом, и этот ад наконец-то станет чьим-то чужим воспоминанием.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Утром на первой полосе «Пророка» красуется фотография: Джон Арчибальд, по-хозяйски обнимающий Гермиону за плечи. Заголовок кричит:

«Лучезарная Золотая пара на министерском приеме сияет ярче прежнего!»

На снимке она болезненно морщится — если бы только кто-то из читателей потрудился разглядеть за глянцем её настоящую гримасу. Но больше всего её ранит ухмылка Джона: высокомерная, самоуверенная, транслирующая миру его абсолютную победу. Слухи об их «воссоединении» поползли ещё в первый день тура, и Гермиона была слишком раздавлена усталостью, чтобы вовремя выжечь эту ложь. Неудержимый гнев вскипает в груди, разливаясь по венам раскаленным свинцом. Её снова использовали. Снова превратили в удобный фон для чужих амбиций. Гермиона с силой давит основаниями ладоней на глаза, до разноцветных пятен под веками. Она до крови закусывает губу, сдерживая крик, который рвется наружу из самой глубины легких. Лишь когда ярость немного отступает, сменяясь ледяным оцепенением, она открывает глаза. Спокойными, механическими движениями Гермиона сворачивает газету. Она кладет её в ящик к остальным «уликам» своей публичной казни. С этим придется разобраться позже.

***

Снова туалетная комната. Гермиона смачивает бумажное полотенце и прижимает его к векам. Ледяная влага мгновенно впитывается в разгоряченную кожу, немного усмиряя жар. Голова пульсирует так сильно, словно она часами смотрела на солнце без защиты. Тело ломит, руки мелко дрожат; она выбрасывает полотенце и тянется за новым. Слегка увлажняет его и прикладывает к щекам, затем к затылку, пытаясь обмануть обморочное состояние. Несмотря на все зелья, она спала меньше четырех часов. Ноги отекли от бесконечного стояния, мир вокруг подернулся дымкой. Гермиона не может вспомнить, когда ела в последний раз. Слезы невольно катятся по щекам — не от горя, а от абсолютного, выжигающего истощения. Онемевшими пальцами она пытается вскрыть баночку с таблетками. Дверь открывается. Гермиона быстрым, воровским жестом сметает таблетки в расшитую сумочку. Она бросает лихорадочный взгляд в зеркало, проверяя «улики», и резко оборачивается. Ясмин Сингх. Ясмин бросает единственный взгляд на её покрасневшие глаза и молча тянется за сухим полотенцем. Когда она подходит ближе, воздух вокруг наполняется густым, теплым ароматом меда. — Позволь, я помогу, — её голос звучит хрипло и низко, как виски со льдом. Гермиона завороженно наблюдает, как Ясмин осторожно, почти невесомо промакивает её заплаканные щеки. — Твоя кожа ледяная, — Ясмин хмурится, не прекращая движения. — Я не... то есть, я... — бессвязно лепечет Гермиона, — на самом деле я в порядке. — Конечно, ты в порядке, — констатирует Ясмин, словно это непреложный закон природы. Закончив, она отступает на шаг. — Но теперь ты выглядишь безупречно. — Я ваша огромная поклонница, — пищит Гермиона и тут же съеживается от собственного тона. Она делает усилие, чтобы вернуть голосу глубину. — Я очень надеялась поговорить с вами. Ясмин одаривает её благосклонным, мудрым взглядом. — Что ж, из твоих уст это звучит поистине лестно. — Ваша политика... законы, которые вы провели, — Гермиона говорит всё быстрее, не в силах остановиться. — Они вызывают восхищение. Я всегда опиралась на ваши прецеденты, когда формировала собственное видение. Ваши достижения невероятны. Ясмин открывает застежку бархатного клатча. — Ты говоришь так, будто сама не совершила ничего выдающегося, Гермиона. Её язык перекатывает слоги имени, словно горячую мелассу, и Гермиона улыбается — впервые за день по-настоящему, почти забыв об усталости. Ясмин достает помаду, и Гермиона отступает, давая ей место у зеркала. Она с восторгом наблюдает, как ведьма наносит бархатистый слой на пухлые, тронутые морщинками губы. — Хочешь что-то узнать? — спрашивает Ясмин, встречаясь с ней взглядом в зеркале. Она явно чувствует на себе этот пристальный, изучающий взор. — Ну, — признается Гермиона, чувствуя, как краснеют щеки, — у меня и вправду есть вопрос. Ясмин прячет помаду и защелкивает клатч. — Спрашивай, дорогая. Иначе так никогда и не узнаешь. Гермиона покусывает уголок губ, колеблясь. Ей трудно облечь в слова вопрос, который все эти дни не дает ей покоя. Она может лишь гадать: прошла ли Ясмин путь, похожий на её собственный, или этой женщине изначально нравилась такая жизнь. — Как вам это удаётся? — наконец спрашивает она. — Как вы находите в себе силы смотреть им в лицо после всего? Ясмин приподнимает тонкую темную бровь. — После слухов о том, что я соблазнила сицилийского принца лишь ради того, чтобы развалить страну, которой позже отдала лучшие годы жизни? Гермиона молча кивает. — Я просто позволяю им существовать, — Ясмин пожимает плечом. — Слухи не исчезли от того, что я привела нацию к процветанию. Люди всегда будут болтать. Я лишь использую это, чтобы подпитывать свой гнев — ради мира, в котором тем, кто менее удачлив, будет житься легче. — Но как вы справляетесь с этим? — Гермиона жестом указывает на дверь. — С приемами, выходами, прессой, что ловит каждый вздох? Мне кажется, я не могу ослабить бдительность ни на секунду — любая оплошность завтра станет заголовком. Ясмин разворачивается, заглядывая Гермионе прямо в душу. — Ты справляешься, когда понимаешь: это никогда не закончится. После нас они найдут другую жертву, которую можно будет разбирать по частям. Это их мир, Гермиона. Ты можешь собрать в нем все сокровища, но тебе нельзя кусать руку, которая осыпает тебя жемчугом. Это цена за возможность менять жизни в глобальном масштабе. Ясмин делает шаг ближе. Морщинки в уголках её карих глаз смягчаются. — Но я также усвоила: заставить «историю» работать на себя куда эффективнее, чем собирать войска в свою защиту. Миру проще слушать сказку о сирене, искусившей принца, чем правду о том, что этот самый принц каждую ночь по своей воле стоит передо мной на коленях. Ведьма берет Гермиону за руку. Эта неожиданная нежность кажется ошеломляющей. — Ты должна выбирать свои битвы. И единственная, за которую стоит сражаться до конца — это битва за собственное счастье. Но если воевать слишком ожесточенно и на всех фронтах сразу, ты выдохнешься прежде, чем успеешь начать сражаться. — Я не устала, — голос Гермионы дрожит, выдавая её с головой, несмотря на попытку звучать решительно. По лицу Ясмин пробегает печальная тень. — Нет, ты не устала, — тихо вторит она. Ясмин тянется вперед и поправляет выбившуюся прядь у виска Гермионы. Её пальцы на несколько секунд задерживаются на деревянном кулоне, поправляя его. — И я тоже. Им выгодно видеть в нас «прекрасных дурочек» — так нас легче переварить. - Голос Ясмин твердеет: — Жизнь была бы проще, будь мы просто невежественными трофеями. Но они не понимают одного: опасаться нужно именно тех, кто остается покорным и ослепляет всех кроткими улыбками. Куда проще притворяться безоружной, когда все заняты, разглядывая твои губы. Ясмин выпрямляет спину, мгновенно возвращая себе маску холодной аристократки. Грациозная и недосягаемая. — Самые драгоценные вещи важны именно потому, что они быстро исчезают. Именно поэтому ради них стоит отдавать жизнь. Она останавливается у самой двери и замирает вполоборота. — Вы — золотая, Гермиона Грейнджер, — мягко говорит Ясмин. — Но вам вовсе не обязательно сиять для них.

***

За ужином Гермиона замечает свободный стул рядом с Дмитрием, неподалеку от Джона и Уильяма. Ясмин Сингх замирает за этим креслом — на карточке перед ним выведено её имя, — но, поймав взгляд Гермионы, она лишь едва заметно прищуривается. В глазах Ясмин вспыхивает понимающая искра, и она, грациозно развернувшись, уходит на другую сторону стола. Гермиона принимает пас и быстро занимает освободившееся место. — Добрый вечер, джентльмены, — произносит она, опускаясь на стул. Дмитрий выглядит слегка озадаченным, но его внимание тут же возвращается к Уильяму, который что-то вкрадчиво шепчет ему на ухо. Мужчины склоняют головы; Уильям делает знак Джону пододвинуться ближе, создавая плотное кольцо. Гермиона тоже пытается придвинуться, но не может разобрать ни слова. Мужчины игнорируют её присутствие с таким изяществом, что её спина становится прямой и жесткой, как струна. — Что мы обсуждаем? — громко спрашивает она, обводя группу вызывающим взглядом. Беседа обрывается. Мужчины отодвигаются друг от друга, возвращаясь к маскам сдержанной учтивости. — Политику, — нехотя отвечает Фелч, когда затянувшееся молчание становится неловким. — Джон как раз вводил нас в курс дела относительно предстоящих выборов. — Как вы думаете, мисс Грейнджер, смогли бы вы когда-нибудь занять пост Министра магии? — интересуется Дмитрий. Тарелки с первым блюдом бесшумно опускаются на стол. — Полагаю, у мисс Грейнджер и без того полно забот в Министерстве, — вклинивается Уильям. Он достает из внутреннего кармана пиджака золотую монету и вертит её в пальцах, глядя на Гермиону с насмешливой полуулыбкой. — Её таланты полезнее в других сферах. Вы ведь всё еще пишете книги, не так ли, Гермиона? — Вообще-то, мистер Сидоров, — Гермиона выдерживает паузу, пока официанты наполняют бокалы шампанским, — в этой предвыборной кампании я официально отказываюсь от любых публичных поддержек. Политика больше не входит в число моих приоритетов. Лицо Джона идет багровыми пятнами. — Всё в этом мире есть политика, мисс Грейнджер, — иронично бросает Фелч, обмениваясь с Дмитрием красноречивым взглядом. Дмитрий оставляет его реплику без внимания, но Фелч, воодушевленный алкоголем, продолжает: — Возможно, когда юный Джон станет Министром, вы передумаете насчет роли «первой леди». А может, вам больше понравится работать со мной? — он беспардонно подмигивает. — Мое ведомство сейчас ищет кого-нибудь для административной поддержки. Вы могли бы занять эту вакансию. — Вы предлагаете мне место своего секретаря? — бесстрастно уточняет Гермиона. — Разумеется, у вас всё еще будет время на ваши... книжки, — отмахивается Фелч. Гермиона замирает, не понимая, говорит ли он это всерьез или это такая форма публичного унижения. Гермиона стискивает челюсти и занимает пальцы тем, что поправляет вилку рядом с тарелкой — лишь бы не разбить бокал о голову этого человека. — Я чувствую, что могу принести больше пользы, работая напрямую с людьми, а не заседая в комитетах и споря о «революциях», — её голос звенит от едва скрываемого напряжения. — По моему опыту, разговоры редко помогают делу. Разве суть политики не в людях? — Верно! — откликается Дмитрий, забавляясь её напором. Гермиона тут же поворачивается к нему: — Я рада, что вы согласны, мистер Сидоров. Потому что мой фонд работает именно с теми, кто пострадал от войны. Правильно ли я понимаю, что могу рассчитывать на ваши инвестиции? Мы делаем по-настоящему великое дело. — Она поймала тебя на слове, Сидоров! — усмехается министр Чейнвуд. Мужчины вокруг негромко рассмеялись, словно наблюдая за удачным трюком дрессированного зверька. — Вы уверены, что не хотите податься в большую политику, мисс Грейнджер? — мягко спрашивает Дмитрий. — Я верю, что смогу добиться большего, имея вас на своей стороне, — сладко улыбается Гермиона. — У меня в офисе подготовлены отчеты; я пришлю их вам. Вы убедитесь, что каждая деталь задокументирована самым тщательным образом. Дмитрий поджимает губы. Гермиона уже готовится нанести финальный словесный удар, едва сдерживая торжество, как вдруг министр Ревьё, пахнущий жженой гвоздикой, вклинивается в разговор с вопросом о сорте цветов на столе. Мозг Гермионы на мгновение впадает в ступор. Она пытается вернуться к Сидорову, но Ревьё разражается кашлем; его жидкие седые волосы выбиваются из-под тупея. Гермиона слегка кривится и вкладывает бокал ему в руку. Ревьё пускается в длинные рассуждения о садах парижского Министерства. Она слушает из последних сил, как вдруг до неё долетают обрывки чужой фразы: «...вечеринка...» «...да... каждое воскресенье...» «...Драко Малфой...» Гермиона замирает, а затем резко оборачивается, обрывая Ревьё на полуслове: — О чем вы? Но Дмитрий игнорирует её. Уильям Арчибальд холодно произносит: — Неужели наш прием был настолько скучен, что вас соблазнил этот... цирк непомерного тщеславия? Дмитрий фыркает, небрежно пожимая плечами: — Министр, признаю: мое любопытство разыгралось, когда слухи об этих вечеринках дошли до самой России. Гермиону захлестывает дикая дезориентация. — О чем идет речь? Какие вечеринки? — Это оскорбление самих основ Министерства, — объявляет Джон, грубо поглаживая усы. — Насмешка над вторым шансом, который мы так великодушно даровали Драко Малфою. То, что происходит в Поместье, — чистой воды вакханалия. — Каждое из этих слов приводит меня в восторг, — замечает Дмитрий, и Фелч смеется слишком громко. Уильям тянется к своему бокалу. Его взгляд, тяжелый и расчетливый, останавливается на Гермионе. — Возможно, мисс Грейнджер сможет сопровождать вас в Поместье Малфоев. Гермиона резко вскидывает на него взгляд. Он делает долгий глоток, осторожно ставит бокал и косится на неё своими темными, неживыми глазами. Она открывает и закрывает рот, ошеломленная тем, как бесцеремонно её втянули в эту игру. — Я не люблю подобные мероприятия, министр Арчибальд. — Все любят вечеринки, — отрезает Уильям. — На этой неделе вы хорошо потрудились, мисс Грейнджер. Вы заслужили немного веселья. Как и Джон. Джон вздрагивает, услышав свое имя. Капкан захлопнулся. Гермиона медленно качает головoй. Пульс бьется прямо в горле, тяжелыми, болезненными толчками. — К сожалению, мой завтрашний вечер полностью занят. Уильям ничего не отвечает, но его взгляд становится пугающе, почти хирургически проницательным. Золотая монета плавно скользит между его длинных пальцев — металлический ритм её тревоги. — Почему, — произносит он после затянувшейся паузы, — у меня возникает чувство, что тебя останавливает что-то иное, Гермиона? Неужели гостеприимство Поместья Малфоев так пугает героиню войны? Гермиона поджимает губы, стараясь сохранить голос ровным. — Вовсе нет, Министр. Я просто считаю, что мое время стоит тратить на дела, приносящие пользу, а не на пустые приемы. — Ах, ну конечно. — Уильям кивает, словно она только что подтвердила его худшие подозрения. — И включают ли эти «полезные дела» те недели вдали от дома, в пещерах и пустынях, которые ты провела с тем самым человеком, в чей дом теперь отказываешься войти? Гермиона замирает. Сердце испуганно бьется о ребра, точно пойманная птица. — Вот что я вам скажу, — подает голос Дмитрий. Он складывает руки «домиком», опираясь локтями о стол. — Я дам тебе те инвестиции, о которых вы просили, мисс Грейнджер. Но при одном условии: вы сопроводите меня завтра вечером в Поместье Малфоев. Слышал, это зрелище не стоит пропускать. Уильям и Джон тоже могут пойти — вы ведь всё еще «семья», не так ли? — Мы не можем, — торопливо перебивает Гермиона, хватаясь за любое подобие логики. — У нас финальное мероприятие утром, график слишком плотный... Дмитрий невозмутимо пожимает плечами. — Да, но вечеринка ведь начнется на закате, верно? — У нас была запланирована встреча, мистер Сидоров! — жестко вставляет Фелч. Он выглядит почти оскорбленным тем, что его не включили в этот стихийный план. — Я забронировал час для обсуждения проектов с американским ведомством. — Мы обсудим это в Поместье, Фелч, — пренебрежительно бросает Дмитрий, даже не глядя в его сторону. От ледяной тревоги ноги Гермионы под столом начинают мелко дрожать. Она понижает голос, обращаясь напрямую к Сидорову: — Я не вижу связи между этим приемом и финансированием фонда. — Связь — это Драко Малфой, — отвечает Дмитрий, больше не заботясь о конфиденциальности. — Вы отказываетесь рассказывать мне о нем… — Потому что я ничего о нем не знаю! — её голос звучит слишком резко, почти отчаянно. — …так что мне придется взять дело в свои руки и увидеть его самому. — Вы интересуетесь преступниками, Сидоров? — Джон откидывается на спинку стула с мальчишеской, задиристой ухмылкой, которая совершенно не вяжется с тяжелым выражением его глаз. — Это тот вид бизнеса, который вы предпочитаете? — Меня интересуют деньги, Арчибальд. А бизнес — это дело обезличенное. Гермиона предпринимает последнюю попытку: — Его там не будет. Вы его не увидите. Дмитрий склоняет голову набок, его взгляд становится цепким. — И откуда же вам это знать, Гермиона? Мир вокруг словно замирает. Она ведь не должна знать его расписание. Она «не разговаривала с ним после поездки». Ей нужно прекратить плодить ложь, в которой она сама начинает тонуть, точно в болоте. — Так говорят слухи, — выдавливает она, окончательно сбитая с толку. — Говорят, Драко Малфой никогда не утруждает себя присутствием на собственных вечеринках. — Что ж, тогда нам придется довольствоваться самой атмосферой. — Дмитрий ухмыляется. — Я верю, что о человеке можно многое узнать по тому, как он принимает гостей. Дмитрий смотрит на неё слишком долго. Она кожей чувствует взгляды остальных — внимательные, выжидающие. Бросив быстрый взгляд на Джона, она замечает на его лице растущее подозрение, от которого по спине пробегает холодок. Острое, ледяное предчувствие беды разливается по венам Гермионы. За столом воцаряется странная, густая тишина — ощущение затишья перед лавиной. Кажется, все они ждут её следующего оправдания. Словно весь этот разговор был отрепетирован заранее, а её реакция — это шоу, ради которого они собрались. Что-то не так. Инстинктивная тревога звенит в ушах, заглушая звон хрусталя и шепот официантов. Она окружена. Она чует капкан, но не может понять, в чем его цель и для кого он расставлен. Ей хочется немедленно отвергнуть приглашение в Поместье, но у неё больше нет веских причин — все оправдания исчерпаны до дна. К тому же, это её единственный шанс заполучить инвестиции и одновременно скрыть свое истинное лицо: если рядом будет Дмитрий, у неё появится легальный повод находиться в Поместье. Оправдание, которым можно будет прикрыться от лишних вопросов. Гермиона поворачивает голову, выискивая в зале Рона и Гарри — они увлечены беседой с Ясмин. Сингх на миг поднимает глаза, встречаясь взглядом с Гермионой, и едва заметно опускает подбородок. Когда Рон что-то говорит, она тут же отводит взор. Этот мимолетный жест кажется и одобрением, и предостережением одновременно. Время тикает, и пауза становится тем тяжелее, чем дольше Гермиона хранит молчание. Она снова разворачивается к столу. Ей казалось, она поступила ловко, заставив Дмитрия вложиться в фонд, но теперь её не покидает чувство, что всё это время в угол загоняли её саму. Она никак не может избавиться от ощущения, будто пропустила важную ступеньку, спускаясь по крутой темной лестнице. Неужели она была так ослеплена собственной борьбой, что просмотрела интриги, плетущиеся за её спиной? Слово «интриги» кажется слишком маньякальным для событий одной недели, но Гермиона вспоминает слухи об аврорах, готовящих облавы, и странный интерес Сидорова к Драко. Решение вспыхивает мгновенно. Она не будет сидеть сложа руки и смотреть, как Драко втягивают в битву, в которой он не заслужил участвовать. Челюсть Гермионы сжимается. — По рукам, мистер Сидоров. Я буду на этой вечеринке. На лице Дмитрия проступает холодное удовлетворение. Он поворачивается к остальным: — Джентльмены, позволим ли мы себе развлечься завтра вечером? Мужчины одобрительно ропщут, и Дмитрий поднимает бокал с искрящимся шампанским: — За новый мир! По всему столу разносятся приветственные возгласы. Гермиона сглатывает густой дискомфорт, ощущая на себе ледяную тяжесть взгляда Уильяма, и тоже поднимает свой бокал. Бокалы сталкиваются с тонким, хрустальным звоном. Жребий брошен.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

В ту ночь Гермиона долго вглядывается в свое отражение, медленно поворачиваясь вполоборота. Бисер на платье шуршит, точно подвески на хрустальной люстре в пустой зале. Посылка прибыла вечером, точно в срок. На краткий миг Гермиона подумала, что это дар от Драко — сердце замерло в отчаянной, болезненной надежде, — но мысль исчезла так же быстро и горько, как и возникла. Его здесь не было. Она всё еще была одна. Внутри лежала записка — карточка из плотного бархата с единственной литерой: «Я». А под ней — расшитое золотом и камнями платье. Тысячи бусин цвета шампанского танцевали в лучах света, придавая ткани текучесть расплавленного металла. В комплекте шли перчатки из тончайшего кружева, доходящие до середины предплечья. Достаточно длинные, чтобы надежно скрыть её шрамы. Гермиона не знала, означал ли этот дар, что Ясмин в курсе завтрашней поездки и что слухи уже начали свой бег по свету. Как бы то ни было, она приняла послание. На её теле платье источало дух старого гламура. Глядя в зеркало, Гермиона видела женщину, ради которой действительно стоит выживать в войнах. Всё вокруг — игра. Всегда есть нечто, за что нужно бороться, и власть, которую необходимо захватить. Королевства могут рушиться, но гонка за короной вечна. Гермиона готова сыграть эту роль, если это единственный путь к победе. Она наденет это золото и явится в Поместье Малфоев. Она будет ослепительно и легкомысленно улыбаться, если это поможет ей обрести ту жизнь, которой она жаждет — жизнь с Драко, где чужие руки больше не смогут до него дотянуться. Гермиона выдыхает; бисер на груди колышется, точно вода, и отзывается на каждое движение тихим перезвоном, напоминающим шум дождя по камням. Она изучает себя еще секунду, а затем уверенно тянется за красной помадой.

***

Всё иначе. Совсем не так, как было прежде. Поместье всё так же величественно в своем пугающем размахе, но атмосфера сгустилась до предела — Гермиона не чувствовала ничего подобного даже в самые темные времена. Оно пульсирует в унисон с тяжелым, невидимым сердцем, скрытым где-то в его недрах. Былой блеск и мерцание исчезли без следа. Свет приглушен, свечи оплывают, отбрасывая глубокие, черные тени на каждую поверхность, делая пространство изломанным и чужим. Вокруг неё — привычный гомон толпы. Люди снуют туда-сюда, смеются, выкрикивают что-то неразборчивое, но этот шум балансирует на грани безумия. Музыка бьет по нервам, отчаянно пытаясь заглушить всё остальное, но лишь подчеркивает общую истерию. Зрение ограничивается лишь тем, что находится прямо перед глазами. Тяжелое, давящее освещение создает углы, где жизнь, кажется, перестает существовать, превращаясь в ничто. В этой невозможности заглянуть вглубь залов есть что-то пугающе зловещее и абсолютно безнадежное. Гермиона переступает порог вестибюля вместе с Дмитрием Сидоровым. Его ладонь лежит на её спине — тяжелая и неподвижная, точно наковальня. Ледяной сквозняк колышет пряди у её виска, напоминая призрачный шепот. Необъяснимое, острое одиночество разливается по телу, сжимая сердце при воспоминании о её последнем визите. Каким-то образом то редкое светлое воспоминание теперь затмевает собой даже ужасы прошлых лет. И всё же появилось нечто иное. Тревожное ощущение окутывает её плечи, словно невидимый плащ, который невозможно сорвать. Её пульс учащается. Затаив дыхание, она оглядывается по сторонам, пока Дмитрий ведет её вглубь этого хаоса. Что-то за пределами логики притягивает её взгляд вверх. Гермиона поднимает голову. Там, под самым потолком, словно начертанные ониксовыми чернилами рукой самого Бога, горят и вибрируют слова:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПОМЕСТЬЕ МАЛФОЕВ

Ледяная волна трепета пробегает по позвоночнику, парализуя волю. Гермиона наблюдает, как буквы растворяются в воздухе, словно черный дым на ветру, и сменяются новой, окончательной фразой:

АД ПУСТ! ВСЕ ДЬЯВОЛЫ СЮДА СЛЕТЕЛИСЬ!