игра

Со временем это стало похоже на игру. Омерзительную и неприятную, с настолько сомнительной моралью, что любой психотерапевт, кроме, очевидно, Рэйнор, вылупился бы на них, как пучеглазая обезьянка. Или как человек, у которого проблемы с гормонами. Сам факт того, что Баки воспринимал это как игру, как детское соревнование, уже говорил о них что-то. Как будто они пытались выяснить, кто победит в конкурсе "самый травмированный", выставляя напоказ все то дерьмо, которое видели или делали. Сэма не смущала практически вековая разница — он глушил ром с пиратской сноровкой и называл это "небольшой форой". Несмотря на то, что Рэйнор несколько месяцев вдалбливала ему в голову, что сержант Джеймс Барнс сам по себе не Зимний Солдат, Сэм называл ее натренированной служебной сучкой, которую выдрессировали для этой работы с определенной целью. Чтобы она внушила Баки, будто сейчас он может помогать своей стране, оставаясь просто Джеймсом Барнсом. Чтобы он снова стал оружием, перешедшим в другие руки. Все еще с промытыми чрезмерным патриотизмом мозгами, но хотя бы разумный человек, а не вещь — иллюзия помощи и сострадания к очередному ветерану со свистящей флягой. Сэм всегда утверждал, что сержант Джеймс Барнс остается Зимним Солдатом. Он понимал, что это ранит, и тут же дополнял, что это уже в прошлом — что он похоронен в сухой почве Ваканды. Под золой и углями, окропленный слезами приобретенной свободы, со всеми грехами прошедших восьмидесяти лет. Он утверждал, что доктор Рэйнор действительно хотела помочь только один раз, когда они оба присутствовали на ее странном сеансе, потому что тогда она, кажется, вообще забыла о Зимнем Солдате. Сэм говорил, что нельзя забывать о нем, что, может, стоит просто воспринимать это иначе. Как того, кого научили кусать и рвать, будто майорского мастиффа для корриды. Того, кто верил в великую цель, которую ему дали. Баки было сложно думать в таком ключе. Они оба знали, что Баки не доверял себе, что он просто не помнил большую часть своей жизни и себя самого, поэтому их игра была справедливой. Воспоминания возвращались к нему в триггерные моменты. Он мог заварить кофе и обжечься пролитым кипятком, а потом вспомнить, как голова его сослуживца прожарилась до хрустящей корочки под душераздирающие крики и взрывы. Мог слушать, как Сэм рассказывал, как ему сдавливали брюшную аорту, чтобы остановить кровотечение, и вспоминать нацистов, которые заживо снимали с кого-то кожу. Мог играть с племянниками Сэма или перешучиваться с его сестрой, а потом вздрагивать от появляющихся в памяти фрагментов концлагерей, где с такими, как Сара и эти дети, обращались хуже, чем с больным скотом. Баки рассказывал об этом всем Сэму, а потом получал в ответ историю схожего калибра. Можно было подумать, что Баки не из тех, кто будет делиться тем, что на душе, но это было не так. Ему не нравилось быть уязвимым и не нравилось открываться, это правда, но когда они с Сэмом разговаривали об этом, это был равный обмен. Психотерапевты не могли предложить того же. Баки рассказывал ему об ужасах войны, шепотом просвещал о засекреченных операциях, о которых слышал в темнице Гидры, иногда рассказывал о целях Зимнего Солдата. Было странно не помнить, когда или почему они умерли, но помнить их лица и имена. Сэм делился с ним мерзкими вещами с войны, языком жестов раскрывал некоторые грязные секреты, похороненные в песках и покатых склонах, рассказывал, какие из этих вещей делал он сам. Когда его бутылка рома становилась наполовину пустой, он мог даже сболтнуть о Райли, и это, честно говоря, трогало Баки сильнее всего. Потому что Сэм берег это глубоко в себе, и даже Баки не мог найти о нем совершенно ничего, кроме пары строк в старом пыльном файле желтого цвета с грифом "сверхсекретно". Потому что Сэм тут же встревал в драку или в горячую ссору, даже если о нем спрашивала Сара. Та Сара, которую он ревностно защищал даже от слишком сильного ветра, которую он, без сомнений, обожал со всей нежностью, которая только может быть у повзрослевшего старшего брата. Даже если он после Щелчка младше на год. Сара всегда называла его "старший брат", когда приходила мириться после таких ссор, потому что она отлично знала, как Сэм любит им быть. Как будто этих пропавших пяти лет и отрезка вне закона не существовало, как будто он не пропустил в ее жизни ни единого дня.  Первое время Баки, одураченный саркастичными остротами и прочим его дерьмом, которое облегчало их тяжелую ношу, совершенно забывал, что Сэм, на самом деле, не такой простой. Большинство людей ведется на его широкую и добрую щербатую улыбку и прищуренные от нее глаза, внушающие доверие, и совершенно упускают из вида, насколько дерьмовый у него характер. Может, даже хуже, чем у Баки или Стива. Сэм был упрямым и непокорным, как темпераментное дикое животное, чересчур независимым и острым на язык. Он был вспыльчивым, часто говорил грубые или даже жестокие вещи, стоило ему выйти из себя, и он совершенно не принимал помощь. Сэм был гордым, как большой кот, у которого невозможно вымолить прощения. Он не знал, почему или как он получил второй шанс от этого человека, но его все устраивало. Баки до сих пор велся на этот отвлекающий маневр, постоянно забывая, что Сэм работал психологом и знал, как быть располагающим к себе. Но Сэм, в первую очередь, был солдатом, абсолютно таким же, как сам Баки. Он вспоминал об этом, когда смотрел, как Сэм ввязывается в драку. Быстрый, точный и жестокий, с выверенными мощными движениями и кошачьими рефлексами. Баки смотрел, как он сражается, и задумывался о том, каким опасным был бы Сэм, сложенный также хорошо, как и Баки, если бы ему вкололи сыворотку. Насколько сокрушительной была бы такая натренированная грубая сила, насколько смертоносным он мог бы стать.  У Сэма был дерьмовый характер, с которым приходилось мириться, мощный удар, оставляющий болезненные ушибы или, если он зол, переломы, и необъятная любовь к близким, которая граничила с одержимостью. Будто это было единственным, что могло удержать его в небе, чтобы он не кинулся камнем вниз с высоты в несколько километров, ускоряемый крыльями. Баки чувствовал, что входил в эту категорию, и совершенно не знал, что с этим делать. Сэм рассказывал о том, как помог Саре получить лицензию на рыбалку после нескольких лет, когда лодка не использовалась. Рассказывал о том, как помогал мальчикам с уроками. Как провел несколько дней в полной прострации и на грани истерики, когда Эй-Джей впервые после второго Щелчка назвал его дядей, потому что в отличие от Кэсса совсем не помнил его. Рассказывал о том, как ловил с отцом рыбу, как провел на этой лодке первую вечеринку и как здесь же впервые переспал с кем-то. В двадцать два года. Баки так и не узнал, с кем именно, хотя и догадывался по его большим грустным глазам. Они делились и хорошими вещами, и плохими, но не только потому что это была какая-то странная традиция. Баки рассказывал ему истории о маленьком Стиве, о работе в доках, о танцах и старых кинотеатрах. Они оба понимали, что Баки боялся, что эти воспоминания снова отнимут, и поэтому рассказывал их сразу же, как они всплывали в его голове, а Сэм отплачивал ему тем же, несмотря на то, что это было очень тяжело. Баки показал ему, как можно экстренно снять протез, заставив Сэма выучить комбинацию нажатий и потренироваться несколько раз во время драки. Сара была в ужасе, когда они оба появились на ее пороге в синяках и крови, с протезом Баки отдельно от него. Сэм, в свою очередь, заставил Баки дать клятву, что он свяжет его или прикует к кровати, если Сэм вдруг вскочит посреди ночи с дикими глазами. Ему не нужно было спрашивать, зачем. И не нужно было говорить, что Баки сможет удержать его, если что-то случится. Сэм, казалось, полностью успокоился, когда Баки поклялся, что сделает это. Вода плавно ударялась о лодку Уилсонов, когда Сэм, свесив ноги с причала, с тоской смотрел на свежую краску. Сара не смогла продать ее, и это был первый счастливый день в его жизни с тех пор, как они окунулись в борьбу как партнеры, но Баки все равно видел, что это доставляет ему боль. Сэм часто разрывался между своими собственными желаниями и помощью окружающим, спасая буквально каждого, даже если человек не достоин этого. Он знал, что продать ее было бы правильно, что это бы помогло Саре, потому что его выплат за службу и ее денег от бизнеса не хватит, чтобы тянуть эту лодку больше года. Сэм понимал, и поэтому, когда Баки спросил, что тогда с ним не так, он ответил, что чувствует вину за то, что что-то пошло так, как хотел он, а не как хотел кто-то другой. Сэм чувствовал себя виноватым из-за того, что испытывал радость от своего сбывшегося желания. Баки не знал, что ему сказать на это. Сейчас тоже не знает. Он садится рядом и опускает взгляд на его руки. В мозолистых грубых пальцах вертится потрепанная сигарета, пару раз она выпадает на сведенные бедра, оставляя на темных джинсах осыпавшийся табак. Рядом с ним на потрепанных досках валяется старая выцветшая пачка, которой, кажется, уже исполнилось лет десять. Она явно не раз была смятой, в углах под пленкой виднелись разводы от воды, рисунок и цвет пачки уже было не различить. Фильтр самой сигареты, ветхий и влажный, готов был рассыпаться. — Не помню, чтобы ты курил, — Баки протягивает ему бутылку с ромом, которую ему вручила напряженная Сара, едва он приехал.  Она написала ему вчера после полудня, спросила, может ли он поговорить с Сэмом, потому что они, вроде как, не ругались, но с ним все равно что-то не так. Жалящее луизианское солнце садилось, оставляя после себя только марево и духоту, и Баки чувствовал, как его легкие наполняются невероятным запахом от воды. Баки посмотрел на веревки, привязанные идеальными узлами к причалу, одна из которых была зажата под бедрами Сэма. Сара просила его просто поговорить с ее братом, но Баки даже не стал звонить ему — вместо этого он сразу поехал сюда, чтобы посмотреть, что происходит. Сара протянула ему ром, когда он спросил, почему нигде не видно мальчиков, а потом сказала, что Сэм должен быть на причале. — Райли иногда курил. Его семья не знала, а мне разрешили забрать их себе, — Сэм складывает сигарету в пачку и отбрасывает их от себя назад, как будто ему тошно смотреть на них. Позади них на причале рыбаки копошатся тут и там, как занятые насекомые, и даже не думают подходить к ним. Может, они тоже знали, что сегодня годины, а, может, просто видели, что Сэм не в себе. Баки чувствует странную благодарность к этим чутким людям, которым Сэм безгранично доверяет, потому что они дают ему прийти в себя. Он смотрит на протянутую бутылку с таким странным взглядом, что Баки даже не может понять, что происходит в его голове. — Это оливковая ветвь от Сары? — Она сказала, что вы не ругались, — Баки открывает ее обычной рукой, сдирая сначала этикетку, а потом — крышку, и отдает ее Сэму, легко подталкивая его в бедро своим коленом. Сэм хмурится и неспешным движением прикладывается к бутылке, хотя Баки знает, что на лодке, прямо рядом со штурвалом, лежат складные металлические стаканы. В прошлый раз, когда Баки едва не приложился к бурбону губами, Сэм назвал его животным и протянул ему странную круглую шкатулку. Баки хмуро наблюдал за тем, как Сэм легко снял крышку, внутри которой на подставке находились усеченные конусы, и растянул их в разные стороны, как гармошку. Вкус, ради которого Баки пил, немного испортился. Баки не жаловался. В отличие от Стива, он мог напиться, даже если всего на час или около того. Гидра делала больший упор на силу и эффективность, в отличие от Эрскина, для которого наиболее важным было здоровье бойца. — Нет. Не знаю, зачем я это сказал, — Сэм перестает хмуриться и задумчиво крутит в руке бутылку, размышляя, но Баки понимает. Сэм не любит пить, а Сара не любит, когда он пьет, поэтому получить от нее бутылку все равно что получить извинения, которые невозможно произнести вслух. Что-то в духе любой матери, которая после ссоры зовет тебя обедать в своеобразном "я слишком горда, чтобы извиняться, так что прими это и забудь". — Рад, что ты здесь. — Не ты один, — Баки пожимает плечами и наблюдает, как Сэм, выдохнув, отпивает из бутылки, а потом сидит несколько секунд со сложным выражением лица, не разжимая губ. Его протяжный вздох касается правой руки Баки, лежащей очень близко к левой руке Сэма — они почти касаются мизинцами. — Думал, ты собирался пустить мальчиков на лодку. Лицо Сэма искажается в болезненной гримасе, но Баки не жалеет, что упомянул племянников, хотя и понимает, что это будет нелегко для Сэма. Их, очевидно, нет дома именно из-за него. У него ужасный характер, но он всегда держал себя в руках, когда дело касалось мальчиков. Они не видели его пять лет, они похоронили отца, они жили с ограниченным количеством денег, и Сэм ненавидел себя за то, что ему что-то нужно для себя, когда он был нужен своей семье. Они оба знали, что Сэм не виноват, но это ничего не могло исправить. Сэм ненавидел врываться сюда, заполняя этот дом своими проблемами, кошмарами и армейскими привычками, но Сара запрещала ему уезжать обратно в Вашингтон. Ее до безумия тревожила мысль, что Сэм снова будет справляться с этим один. Что Сэм исчезнет под гнетом этих мыслей, как исчезал до этого. — Вчера после обеда мы с Кэссом чинили крышу, потому что я должен был отвлечься, — Сэм передает ему бутылку, но Баки просто убирает ее назад, за их спины, потому что ему не хочется. Ему придется выпить половину залпом, чтобы почувствовать хотя бы головокружение, но если он будет так быстро пить что-либо кроме воды, то его вывернет наизнанку, потому что Гидре всегда нравилось экспериментировать с его рационом. Баки не хотелось портить воду или растрачивать хороший алкоголь. — Он должен был только подавать мне инструменты, но оступился. Чуть не упал. Я так перепугался, что накричал на него, — Сэм укладывает свои руки на бедра внутренней стороной ладони вверх, а затем медленно сжимает их и разжимает. Вероятно, он крутил в руках сигарету Райли или бутылку с ромом просто чтобы занять руки. — И я ушел ночевать сюда, а Сара утром отвезла их в город к бабушке. Она сказала, что все в порядке, мы оба просто испугались, и Кэсс даже пытался извиниться, но я… — Сэм останавливается. Он не тараторил, не задыхался, не паниковал. Его голос был размеренным и обдуманным, поставленым, как и положено тому, кто работает с ветеранами. Сэм просто внезапно перестает говорить и поднимает взгляд повыше, прямо на обновленную яркую надпись на лодке. — Думаю, сейчас мне здесь не место, — голос надламывается, как будто ему отвратительна сама мысль, что ему необходимо отдохнуть от семьи. Баки готов спорить на что угодно, что Сэм ждет, что его осудят. Потому что у Баки никого не осталось, что дает право злиться или порицать его. Как будто Сэм с легкостью просто отказывается от того, чего у Баки не будет. Сэм ждет этого так сильно, чтобы продолжить ненавидеть себя — это куда проще, чем простить или хотя бы принять себя. Баки не собирается потворствовать ему, ровно как и Сэм не будет давать ему спуску. Пару раз он слышал, как Сара плакала, когда Сэм говорил что-то такое. Они были на грани ссоры и начинали препираться, и Сэм, резко прекращая это цирк, просто говорил, что ему нужно ехать. Обычно он уезжал, чтобы сделать что-то с лодкой или просто потренироваться — на самом деле, сделать что угодно, лишь бы дать выход негативу в форме насилия или физического труда. Сара выходила на улицу, садилась на крыльцо и кусала губы, чтобы не тревожить сыновей своим настроением, а Баки оказывался рядом и слушал, как ей страшно. Из-за того, что Сэм каждый вечер им говорит, чтобы они не выходили ночью из комнат. Что он иногда вскакивает после полуночи, весь сам не свой, с ножом в руках, хотя они точно убирали их на кухне, и загнанным взглядом. Что она слушает его плач после этого за закрытой дверью, глотает собственные слезы и не знает, можно ли ей выйти и утешить его, или он испугается самого себя еще больше. И что каждый раз, когда Сэм вот так вот говорит, что ему нужно уехать, она боится его отпускать. Сэм ввязывался в войны Стива и был избит, в бегах или стерт из истории вселенной. Он оказывался в драках вселенского масштаба, приходил домой с ножами, воткнутыми в его грудь, переломами и с синяками, которые пугали Сару своей обширностью и глубиной. Он каждый раз говорил ей, что уходит, и проходило очень много времени, прежде чем он возвращался. — Когда Стив вытащил нас из плена и мы вернулись в лагерь, я обосновался в его палатке, хотя они были общими для всех, кроме него, — Баки хочет расставить руки позади своей спины и откинуться назад, чтобы опереться на них, но вовремя решает этого не делать. Ему не хочется терять этот момент, когда он чувствует тепло кожи Сэма, но при этом не прикасается к нему. Сэм опускает взгляд вниз и возвращает руку обратно, аккуратно ставя ее так, как было, чтобы их мизинцы были рядом. Баки чувствует что-то теплое в груди, сильнее, чем крепкий алкоголь. — Я не мог отделаться от мысли, что ему здесь не место, но я знал, что он уже не тот человек. Я хотел, чтобы тот маленький и слабый Стив был со мной, но в то же время я был готов сделать все, чтобы его там не было. И я был рад, что новая его версия прикрывала мою спину, потому что в глубине души я понимал, что они одинаковы, просто у них разные возможности. Было невыносимо, что раньше я заботился о нем, а потом внезапно он начал заботиться обо мне, — Баки шевелит рукой и касается подушечкой мизинца отросшего и поломанного ногтя Сэма. Его пальцы дергаются, но Баки не убирает руку, позволяя им обоим привыкнуть к прикосновению. — Что-то я ничего не понял, — он мягко усмехается, и Баки не может сдержать улыбку. Он и сам не знал, зачем начал рассказывать об этом, если не мог правильно провести параллели. Можно было бы просто выдумать какую-то историю и рассказать ее Сэму, чтобы тот успокоился, но Баки не хотел врать. — Суть в том, что только ты думаешь, что тебе тут не место, но это абсолютно нормально. Тебе нужно привести себя в порядок, чтобы продолжать быть крутым дядей и старшим братом, — Баки наклоняется в сторону, чтобы они соприкасались плечами. Мышцы Сэма на мгновение подрагивают, напрягаясь, но сразу же расслабляются. Под его глазами нет мешков или синяков, но Баки и так ясно, что спал он мало. На лодке нет ножей и нет пистолета, и она полностью открыта — любой может влезть внутрь и прирезать его во сне. Его поза немного скована, потому что, судя по всему, пришлось спать в кресле. Сэм заводит другую руку за спину, притягивает к себе бутылку рома и делает еще один глоток. Затем, подумав, он зажимает ее меж бедер, чтобы развернуться и схватить еще и пачку. Он достает одну сигарету и немного отламывает от нее, берет в свободную руку ром и выливает немного алкоголя в воду вместе с неподожженным табаком. Баки чувствует себя странно из-за того, что не понимает, что происходит. А еще ему немного грустно, что прикосновение пришлось разорвать. — Наверное, странно, что я так сильно скорблю по нему, да? Мы были знакомы всего три года, — Сэм делает еще один глоток и отдает бутылку Баки. На этот раз он крепко сжимает ее в ладони, пока Сэм убирает сигарету обратно в пачку. — Я уверен, что для Сары это странно. Она просто смотрит на меня так каждый год. — Это нормально, — Баки снова толкает его коленом и прислоняется плечом. — В самом начале операции Счастливчик Сэм и Джуниор Джунипер просто на дух не переносили друг друга, но после нескольких дней в плену они стали практически неразлучны, — Баки почесывает двумя металлическими пальцами ямку на подбородке и поднимает взгляд куда-то выше лодки, где ярко-розовое небо загустевало до холодной синевы. Он не мог понять, откуда эта информация в его голове, потому что она словно возникла из ниоткуда. Баки помнит, как Сара, услышав один из их разговоров о плену и о войне, больше к ним не приближалась в тот день. Баки не винил ее. Она желала отгородиться от того, что может заставить ее переживать о брате еще больше. — В таких условиях всегда становишься ближе, даже если терпеть не можешь человека. Как мы, например, — Баки ухмыляется и краем глаза наблюдает за тем, как Сэм, широко улыбнувшись, пинает его ногой. Баки смеется, забавляясь этой ситуацией в целом. Они оба замолчали. Баки не знал, что еще мог сказать, а Сэм, очевидно, думал о чем-то еще, рассматривая темную воду под ногами. Он сгорбился и нахмурился, его лицо было омрачено тяжелыми мыслями. Не считая тех пяти лет, которые прошли без них, Сэм скорбел по Райли едва ли не в трое больше, чем знал его, что наталкивало на мысли. У людей, которых он лишал жен или мужей, были такие же лица даже спустя многие годы. Как будто кто-то приложил гвоздь к углу стекла и легонько стукнул без особых усилий, и оно тут же разошлось трещинами и разлетелось в пыль и мелкую крошку. Баки очень хотелось спросить, кем на самом деле был для него Райли, но он не хотел получить в нос. Может, ему удастся отразить физический удар, если его тело хотя бы почувствует угрозу от Сэма — он был действительно до жестокого быстрым. А еще он знал методы Баки и постоянно придумывал, как играть грязно против того, кто играет грязно, научившись этому от Наташи. В общем, с физическим насилием было возможно справиться, но эмоциональный удар по яйцам Баки просто не переживет. К тому же, он приехал поддержать Сэма, а не докапываться до него. Но мир Сэма не крутится вокруг смерти Райли. Время от времени он смотрит на Баки и замирает с лицом, будто совсем перестал его узнавать, будто там стоит кто-то другой. Иногда Сэм, пока ведет машину, включает музыку, которую явно терпеть не может. Время от времени Сэм, листая каналы по ночам, морщится и оставляет шоу про животных, хотя оно ему явно не нравится. Он часто дразнит Баки за тайную любовь к этим шоу, но Баки просто удивлен, что может увидеть диких и незнакомых животных настолько близко. Но на этом все — обычные мелочи, которые практически не влияют на его жизнь. Простая, типичная тоска, которая придавливает, как тяжелым одеялом, в значимые даты. Баки понимает. И Сара тоже. Вот только Сэм, почему-то, не хочет принимать, что его боль уже угасла, что он привык к ней. Если бы Баки пришлось угадывать, он бы сказал, что Сэм чувствует себя виноватым из-за этого. Он бы мог поставить миллион, а потом сорвать банк на этом предположении. Сэм вообще за многое испытывает вину. За то, что чего-то хочет — особенно если получает это. Что где-то в мире кто-то умер. Что люди все еще страдают, хотя он стал Капитаном, чтобы изменить это. Что исчез на пять лет. Баки тоже чувствует вину, он знает, насколько это чувство отвратительно, но он хотя бы действительно был виноват в этом. Сэм работал с ветеранами, многие из которых наверняка испытывали вину за то, что выбрались живыми. Он должен был знать, как справляться с любой формой вины, он наверняка знал это, но, почему-то, позволял этой ране гноиться. Даже не собирался искать психотерапевта, что было несколько двулично, потому что он заставил Баки найти нового и непредвзятого после того, как ему отменили встречи с Рэйнор благодаря Уокеру. Сэм даже настоял на том, чтобы он вел бумажные записи, лишь бы уменьшить риск передачи информации правительству, что показалось Баки перегибанием палки. В конце концов, о нем и так уже все известно абсолютно всему миру, но Сэм был иногда намного упрямее Стива. Что действительно польстило Баки, так это то, что Сэм отказался знать имя его психотерапевта или где и когда проходят сеансы. Хотя было не по себе, что его лишают права голоса в этом вопросе, Баки невероятно ценил, что Сэм так сильно отстаивал его конфиденциальность. — Слушай… — Вставай, — Сэм, казалось, только и ждал, когда Баки заговорит. Как будто знал, что он собирается спросить что-то, что ему не понравится. Это был отчаянный ход, и это много говорило о том, как сильно Сэм хотел выбраться из своего состояния, чтобы отложить эту проблему на потом. Чтобы она вновь напала на него через полгода, год или месяц — когда угодно, но не сейчас. Баки не собирается это оставлять вот так просто, но когда дело доходит до того, чтобы что-то узнать от Сэма, нужно быть осторожным. Сэм был сложным и осмотрительным человеком, а еще он много лет провел в бегах вместе с Наташей, от которой можно было многому научиться. Баки встает, держась за протянутую правую руку, и наблюдает за тем, как Сэм привязывает одну из веревок от лодки к причалу, подбирает сигареты с ромом и разворачивается, чтобы уйти. Баки следует за ним, как собака на поводке, и ему это, в каком-то смысле, нравится. Раньше он был скорее чем-то средним между дрессированным псом на выставке и безродной бойцовской псиной, на которую можно поставить кучу денег. Сэм все еще пытается давать ему выбор, и Баки раскусил его метод — ему давали два или три варианта, чтобы он не терялся в желаниях, потому что, конечно, люди после отсутствия выбора действительно не знают, чего хотят. Сэм давал ему контроль над ситуацией, даже если это было не всегда уместно, но Рэйнор не просто так назвала его созависимым в своем последнем сообщении, когда передавала его записи. Баки не считал, что это привила ему Гидра. Он всегда был преданным человеком, и сыворотка усилила эту его черту. Гидра просто направила это себе на пользу. Они останавливаются на пустыре недалеко от причала. Сухая земля покрыта трещинами, в паре мест со времен последних луж красуется широкая полоса от шин. Это неофициальная парковка, и сейчас здесь всего несколько машин — рыбаки обычно оставляют их здесь, чтобы не платить за ту, что поближе и принадлежит городу. Сэм оставляет свои вещи у чьей-то машины, но так, чтобы пачка, в случае чего, осталась в порядке, затем выходит на более-менее определяемый центр, слегка приседает и поднимает руки до уровня груди. Баки не нравится, куда это идет, но он бы соврал, если бы сказал, что не догадывался о таком варианте. — Нападай, — Сэм говорит кротко и точно, в его глазах ничего не мелькает и не отражается. Холодная сосредоточенность и прожорливая пустота лижут его душу, и из-за того, насколько он серьезен и зол, внутри Баки что-то ржавеет. Он не спрашивает, уверен ли Сэм, и не собирается узнавать, что происходит. Баки знает. Когда подбираешься к чему-то, с чем не хочешь снова иметь дело, и начинаешь чувствовать себя беспомощным из-за того, что ничего не можешь с этим сделать, хочется дать выход энергии. Хочется почерпнуть силу из ярости, из гнева, чтобы почувствовать, как это наполняет тебя раскаленным железом. Баки не знает, похоже ли это на Сэма или нет. И хуже только то, что он не знает, какой из вариантов лучше в данный момент. Он мог бы выяснить, что происходит. Сэм двигается первым. Он пытается обмануть его, но Баки знает этот прием и блокирует его достаточно легко, наблюдая за тем, как Сэм хмурится. Пока что он просто не понимает, что происходит, дает Баки возможность ответить, замирая после каждого выпада или удара, как будто Баки все еще не прогрузился или вроде того. Но Баки так и не отвечает ни на один из ударов. Сэм поднимает пыль, чтобы напасть со спины, и его мощный удар приходится на почку. Сэм использует приемы из тхэквондо, чтобы руки отдохнули от армейского рукопашного, и Баки чуть не пропускает удар в челюсть, потому что он не привык, что Сэм спаррингует с ним без крыльев. Он наносит прицельный, особенно точный удар прямо по шрамам на границе с металлом и кривит губы в ожидании реакции, но Баки только гулко дышит сквозь сцепленные зубы и мрачно смотрит в ответ. Дыхание Сэма сбивается из-за пыли и эмоций, его скорость снижается из-за злости, но удары становятся только сильнее, хотя и более размашистыми и не такими точными. Баки чувствует, как Сэм откуда-то сбоку схватил его за волосы и попытался наклонить вниз, чтобы ударить по лицу коленом, как любила делать Наташа. Баки хватает его запястье своей обычной рукой и усиливает хватку достаточно, чтобы разжать его пальцы. Он скидывает с себя Сэма вниз, и тот закашливается от пыли и удара, приземлившись вниз с глухим стуком. Ему хватает всего пары секунд, чтобы подскочить и снова провести серию ударов, которые так и остаются проигнорированными. — Дерись, черт возьми! — Сэм рычит, как разъяренный медведь, и толкает его в грудь руками, как будто они ссорились. Баки послушно отшатывается назад, как будто это действительно могло его дестабилизировать, и смотрит на застывшего Сэма. В его глазах пляшет агония и ярость, они горят, как подожженная сухая трава, и Баки как в замедленной съемке наблюдает за тем, как его кулак снова заносится. Сэм наносит один удар по поднятой в блоке металлической руке, наносит второй, третий, пятый, продолжая напирать. Его движения мощные и громкие, как у молодого быка, жестокие, почти отчаянные, и Сэм продолжает кричать, чтобы он дрался, а не только защищался, но это едва ли задевает. Баки надоедает это, как только он чувствует, как по вибраниуму скатывается жидкость. Хотя Баки чувствовал боль в этой руке, но только достаточно сильную, чтобы знать, когда остановиться, чтобы не сломать протез. Другие же рецепторы полностью работали, и Баки, оттолкнув Сэма ценой удара по своему колену, удается пробраться за его спину и схватить его за руки. Он наваливается на Сэма сзади, упираясь в его грудь своими локтями, и держит конечности Сэма между своей грудью и его спиной. Что, очевидно, было ошибкой, потому что Сэм снова пинает его пяткой по передней области голени, а затем, когда Баки рефлекторно сгибается, замахивается головой и ударяется затылком прямо об его нос. Из горла вырывается звук, похожий на рев дикого животного, и Сэм получает какое-то мрачное удовольствие от него, потому что энергия в нем снова появляется. Сэм не теряет ту секунду его дезориентации и снова ударяет его в нос, выскакивая из захвата. Баки хватается за нос правой рукой и поднимает левую в воздух, чуть-чуть склоняясь. — Какого хрена! — он жмурится и плавно ощупывает пальцами все от переносицы и ниже. Примерно на середине появляется неприятное смещение, и кровь хлещет из его ноздрей так, будто кто-то прирезал свинью. Он болезненно стонет и сплевывает кровь, затекшую в рот и в горло. Та, смешанная со слюной, пузырится на высохшей земле под их ногами. — Ты сломал мне нос! Какого хрена!  — Баки снова стонет, когда прикасается к нему, и быстрым шагом направляется к ближайшей машине, оставляя за собой кровавые следы, чтобы посмотреть в боковое зеркало. Сэм не следует за ним, и это не совсем по плану. Баки, конечно, знал, что пропустит несколько ударов, потому что нельзя выводить взбешенного солдата, с сывороткой или без нее. Но он не ожидал, что силы Сэма будет достаточно, чтобы сломать ему нос. Баки не помнит, чтобы болел или мучился от травм, потому что Гидре было бы невыгодно часто лечить его. В духе Гидры было бы сделать его более прочным и насовать в его мозг столько программ, чтобы сначала думало его тело, и уже потом — мозг. Единственные шрамы Баки со времен Зимнего Солдата — это яркие рубцы вокруг порта для протеза, которые он оставил себе сам. Он помнит, что в самом начале, едва урвав крупицу своего сознания в темнице Гидры, он просто выдрал эту механическую тяжелую руку, из-за которой нарушалось равновесие, разодрав кожу и мышцы. Поэтому он был удивлен тем, что вообще мог сломать нос. Плюс, его тело, которое было заточено на рефлексы, просто не отреагировало должным образом, потому что это был Сэм. Как будто его мозг решил просто перестроиться под поведение Сэма и даже не задумался о том, что тот сможет навредить ему. Даже в реальной драке. До этого его действительно мог одолеть только Т'Чалла. Если это повторится, Баки уверен, что его мозг все равно не станет воспринимать этого человека как угрозу. — Этого бы не случилось, если бы ты дрался! — Сэм опускает вниз сжатые кровоточащие кулаки и со злости пинает землю, позволяя пыли ветвиться перед ним. Он тяжело дышит, потому что ярость отнимает много энергии, и Баки знает, что у него не очень много времени. — Но ты только защищался! Что, меня и моих сил недостаточно для Зимнего Солдата? — Сэм рычит с неприятным оскалом, его брови нахмурены, а глаза напряжены. Пугающая гримаса на его лице настораживает, когда он пытается нарваться на еще одну драку тем, что старается уколоть его посильнее. Баки не уверен, что делает это правильно, потому что он никогда не вправлял носы, но он просто возвращает выступающую часть на место с болезненным шипением. Кровь хлещет с удвоенной силой, и Баки прижимает ворот футболки под ноздри, чтобы не залить всю парковку и не напугать рыбаков. — Ты мне скажи, достаточно или нет! Ты сломал мой чертов нос! — Баки резко оборачивается всем телом, и что-то в его позе или выражении лица самую малость остужает Сэма — тот резко выдыхает и делает шаг назад. Вероятно, он понял, что Баки имеет в виду, что даже Стиву этого не удалось. — Ты оторвал мне крыло и сбросил с неба, — сухо вспоминает Сэм, не смотря на него, как будто вся энергия из его тела просто высосалась. Он начинает тереть по земле носком ботинка, и Баки понимает, что он пытается затереть суперсолдатскую кровь, чтобы ничего не случилось. Баки, опомнившись, решает сделать то же самое. Кровь все еще течет, он чувствует, как она сползает по его подбородку и шее и как красит его руку. Ему стоит умыться в доме и посмотреть, правильно ли его нос встал на место. С эстетической точки зрения ему все равно, но неправильное положение может сказаться на его дыхании. С сывороткой в крови, которая очень остро реагирует на новые условия, чтобы организм быстрее адаптировался, это будет просто одной огромной проблемой. — Ты сам сказал, что понимаешь и не винишь меня, — Баки пожимает плечами. Хотя он все еще чувствовал страх за Сэма, когда это воспоминание всплывало в его голове, он понимал, что это уже произошло, и сейчас ему почти не грозит такая ситуация. — Какого хрена, Сэм? Нет, серьезно. Что за херня. — Ничего. Ожидаемо. Баки свободной рукой поднимает с пола бутылку рома за горлышко, аккуратно перехватывает ее тремя пальцами, а большим и указательным срывает крышку — та с тихим стуком приземляется на землю. Баки приходится убрать футболку от лица, чтобы сделать два добротных глотка и сморщиться. Резкий вкус и жидкий огонь смешиваются в его глотке вместе с кровью, и он пару раз полощет рот, просто перегоняя жидкость туда-сюда в полости рта, прежде чем сглотнуть. Сэм морщится от этого действия и выглядит так, будто Баки только что оскорбил всю его семью вплоть до седьмого колена. Он оправдывает себя тем, что это была единственная жидкость, а привкус крови был просто омерзителен. — О, значит, ты решил подраться со мной и сломать мне нос просто так? Черт, а я думал, что мы пара парней или типа того, — Баки неодобрительно качает головой, прижимает край футболки обратно и подходит ближе к Сэму, который выглядит так, будто его только что пнули, как щенка. — Что, я не заслуживаю знать, за что ты погубил лицо, которое до сих пор есть в учебниках? О котором написано, как о дамском угоднике? Баки знает, что проще было бы выведать у него все, когда Сэм был в ярости. Она горит ярко и мощно, но слишком быстро, оставляя после себя только пепел и руины. Было бы проще задавать нужные вопросы, когда Сэм требовал от него драки, потому что тогда он бы не задумывался, что отвечать. Каким бы сдержанным и осторожным ни был Сэм, когда дело касалось чего-то личного, он бы физически не смог не ответить в такой ситуации. Баки его знает. Надавить на чувство вины тоже было бы неплохим вариантом. Баки придерживался фразы "на войне все средства хороши" с тех самых пор, когда сунул гранату в рот нацисту, который пробрался в их лагерь. Он был уверен, что Дернир абсолютно неправильно применил эту фразу, но он был французом — кто будет осуждать француза за неправильное выражение? — Что, никогда теперь не забудешь об этом? — Ты постоянно напоминаешь о руле твоей машины. И о крыльях. И о том, как Карли надрала мне зад. И как… — Ладно, ладно! Я понял, — Сэм угрюмо протянул ему обе руки, когда Баки подошел ближе. На сбитых в кровь костяшках сгустилась кровь, смешанная с пылью, она неровными и изломанными линиями стекала по его коже вниз, потихоньку капая и смешиваясь с каплями крови Баки на земле. Он поднес бутылку, наклонил ее и щедро полил костяшки Сэма. Тот зашипел и шумно выдохнул, а потом злобным и предупредительным взглядом уставился на Баки за секунду до того, как он сказал бы "сопляк". — Как ты это делаешь? Просто… — Сэм перехватывает бутылку у него из рук и, смотря на окровавленное из-за губ Баки горлышко, просто вздыхает, прежде чем сделать глоток. — Ты приехал, чтобы узнать, все ли хорошо, а я повел тебя драться и сломал тебе нос. И ты все еще хочешь узнать, что со мной творится. И даже не злишься на меня. Баки недоуменно смотрит на Сэма, думая, что снова не понял какую-то его шутку, но нет. Он выглядел предельно серьезно, и у него было такое уязвимое лицо, будто от ответа Баки зависела его жизнь. Будто он ждал приговора. Баки это лицо в зеркале видит — он знает. — Ты ввязался в войну с товарищами, чтобы помочь мне, и два года был в бегах, пока я пас коз и выращивал капусту, ненавидя меня при этом. Тебе не кажется, что это я должен задавать тебе этот вопрос? — Баки становится спокойнее, когда Сэм расслабляется. Он вздыхает, оглядывается, а затем садится на землю. Баки морщится, но следует его примеру — одежда все равно уже грязная. Его голос кажется гнусавым и нечетким из-за травмы и прижатой футболки, и из-за влажного прохладного ветра все его тело покрывается гусиной кожей. У него все еще была проблема с этим, потому что он никогда не мог согреться, но каждый раз, когда ему становилось теплее, его организм начинал сходить с ума, как от перегрева. Погода в Делакруа временами казалась ему адом, но он постепенно привыкал к этому. Скоро, вероятно, будут ураганы. Баки захватил с собой одежду на случай, если останется, чтобы помочь с подготовкой. Баки всегда оставался. — Мама Райли скончалась из-за болезни неделю назад. А его отец и сестра с сыном попали в аварию во время Щелчка. Не осталось никого, кто помнил бы о нем, кроме меня, — Сэм вытягивает ноги, упирается ладонями в землю позади себя и откидывает корпус чуть назад. Его ноги в тяжелых ботинках мерно покачиваются то вправо, то влево, и взгляд Сэма сосредоточен только на них. — Прошло уже очень много лет, включая те пять, когда нас не было. Знаешь, он бы сражался с Таносом вместе с нами — он бы просто утянул меня за собой, потому что это правильно, — Сэм легко улыбается, а Баки чувствует, как что-то внутри скребется. Противный звук, похожий на тот, который издают жуки, ползущие по потолку. — Раньше я действительно скорбел, но потом, со всеми этими войнами и Большой Тройкой, со всем временем, когда я провел в бегах или в поисках тебя, на это не было времени. Я просто не думал о нем несколько лет. А сейчас не осталось никого, кто знал бы, что он курил. Что он был грубым и упрямым, любил отвратительные каламбуры и грязные шутки. Что он думал, что курицам нужны петухи, чтобы нести яйца. Что он макал куриные наггетсы в мороженое и запивал это колой с таким количеством сахара, что это может убить. А я даже не вспоминал о нем. И сейчас вспомнил только из-за смерти его мамы, о которой мне сообщил Роудс. А он ведь умер из-за меня, Баки. Разве он не заслуживает, чтобы о нем помнили? Чтобы о нем написали хоть что-то в файлах, кроме группы крови и годов жизни? Сэм поднял голову и взглянул на него. Баки нахмурился. Сэм был грустным, потому что, конечно же, он был грустным, но его голос не дрожал. Он говорил ровно и четко, и на этот раз не ждал какого-то определенного ответа. Баки знал от Стива некоторые детали о смерти Райли, знал, что в попытке спасти Роудса он сам едва ли не разбился, и знал, что у Сэма свои проблемы с чувством вины и с падающими людьми. Они разговаривали о том, как Баки выпрыгнул с самолета без парашюта, и что Сэм не знал, что Баки вообще пойдет за ним. Он тогда думал, что Баки сел в самолет только для того, чтобы ездить по его ушам, и, честно говоря, так оно и было. Баки просто не договорил. Ему было интересно, почему Сэм тогда вел себя так спокойно. Сейчас он понимал.  — Ты чувствуешь вину за то, что не скорбишь, как раньше? — Баки говорит медленно для того, чтобы Сэм смог остановить его в любой момент. Вместо этого Сэм лишь заторможенно кивает и снова приковывает свой взгляд к ботинкам. Баки не знал, что сказать ему на это. Он мог бы начать стелить, что понимает Сэма, что он тоже многих потерял, потому что у него из знакомых — из хотя бы положительно настроенных знакомых — остались только Уилсоны, но это было бы ложью. Откровенным плевком на ту отчаянную искренность, которую они находили друг в друге в болезненном поиске утешения и понимания. Баки не знал, что испытывает Сэм, потому что столько лет электрошока, криосна и промывки мозгов с приправой из наркотиков просто выдавили из него воспоминания о близких. Баки не видел, как умирают его друзья, семья, соседи — кто угодно, и он был этому рад. Прошел почти целый век, и все, что он сейчас помнит, это имена и лица, которые в редких хороших снах улыбаются ему, и он не чувствует вины за то, что не помнит и не скорбит. Он воевал именно ради этого. — Когда я сбежал из Гидры, узнав лицо Стива, я оказался в Смитсоновском Институте. Чтобы узнать свое имя, — Баки подбирает под себя ноги, скрещивая их по-турецки, горбится и упирается в них локтями. Острая часть неприятно давит на кожу. Сэм отвлекается, в его глазах мелькает узнавание, когда он принимает их игру. — Моя мама спокойно умерла во сне. У моей сестры было четверо детей, и она тоже умерла спокойно еще до того, как я пришел в себя. Мои племянники сейчас нянчат или только ждут внуков, и, вероятно, им все равно, почему я так и не навестил их, хотя они точно видели меня в новостях, — Баки перекладывает одну руку и принимается ковырять ногтем на штанине пятно крови. Он запоздало думает, что Сара, возможно, отчихвостит их обоих — Капитана Америку и бывшего Зимнего Солдата — за это. Баки знает, что Сара умеет оттирать кровь от одежды, диванов и даже от белых ворсистых ковров, но ему все равно жаль за лишние хлопоты. Он также знает, что он сделает все сам, особенно когда Сара попытается застирать это все сама. — Отец погиб на войне, но его тело так и не нашли. Многие из тех, с кем я учился, умерли от голода, погибли от болезней или были застрелены на фронте. Я до сих пор едва помню их лица, даже своей сестры. И я так и не прочитал ни одно ее письмо мне, хотя Институт предоставил мне доступ к ним. Думаю, мне стыдно, что я не помню ее. Баки знал, что он не был в этом виноват. Его новый психотерапевт тратит достаточное количество времени, чтобы научить Баки отделять себя от чужого, и хотя временами это все еще сложно, он почти справляется. В этом действительно виновата Гидра, которая любила жахать по нему энергией целой подстанции и не любила его воспоминания, а потому разрушала его нейронные связи таким варварским способом. Баки знает, кто и в чем виноват, но ему часто говорят, что он тоже был жертвой. Он все еще не верит в это. Жертвы по определению — пострадавшие от насилия люди. То, что происходит с ним, это наказание. Как у животного. — Вы часто сравниваете себя с животными, Джеймс, — ему не слишком нравится, что психотерапевт обращается к нему по имени, но они не настолько близки для его детского прозвища, и мужчина, кажется, это понимает. Баки не захотел, чтобы это была женщина, потому что ему хватило Рэйнор. Его психотерапевт был сильным и выглядел надежным, непробиваемым, как скала. — Чаще всего с собаками. Баки не знает, что на это ответить. Он пожимает плечами и хмурится, думая о Сэме. Его партнер хотел бы, чтобы Баки разговаривал, а не повторял свою тактику, исходя из опыта с Рэйнор. — Они верные, — Баки смотрит на подлокотник кресла напротив, туда, где у Рэйнор лежал блокнот. Тот самый, с помощью которого она манипулировала им, будто воссоздавая эксперимент Павлова. Ему хочется ядовито усмехнуться от очередного сравнения. Но этот психотерапевт не делает записей — его пронзительный взгляд чем-то напоминает взгляд Сэма. Баки почему-то не может различить ни единой мысли в его глазах, не может понять по языку его тела, что тот думает, и это злит, потому что его учили этому. Баки знает, что подсознательно ждет наказания или похвалы. Зимний Солдат получал удовольствие от миссий и убийств, потому что верил хозяевам, и за каждый провал его били, как щенка. Баки не просто ждет — он жаждет этого взаимодействия, потому что так ему проще существовать. Его психотерапевт тоже знает это, а потому тщательно контролирует свою реакцию, чтобы не поощрять и не наказывать.  — Было слишком просто снова стать Зимним Солдатом, которому не надо было испытывать все эти эмоции. И мне стыдно из-за того, что мне понравилось возвращение к этой роли. Единственное, из-за чего я ужаснулся — воспоминание о напуганных глазах моей сестры. Признаться в этом было легче, чем он ожидал. Баки отмалчивался несколько недель, напряженный тем, что чувствует, но Сэм, так просто рассказавший ему то, чего не знает даже Сара, заслуживал ответной правды. Ну, не то чтобы это откровение далось ему просто, потому что он накричал на племянника, встревожил сестру и сломал бывшему Зимнему Солдату нос, но он хотя бы открылся. Баки не знал, как Сэму удается рассказывать что-то о себе так, чтобы не рассказывать ничего, но он помнит Наташу — если точнее, то программу Черных Вдов в целом. Хотя ему кажется, что Сэм умел это и до встречи с Наташей. — Если бы мы в этой дебильной игре давали друг другу баллы за степень дерьма, — Сэм усмехается — прерывистый звук, который он издает, больше похож на что-то нервное, — я бы дал тебе. Балл, разумеется. Может, два, — на этот раз, когда Баки смотрит на лицо своего партнера, его губы растягиваются в грязную ухмылку. Он чувствует, как краснеют уши, а под измазанными в крови щеками появляется румянец. Сэм смеется над его выражением лица, облизывает губы и покачивает головой. Баки поднимает руку и утирает засохший слой с щек и подбородка, будто это могло избавить его от зуда, и старается не обращать внимания на сожаления в глазах партнера. — Я запишу твои показания. Я веду учет, знаешь ли, — Баки ухмыляется в ответ и поднимается с места, протягивая руку. Сэм смотрит на него несколько секунд, разглядывая его лицо, шею и грязную футболку, останавливаясь на пальцах, затем грубо и крепко обхватывает его ладонь и поднимается. — Надеюсь, ты показываешь его психотерапевту, — Сэм снова улыбается, и Баки нравится эта расслабленность. Они подбирают бутылку рома и сигареты, а потом разворачиваются и медленно направляются в сторону дороги, чтобы добраться до дома Сары. — О, конечно. Он в полном восторге из-за того, что мы превращаем наши травмы в повод для соревнования. Опустившаяся на Делакруа ночь была жаркой и знойной, но духота пропала. Они шли по пустой и сухой дороге, наслаждаясь ромом и кваканьем лягушек. Сэм небрежно положил пачку сигарет в задний карман, как простое напоминание — достаточно важное, чтобы оно приносило дискомфорт, но не настолько, чтобы держать ее в полной сохранности и нести в руках. Баки сходит с ума от небрежных шуток и смешных историй, от тычков под ребра и руке, закинутой на шею. Даже когда Сэм молчит, это кажется нормальным, но Баки все равно старается заполнить тишину, чтобы дать партнеру возможность убежать от ненужных мыслей. Он рассказывает о том, как учился воровать, как они со Стивом в первый раз прокатились на машине и как монашки были единственными, кто мог приструнить их, когда они бегали по району, точно оборванцы. Сэм посмеивается, но в его усталом взгляде все еще читается легкая скорбь и усталость. Кто-то подвозит их до дома — ни он, ни Сэм не знают этого человека, но, кажется, Пол и Дарлин когда-то хорошо к нему относились, что, честно говоря, неудивительно. Баки наслаждается тем, что кажется слишком хорошим для правды, садится на переднее сиденье, чтобы заставить Сэма сесть сзади посередине, и радуется тому, что водитель не спрашивает, откуда на них столько засохшей крови. Когда они возвращаются, Сара все еще не спит, хотя среда уже подходила к концу. Она нервно потягивала что-то густое из трубочки в большом пластиковом мерном стакане, что-то зелено-бело-красное с плавающими кусочками. Баки принюхался, чтобы почувствовать, как от смеси разит салатом, и тяжело вздрогнул, что не укрылось от Сэма. Потому что, конечно же, он должен был знать, как Баки относится к жидкой еде. Он сам рассказал, что Гидре проще было вливать в него еду через назогастральный зонд, чтобы набирать нужный калораж, особенно перед криосном, и что он смог перейти на твердую пищу только в Ваканде. Сара не знала, что у него были сложные отношения со смузи, молочными коктейлями и всем остальным, что хоть немного гуще воды, ровно как и у Сэма были огромные проблемы с мясом, особенно жареным. Это, пожалуй, было к лучшему — она и без того была в ужасе каждый раз, когда ей удавалось случайно услышать что-то из их историй со времен войны. Сначала она смотрит на Сэма тем самым оценивающим взглядом, который есть у всех матерей, которые беспокоятся за пришедшего поздно сына. Этот взгляд быстро сменяется сначала на уязвимый, как подобает любой сестре, чей старший брат словно несет на себе весь ее мир, а затем — на усталый и тревожный, когда она замечает окровавленные костяшки. Баки не хочет открывать дверь с москитной сеткой и выходить на свет, чтобы не пугать Сару еще больше, но он понимает, что не может оставить Сэма в одиночку разбираться с этим. Сара в ужасе вздыхает и задерживает дыхание, и это выглядит до отвратительного неправильно. Баки чувствует себя голодной бродячей собакой, прибившейся на порог к покормившему его человеку, на чьем пороге он загрыз кого-то или сломал что-то бесценное. Она убирает стакан в сторону, и Баки из последних сил подавляет желание рухнуть на колени и вымаливать у нее прощение за что угодно, пока она берет цветастое полотенце со стула и, смочив его в раковине, подходит ближе. Они с Сэмом замирают, стоя плечом к плечу, и не двигаются, будто смотрят, как палач заносит над их шеями топор. — На диван. Живо, — она останавливается у журнального столика и указывает вытянутой рукой на застеленный диван. Баки слышит, как ее голос немного подрагивает, но она изо всех сил старается оставаться твердой. От того, насколько Сэм и Сара похожи, у Баки сжимается сердце, потому что они оба стараются быть сильными ради всего мира и ради друг друга. Они до нелепого близки, но при этом запрещают себе быть уязвимыми и напуганными друг рядом с другом, чтобы защищать. Баки не может понять, восхищается он этим или страдает от понимания того, что они хотят предлагать утешение друг другу, но не позволяют себе принимать его. Они с Сэмом послушно садятся на диван, прижимаясь коленями, и Сара бесшумно отодвигает столик в бок, прежде чем поднять их головы. Она вытирает одним концом полотенца затылок и заднюю часть шеи Сэма, а другим концом — лицо и шею Баки. В этих аккуратных и осторожных движениях столько нежности и ласки, столько боли и беспокойства, что ему становится смешно, потому что он был Зимним Солдатом — он не заслуживает такого обращения, особенно от кого-то вроде Уилсонов. И он, тем не менее, хочет тянуться за этими прикосновениями, как изголодавшийся по ласке бродячий пес. Вода с полотенца капает на пол, но Сара упорно не замечает, как Сэм вытирает эти капли своими носками, и переходит мягкими движениями к костяшкам брата и вибраниумной руке Баки. Краем глаза он наблюдает, как Сэм доверчиво закрывает глаза и почти плавится от комфорта и любви, поджимает губы, словно из последних сил пытается сдерживать мольбы о прощении, и как Сара с влагой в уголках глаз смотрит на слезы, которые текут по щекам ее брата. Это кажется слишком близким, чтобы Баки смотрел на это, поэтому он закрывает глаза. — Вы в порядке? — тихо спрашивает она, едва закончив, и выжимает полотенце в пустую вазу из-под фруктов, где лежали яблоки, когда Баки пришел сюда несколько часов назад. Сэм вздрагивает и открывает глаза, поворачивает голову, чтобы вытереть щеки о футболку на плечах, и они с Баки завороженно наблюдают за тем, как светло-красная жидкость стекает в вазу. — Да, мэм, — они оба вытягиваются по струнке и отвечают хором. Баки не имел ничего против того, чтобы подчиняться женщине, потому что, черт возьми, в его время была Пэгги Картер, которая могла уложить троих таким образом, чтобы из ее идеальной прически не выбился ни единый волосок. О ее правом хуке действительно ходили легенды. Сара хмыкает. — Отлично, — она крепче сжимает одну часть полотенца, быстрым и профессиональным движением накручивает его, и Баки даже не успевает понять, что происходит, прежде чем по лицу Сэма прилетает удар мокрого полотенца. Он бы тоже схлопотал такую пощечину, если бы его вибраниумная рука не взметнулась вверх и не приняла на себя удар. Сара выглядела немного оскорбленной, но, по большей части, злой и расстроенной. Он и так сломал сегодня нос, с него хватит — даже если это означало, что Саре придется смириться с этим. Сэм, униженный, склонил голову вниз, как провинившийся ребенок. — Чем, черт возьми, вы оба занимались?! — она шипит так громко, что, кажется, вот-вот перейдет на крик. Несмотря на то, что мальчиков еще не было, ей явно что-то мешало — скорее всего, привычка. — Ты! Я, кажется, сказала просто поговорить с ним! — она обвинительно тыкает в Баки пальцем, и он чувствует, как земля уходит у него из-под ног. Словно ему выносят приговор. Его избитый и жалкий вид совсем не трогает ее. Сара переводит взгляд на своего брата — видимо, чтобы не смягчиться от вида сломанного белого парня с грустными глазами. — И ты! Думаешь, можешь просто сорваться, сбежать, ничего мне не объяснив, а потом вернуться и залить мой пол своей чертовой кровью?! Ты хоть представляешь, что я почувствовала, когда мой брат, имеющий склонность исчезать на года, опять испарился и даже не перезвонил?! — Баки чувствует, как эти слова летят ножами даже в него, и совершенно не представляет, что чувствует Сэм в данный момент. Тот самый Сэм, который чувствует вину даже за свое счастье. Сара судорожно вздыхает, как будто до нее дошло то, что она только что сказала, но она все еще не может осознать это в полной мере, потому что слишком зла, расстроена и напугана. Баки хочет сбежать на время, чтобы дать Уилсонам поговорить, но он не может сделать это незаметно, и он совершенно не хочет оставлять Сэма одного. Сэм выглядит так, будто ему только что сказали, что он никогда не сможет ходить. Никогда не сможет снова подняться в воздух. Баки видит, как он, все еще сгорбленный и с опущенной головой, жмурится, как жует губы и тяжело дышит. Как слепо протягивает руки вперед, словно точно знает, где находятся руки его сестры, и ему даже не нужно сверяться с реальностью. Как будто у него был какой-то ментальный компас. Несмотря на то, что Сара так зла, она позволяет ему обхватить свои руки, даже протягивает их тыльной частью вверх, чтобы ее брат схватился за них. Баки с ужасом наблюдает, как Сэм прижимает ее руки к своему лбу и сбивчиво извиняется. Он слышит в голосе партнера то, чего он не может сказать вслух — что он не знает, хочет ли Сара, чтобы он остался или уехал, что он ненавидит себя за то, что ей приходится проходить через это снова и снова, что ему противно от одной мысли о том, что он причиняет ей столько боли. Каким-то образом все это умещается в его виноватые "прости", такие размеренные и спокойные, как будто Сэм собирается в чем-то убеждать ее. В какой-то момент Сара садится на колени, и хотя ее властный и обиженный, преданный образ ничуть не рушится, она выглядит так, будто ее кумир говорит ей, что он не тот, кем она его считает. Баки даже не слышит, извиняется ли все еще Сэм, чьи губы без конца шевелятся, не понимает, что говорит Сара, которая пытается заставить своего брата заткнуться и посмотреть на нее. Он хочет сбежать прямо сейчас. Он хочет увидеть Бекку, черт возьми. Сара все еще сидит на коленях, но одна ее рука закинута на плечо Сэма, а второй она цепляется за шею Баки и притягивает их обоих к себе. Они с Сэмом горбятся, и он практически слышит, как протестуют их мышцы и суставы, когда они втроем сталкиваются лбами и замирают в неудобных позах. Баки душно и нечем дышать, воздух в этом узком пространстве влажный, горячий и практически лишен кислорода, а еще пахнет солью и металлом, но он и не подозревал, насколько сильно нуждался в этом. Сара прерывисто вздыхает, Сэм крепче сжимает ее спину и поглаживает сестру между лопаток, его вторая рука ложится на талию Баки. Они цепляются друг за друга со страхом и надеждой, с отчаянием запертых в комнате с террористом людей, как будто у них есть только эта минута, чтобы насладиться жизнью. Баки знает, сколько они так сидят — около трех с половиной минут. Это кажется вечностью и мимолетным мгновением одновременно. Сара в последний раз всхлипывает, а затем поднимается с места и ласково проводит ладонями по их макушкам, тепло и уязвимо улыбаясь. Баки прикрывает глаза, наслаждаясь прикосновением. — Ложитесь спать, мальчики, — ее теплый тон похож на молоко с медом, которым поила их мама Стива, и Баки с каким-то приятным ужасом осознает, что готов урчать от этого ощущения. Потому что, черт побери, он до беспамятства влюблен в это место и в эту семью. Рука Сэма все еще на его талии, но она исчезает, когда партнер подрывается с места и встает рядом с сестрой. Баки до смешного расстроен тем, что это прикосновение пропало. Сэм растерянно смотрит на Баки с каким-то обещанием в глазах, а затем спешно идет за Сарой наверх. Его глаза все еще красные, но в них плещется та самая решимость, которую Баки любит и в которую верит беспрекословно. Он снимает с себя грязную одежду, находит большой таз в ванной внизу и оставляет замачиваться в ледяной воде все, что было окровавлено, включая полотенце. Требуется всего несколько минут, чтобы переодеться во что-то чистое и сухое, и он какое-то время смотрит то на застеленный диван, то на ром, который они оставили на пороге. Выбор кажется слишком очевидным. Он остается на крыльце с включенным светом и бутылкой рома, в которой каким-то образом все еще оставалось чуть меньше половины. Он почему-то вспомнил, что Стив, еще до сыворотки, мог опьянеть от одного только названия алкогольного напитка, и было так смешно наблюдать за ним во время их увольнения, когда он со скорбным лицом физически не мог напиться. Баки слышит на втором этаже тихий разговор, слышит, как насекомые и лягушки сходят с ума, как летучие мыши скрипят, пролетая над ним. Его голые ноги холодные из-за того, что он вытянул их на мокрой траве, у него затекла задница и болит поясница с локтем из-за того, как он сидит на покосившихся ступеньках, которые Сэм собирался починить на выходных. Он бы ни за что не променял это. Даже на своих коз в Ваканде, по которым он часто тоскует. Когда разговор стихает, Сэм появляется на крыльце почти десять минут спустя и опускается рядом. От него пахнет зубной пастой и чистотой. Баки поворачивается и смотрит на него через плечо — припухшие глаза и умиротворенное выражение лица. Они пережили намного большее, чем истерики и объятия, ничего такого в этом нет, но у Баки все равно щемит в груди из-за того, насколько трогательным и открытым выглядит Сэм, доверивший ему вообще все, что у него есть. Баки протягивает бутылку, но он только морщится и мотает головой. — Черт возьми, нет. Еще один глоток, и мне нужно будет заземление. Я и так прочистил желудок из-за того, насколько сильно у меня кружилась голова, — Сэм с неприязнью на лице проводит рукой по затылку, намекая на шишку. Баки почувствовал бы сожаление, если бы Сэм не был виноват в том, что это произошло с ним. Он хмыкает, стараясь не зацикливаться на том, что Сэма только что рвало, а он даже не заметил этого. — Да, пожалуй, молодым людям не стоит пить так много, — он с издевательской ухмылкой делает большой глоток прямо из горла, не сводя глаз с Сэма, и нарочно слюнявит стекло. Сэм выглядит настолько оскорбленным и возмущенным, что, кажется, вот-вот взвизгнет, когда вырывает бутылку из его рук и прижимает ту к груди, будто новорожденного ребенка. Либо у всех в этом чертовом штате было такое странное отношение к рому, либо только у Уилсонов, потому что они не признавали ничего другого. В груди Баки разлилось какое-то липкое, будто мед, удовольствие, когда губы Сэма коснулись горлышка бутылки. Не из-за того, что Сэм не протер горлышко, потому что, боже, он не был извращенцем, и они делали и более странные вещи — Сэм, например, проглотил сердце змеи. Так что, нет, Баки просто был доволен тем, что Сэм так легко поддавался на его подначивания и вызовы, как будто им было по пятнадцать и они таскали пиво со стола взрослых. Делали ли еще отдельные столы для взрослых и детей на вечеринках или встречах? Вроде нет.  Несмотря на его ворчание и на вечное недовольство, будущее было в сто раз лучше, чем Великая Депрессия и военное время. Баки каждый раз испытывал тихий восторг от количества еды, от того, что он мог выпить настолько сладкий кофе со всеми добавками и посыпками мира, что сахар мог буквально скрипеть на его зубах, и съесть столько еды за раз, сколько хватило бы на дюжину людей. Он с содроганием вспоминает, как во время войны они пили кипяченую талую воду — или просто любую воду с йодом или марганцовкой — и перебивались в день луковицей и лубом или кореньями, когда были в поле. Боже, они всегда были в поле. Ему бы хотелось услышать, что ел Сэм во время войны, но тот всегда упорно избегал темы любой еды. Кажется, он просто не любил заострять внимание на всем, что нужно было жевать, даже если это была кроличья еда, которой он без особого энтузиазма давился. "Лучше, чем альтернатива", — сказал он тогда, то ли имея в виду мясо, то ли то, что происходит после триггера на пищу. Сара только вздыхала и с сожалением поджимала губы. Сэм выглядел расстроенным каждый раз, когда он пропускал джамбалайю по рецепту его матери, но он становился абсолютно серым каждый раз, когда думал о том, чтобы присоединиться к трапезе. Уже через два раза после того, как Баки попытался поддержать его в этом добровольном отказе, Сэм настоял на том, что он обязан есть все, что готовит его сестра, потому что это великолепно. Сэм никогда не заканчивал предложение полностью, хотя отчаянно этого хотел, но Баки не собирался узнавать это силой. Джамбалайя по рецепту Уилсонов была настолько вкусной, что он запросто мог бы проглотить собственный язык. Он понимал, почему Сэм был расстроен. — Тебе снились кошмары в последнее время? — Баки спрашивает, будто это в порядке вещей, хотя это не так. Он старается выглядеть непринужденным и расслабленным, хотя на деле все внутри него замирает и не шевелится в ожидании ответа. Потому что, несмотря на правила игры, кошмары не входили в их обсуждения. Если они случались, они что-то делали с этим, но по отдельности, потому что оба были взвинченными. Баки боялся, что сотворит что-то ужасное и непоправимое, если после сильного кошмара к нему прикоснутся, и знал, что Сэм боялся того же. Так что они просто старались не лезть друг к другу в плохие ночи. — Нет, — Сэм мотает головой и ставит ром на ступеньки, а затем прислоняется виском к доске, прикрывая глаза. Его голос по-прежнему медленный и поставленный, но Баки уже научился немного лучше понимать Сэма Уилсона. В его реакции нет ничего нервного, но он должен был замешкаться в той же степени, что и Баки, и он уверен, что правильно все понял. Сэм умеет разговаривать, он из тех людей, кто может убедить верблюда купить песок, так что нужно просто знать, как разговаривать. — А тебе? С другой стороны, если Баки ошибся, он просто расскажет немного Сэму, что тоже будет плюсом ко всему, что происходит. Чем бы оно ни было.  — Это нельзя назвать кошмарами, — Баки качает головой и отворачивается от Сэма, вытягиваясь на ступеньках еще больше и ерзая, чтобы выступающие части впивались в него не так сильно. Ему удается попасть в нишу, которая продавилась в центре от влажности и тяжести — Сэм один раз шутил, что это его тощая задница и груда мышц оставили себе место. Он, конечно, прекратил так говорить, едва Баки со смертельной серьезностью ломонулся за инструментами, а потом пообещал, что на выходных они это исправят. С тех пор прошел, кажется, месяц, и они не успели. — Кошмары ненастоящие, их никогда не происходило — это то, что мозг генерирует из-за подсознания, которое орет и запускает сигнализацию, — Баки старается говорить медленно и с умным видом, вспоминая Бэннера, такого большого и зеленого, который время от времени любил говорить профессорским тоном всякую чушь, чтобы вводить всех в заблуждение. Сэм усмехается рядом, его тело ерзает и переползает поближе, чтобы они могли сидеть рядом. Баки старается не обращать внимания на то, что их плечи соприкасаются. — То, что снится мне, это воспоминания. Иногда те, о которых я не помнил. Зимний Солдат, война, ринг и тренировочные площадки Гидры. Это просто… происходило когда-то.  Сэм не издает понимающего мычания, как сделал бы это обычно, и Баки решает рискнуть и повернуть голову, где к его металлическому плечу прислоняется теплое и живое. Сэм хмурится, его взгляд в расфокусе, но у него такое выражение лица, будто он понял, что Баки делает весь вечер, заставляя его раскрываться. Сэм не может винить его в этом, но застывшая в чужих глазах скорбь подсказывает, что он вспоминает Наташу. Она тоже так делала. Но только потому что была умной женщиной, а не натренированной шпионкой.  — Если смотреть с этой стороны… — Баки изо всех сил старается не хмыкнуть, но ему не удается. Сэм не реагирует, спуская ему с рук такое поведение. — В последнее время мне снится Рафт, — Баки знал, что не может все крутиться только вокруг бывшего партнера — или напарника, друга, любовника, кем бы Райли ни был. Потому что, как и сказал Сэм, большую часть времени он даже не вспоминал о нем. Он мог поспорить, что сейчас это просто те воспоминания, которые похожи на очень терпкий чай с мятой. И горько, и успокаивает — хочется продолжать, оставить все как есть. — Наверное, потому что я спал на лодке и всю неделю помогал рыбачить, пока Сара занималась рестораном, — Баки никогда не был там, а Сэм не любил затрагивать эту тему. Пару раз, когда Стив навещал его в Ваканде после разморозки, он рассказывал о том, что Сэм выглядел отвратительно, когда они вытащили его. Тогда Баки не было до этого дела, хотя он и чувствовал вину за то, что парня посадили за помощь ему, но сейчас он чувствует, как его конечности замерзают еще сильнее. — Неприятные воспоминания. — Расскажешь? Сэм переводит на него взгляд, но не поворачивает голову, и Баки старается выглядеть презентабельно под этим оценивающим и пронзительным взглядом. Не то чтобы ему это нужно было перед Сэмом, да и сделать это трудно с учетом его позы, но что-то промелькнуло в глазах его партнера. Доверчивое и усталое. Баки уже знал, что сегодня и в ближайшее время он ничего не узнает, и это было нормально. — В другой раз, дружище. Не хочу потворствовать своей клаустрофобии или типа того, — его плечи, несмотря на разговор, странно расслабляются. Баки мог представить, какого было на Рафте — он почувствовал, как его легкие в ужасе спазмируются, когда он представляет себя в закрытой комнате под водой и боится захлебнуться. Отвратительная еда, жестокие охранники, страх смерти, тоска по близким и постоянное ощущение предательства от своей собственной страны, ради которой ты разбивался о скалы раз за разом. Баки чувствует себя плохо из-за того, что сыграл огромную роль в становлении Сэма Капитаном, которого хочет взять на поводок страна, у которой он был в плену. Которая любила мешать с грязью тех, кто был неудобным. Тем не менее, Баки знал, что он поступил правильно, и он надеялся, что Сэм тоже так думал. Щит был в надежных руках. Сэм, похоже, не разделял его мнения до сих пор. Он не верил в это, но делал это из чувства долга перед Стивом и перед тем, что этот щит олицетворял. Исключительно ради того, чтобы щит не попал в хватку безумца. Сэм мог верить в то, что передумал насчет щита, но Баки понимал. Сэм, как и Стив, породнится с этим щитом, будет нести его с искренней верой в свое дело, придаст ему новое значение, но он никогда не будет ощущать его своим. Что бы это ни было, — долг, ответственность или "я должен, потому что другим нужна помощь", — это никогда не будет исключительно желанием. В этом они оба были похожи. Стив увидел это раньше всех, и поэтому передал щит Сэму. Потому что никто больше не справится с тяжестью этого наследия. Этому человеку в одиночку удалось собрать много, действительно много файлов о Зимнем Солдате, прежде чем Наташа и Стив присоединились к нему, так что, конечно, Сэм много знал об этом проекте. Об эксплуатации и создании на разрушенной базе в двухстах километрах под Нюрнбергом, о словах-триггерах на базе в Польше, о подсоединении порта для протеза к нервам и перепрограммировании чувствительных и двигательных нейронов для работы с металлом, как с цельной рукой. Сэм знал о его становлении Зимним Солдатом намного больше, чем знал Баки, и это сбивало с толку. Тогда, в Германии, когда они готовились к драке после встречи с Шэрон, Сэм сказал Баки, что он — самое дорогостоящее оружие в мире, самая кропотливо настроенная машина, запрограммированная для того, чтобы служить хозяину, и что он не знает, почему Стив до сих пор верит ему. Хуже вышедшей из-под контроля АЭС. Сейчас Сэм позволяет ему оставаться наедине с его племянниками, позволяет спать в своем доме и даже спарринговаться с ним. Если бы Баки попросил, Сэм без вопросов позволил бы ему положить металлическую руку на свою шею, чтобы показать свое спокойствие. Степень этого доверия от человека опьяняла. Сэм готов был сунуть голову в петлю, если бы это могло помочь, и Баки был слишком напуган этим. Он собирался следить за тем, чтобы этого не произошло. Честно сказать, пару раз он действительно попросил об этом. В первый раз — после второго Щелчка и похорон Тони Старка. Сэм нахмурился, напряженно посмотрел на него и в конце концов поднял голову, но Баки все равно чувствовал напряжение под своей живой рукой. Второй раз был на лодке ранним утром. Когда Сэм еще злился на него, постепенно оттаивая, и Баки нужно было знать, есть ли у него шанс. Сэм даже не шелохнулся, когда к его шее прикоснулись холодные пальцы. Это было больше, чем можно выразить словами. Он все еще налаживал отношения. Баки мог видеть, как люди его родного города ходят вокруг него на цыпочках, мог видеть напряжение, повисшее между ним и Сарой. Она, как мама-кошка, готова была схватить его за шкирку зубами и не отпускать, рыча каждый раз, когда на рабочий телефон Сэма приходило сообщение. Его племянники даже спустя все это время иногда прощупывали почву, как делали это с Баки, задавая бестактные или глупые вопросы и въедливо наблюдая, словно оценивали, где проходит граница дозволенного. В этих смышленых детях можно было увидеть пытливую внимательность Сэма и искреннее понимание и уважение Сары, но было в них что-то еще. Что-то терпеливое и выжидающее, проницательное — это, наверное, была черта их отца. Баки хотел бы с ним познакомиться. Сэм не раз говорил, что он был хорошим человеком. — Ты бы сказал мне, если бы что-то изменилось, да? Баки надоедает поворачивать голову каждый раз, когда Сэм как-то странно вздыхает, поэтому он разворачивается на узких ступеньках и неудобно балансирует на них, облокачиваясь спиной в перила позади. Сэм старается не смотреть на него или куда-либо в целом. Баки неудобно, его колено упирается в бедро Сэма, и он уже чувствует, как затекает поясница и шея, но он ждет. Сэм сказал, что у него упало зрение из-за постоянных взрывов ракет прямо перед глазами, поэтому его новые очки удачно затемняют лишнее. Что его слух упал по тем же причинам, поэтому они с Торресом тщательно прикрывают ему спину, чтобы он мог спокойно летать в наушниках или бирушах и не закончить как Соколиный Глаз. Скажем "нет" птичьей связи в этом деле, — пробормотал Торрес по общему каналу во время миссии на границе между Ливией и Суданом, где они отбивались от серьезно настроенных инопланетян. Сэм не услышал этого. То ли потому что оборудование глушилось и едва работало из-за песка, так что он на время отключил связь из-за стрессового момента, чтобы не отвлекаться на их голоса, то ли потому что в целом был напряжен во время всей поездки. Сэм был неразговорчивым и угрюмым, он ни разу не приземлился на чертов песок, а потом разговаривал через силу весь следующий день. Баки тогда как-то невесело фыркнул — Торрес, кажется, только в тот момент начал понимать, что ему, обычному человеку, тоже придется с этим столкнуться, хотя он и имел наставника с огромным опытом в этом деле. Было забавно, что он называл это птичьей связью. Но, наверное, именно за это Баки иногда обожал Торреса. За его юношеский острый язык и находчивость, которыми он мог разрядить обстановку в любой ситуации. Вот уж действительно золотой ребенок.  Недавно Сэм признался, что вкус еды больше не такой насыщенный, а запахи стали более тусклыми, чем раньше. Его движения все еще были отработанными и быстрыми, походка — бесшумной и кошачьей, а стиль боя был пропитан агрессивной жестокостью. Но это было результатом ежедневных тренировок, на которые он тратил по четыре и больше часов в день, чтобы оставаться в форме. Организм Сэма преуспевал в одном, но предавал его в другом, и Баки старался отслеживать динамику каждый раз, когда ему это удавалось. — Да, чувак, конечно. Я всегда говорю, — Сэм пожимает плечами. Баки знает, что это правда, и он никогда не утаивает о травмах, полученных на миссиях, неважно, серьезные они или пройдут после прикладывания льда, но что-то в этом все равно не так. Баки смотрит на него, но Сэм все еще не смотрит в ответ. Это, конечно, не Стив, который не умеет врать, но Баки знает этого человека достаточно давно. Баки чувствует слишком много всего, чтобы его сердце или мозг могли игнорировать что-то, что выглядит неправильно в этом человеке. — Так что… Хоакин звонил мне перед тем, как я приехал сюда, — Баки начинает издалека, но уже видит, что Сэм напрягается, как будто думает, что понимает, о чем сейчас пойдет речь. — Сказал, что во время вашего тренировочного полета на той неделе ты как будто не слышал его. Сэм, вопреки его опасениям, расслабляется и мягко улыбается. Баки тут же понимает, что, скорее всего, зря волновался. Теплая улыбка касается его глаз и собирается вокруг них едва заметными морщинками, спокойствие и благодарность опускаются на плечи Сэма, точно пуховое одеяло. Он делает глубокий вдох и медленный выдох, как будто все его проблемы исчезли прямо в эту секунду. Он поворачивает голову к Баки и смотрит на него. С такой нежностью и заботой, что у Баки щемит сердце от желания приблизиться и сделать хоть что-то — что угодно. Только бы запомнить этот момент на всю жизнь. — Все в порядке, клянусь, — Сэм улыбается так осторожно и почти ласково, что у Баки кружится голова. Баки верит ему. Забытый на ступеньках ром кажется недостаточно опьяняющим по сравнению с этой улыбкой. Как будто Сэм внезапно понял что-то и почувствовал такую сильную любовь ко всему, что она плещется через край и омывает всех, кто стоит рядом, будто нектар. — Я просто задумался, но быстро пришел в себя. Я даже не думал, что он звал меня или что он заметил это, — Баки хочется съязвить о том, что Торрес, вообще-то, разведчик, и очень даже неплохой, но решает этого не делать. — Но, похоже, он сразу побежал ябедничать, — Сэм забавно морщит нос, и это движение такое неестественное и привлекательное, что это странно. Обычно широкая улыбка Сэма освещает все вокруг своей искренностью, и она такая идеальная со всеми изъянами, будто ее сотворили лучшие скульпторы всех времен. Щербинка между зубов, правый уголок губ приподнимается выше левого, и между его бровей появляется складка, а шрам под левым глазом сминается, и Баки так сильно взволнован каждый раз, когда видит все это, что сходит с ума. — Что я могу сказать? Малыш забеспокоился и рассказал все ответственному взрослому, — Баки поднимает ром со ступеньки и делает глоток, просто чтобы занять себя чем-то и не пялиться. Чтобы отвлечь свои руки, рот и, может быть, мозг от навязчивых мыслей. — Ты? Ответственный взрослый? — Сэм смеется, но звук получается странным из-за того, что он разрывается между громким и тихим смехом, не желая будить или беспокоить Сару еще больше. — Ты скорее ворчливый дед, помешанный на теории заговора или типа того, что телевизоры и радио тайно промывают нам мозги и подвергают нас излучению. Или какие там суеверия были сто лет назад. — Баки цокает языком и закатывает глаза. Ему нечего возразить, потому что он все еще уверен в том, что СМИ действительно промывают мозги населению. И что облучение от микроволновок — реальная тема. К тому же, ему все равно больше нравится, когда еда подогрета на плите. — Но я согласен. Этот парень — находка. Даже ты обожаешь его, а это значит чертовски много.  — Да, да, совместная опека, я помню, — Баки фыркает, и теперь Сэм по-настоящему смеется, практически впервые за вечер делая это искренне. Сэм такой же сложный и закрытый, как и любой другой супергерой, за исключением, разве что, Лэнга или его дочери, которые с радостью рассказывают всю свою историю, едва вы представитесь им. Баки признает, что был очарован этим качеством, когда встретился с ним по-настоящему, уже после Ваканды и Карли. Но у других есть кто-то, кому они могут выговориться, кто-то, кому они позволяют понимать себя, и Баки знает, что утратил этот шанс. Сэм был готов рассказать ему обо всем или разделить это в прошлом, до всей этой истории со щитом, и Баки действительно в порядке с этим, потому что он умеет отвечать за свои ошибки, как его научила мать и армия. Строго говоря, Баки был единственным, кому Сэм был готов открыться, но то, что у них есть сейчас, тоже подходит. Это больше похоже на сделку, но это все равно больше, чем у них было год назад.  Сэм всегда держит глаза приоткрытыми, никому не доверяя до конца, всегда умудряется вставать так, чтобы солнце не слепило, даже если стоит лицом к нему, и чувствует любой ветер лучше, чем его чувствует Баки — самый опытный снайпер последние восемьдесят лет. И у Баки так много желания узнать о нем больше, так много кружащих голову чувств, что появляется ощущение, будто кто-то — Сэм — сунул руку в его грудную клетку, схватил сердце и сжал его. Тяжело не смотреть на Сэма, который заполняет собой все пространство, но умудряется не рассказывать о себе. Баки помнит, с какими глазами на него смотрели все, кто слушал его речь после того, как он вынес Карли, помнит воодушевленное лицо Уокера и не может не сочувствовать им всем. О, я понимаю, — подумал он тогда. К тому же, Баки видел свое собственное лицо на той записи, и оно было до глупого гордым, восхищенным и восторженным, как будто он смотрел как кто-то держит небо, чтобы оно не рухнуло. Сара потешается над ним из-за этого до сих пор, а племянники Сэма целых две недели подшучивали над ним и кидали на него взгляды. Казалось бы, это довольно маленький срок, но когда это делают дети, то это кажется вечностью. Улыбка становится слабее, но не сползает с его лица. Она становится более мягкой, сглаживается, и Баки чувствует себя хорошо. Сэм по-прежнему смотрит на него, явно обращает внимание на выражение его лица, которое, Баки уверен, такое же глупо влюбленное, как когда он смотрел, как Сэм своими человеческими руками держит целую машину, полную людей. Сэм замечает это, но его лицо не становится задумчивым, неловким или отстраненным. Мягкость и доверие, сглаживающее все тревоги, становятся скорее мягким теплым озером, в которое ему позволено погружаться. Он настолько спокоен и открыт, что у Баки учащается сердцебиение. О. Ради всего святого. Но Сэм встает. Это не нарушает момент, потому что лягушки все еще верещат, а насекомые по-прежнему надрываются так, будто от этого зависит их жизнь, и вода мерно плещется о берег, пока деревья мерно качаются. Сэм встает, вяло пошатываясь, а затем протягивает руку. — Давай, Бак, пора спать. Поднимай свою крошечную задницу, — конечно же, Сэм заметил, что ему не особо удобно, и, конечно же, он не мог оставить это без внимания. Его задница действительно затекла, но он скорее умрет, чем признается в этом. Баки хватается за протянутую руку, и Сэм, прежде чем потянуть его на себя, сжимает свободной рукой высокий деревянный столб крыльца, который поддерживает крышу, чтобы не потерять опору. Прежде чем Баки, едва устояв на ногах, успевает сообразить, что происходит, губы Сэма прикасаются к его собственным. Баки чувствует себя окрыленным. Как будто его сердце, как колесо несущейся на предельной скорости машины, внезапно сорвалось и с бешеным прокрутом просто испарилось. Его прошиб холодный пот, и эмоции и чувства захватили его волной и пожаром одновременно. От неверия и бесконечного счастья до умиротворения и практически дзена. Баки был уверен, что в этот самый момент он мог бы поймать пролетающую мимо муху китайскими палочками. Весь мир, казалось, сосредоточился на губах Сэма — на простом прикосновении. На вечно обветренной коже, на аккуратной бороде, на улыбке, которую, при желании, можно было бы впитать в себя. Это было слишком коротко. Слишком мало по времени и слишком много чувств, которых, кажется, никогда не станет меньше — словно они собирались расти с каждой минутой. Баки инстинктивно тянется вперед, как голодный и истощенный бедолага, жадный до воды и общества, но Сэм не целует его снова. Он притягивает его ближе, их ноги сталкивают несчастный ром со ступеней на землю. Баки, честно говоря, все равно, потому что Сэм прижимается к его груди так крепко, будто Баки — единственный во всем мире, кто не дает ему исчезнуть. Он цепляется за чистую футболку, прячет лицо в его шее и умиротворенно вздыхает, пока его ресницы трепещут на чувствительном месте. Баки делает то же самое и старается дрожать не так очевидно из-за того, что он чувствует улыбку Сэма своей кожей. Сердце по-прежнему скачет галопом. — Я люблю тебя, приятель, — дразнит его Сэм и с издевкой ухмыляется. Баки смеется над очевидным поддразниванием и смущенно склоняет голову, стратегически утыкаясь носом в плечо Сэма и облизывая губы, как будто сможет почувствовать вкус Сэма на них — что, очевидно, невозможно, но ему хочется. От Сэма пахнет стиральным порошком, соленой водой и пылью, и Баки думает, что может буквально расплавиться в этом запахе, в этих объятиях и в этом человеке в целом. — И я люблю тебя, Сэм.