Fall in love (again and again)

I

Энджел Даст — это блёстки, розовый цвет, перестук каблуков, извивающиеся ноты голоса. Это пыль в глаза, движение, бесконечное мелькание рук, громкость. Это раздражающая пульсация в затылке, перетёкшая в пульсацию сердца. Это запах сахарной ваты и клубничных конфет. Это ложь, мелькание масок, молочная полоска зубов с проблеском золота. Это буря в стакане, на деле оказавшаяся настоящей бурей. Это точка, в которой Хаск пропал. Точка, незаметно растянувшаяся в линию. Энджел возвращается, когда отель погружён в спокойный сон. У Хаска к тому моменту уже расставлены тремя разными способами бутылки с алкоголем (по алфавиту, по крепости, по цвету) и намыты все стаканы. Хаск всё равно ждёт, просто чтобы увидеть. Чтобы убедиться, что Энджел остаётся Энджелом. Что сегодня не тот день, когда Валентино окончательно раздробит его в осколки. День, которого Хаск боится в тысячу раз больше, чем дня, когда Энджела — гипотетически, но более чем возможно — заберут в рай. Так что да, Хаск ждёт, и не собирается признавать, что помимо этого, помимо всех этих охренительно альтруистичных порывов, он просто отвык спать один. Хотя, возможно, как раз за эту мысль ему и стоит держаться. Если окажется, что Энджел умудрился превратить грешника в бескорыстного альтруиста, мир сойдёт со своей орбиты. Энджел лишён обычной плавности движений, каблуки не отстукивают стройный ритм. На лице нет живого места — правый глаз заплыл, губа распухла, щека в гематомах. Когти Хаска царапают низ барной стойки, взрывая дерево, перья на крыльях шелестят на грани слышимости. Немая ярость, ненависть, о, как же много ненависти. Как же это трудно — каждый раз приковывать себя к месту, чтобы не сорваться, не отправиться на верную смерть. Особенно тяжело при воспоминаниях о собственной утраченной силе. Будучи оверлордом он бы снёс половину Пентаграмм, разломал бы на части башню Ви, втоптал бы Валентино в дерьмо, а следом — разорвал его душу. Но он больше не оверлорд. Он проиграл. Л значит лузер. И ему остаётся только дышать. Когти отпускают барную стойку. Там, под столешницей, уже с три дюжины таких борозд. — Привет, детка, — Энджел звучит почти весело, но почти — ключевое, трещины идут сквозь его голос, — налей мне что-нибудь, от чего я отключусь прямо здесь. Хаск молчит, потому что гнева всё ещё слишком много. Достаёт один из идеально чистых высоких бокалов, нарушает порядок на полках (Энджел Даст — нарушитель любого порядка), льёт абсент и ром, и несколько ликёров, и водку, так и быть — немного лимонного сока. «Зелёная фея» как абсолютный спонсор особенно плохих вечеров. Энджел что-то болтает, смеётся — трещины, трещины, трещины повсюду. Хватается за бокал с видом утопающего, пока Хаск набирает льда в пакет. Обойти барную стойку. Оторвать Энджела от коктейля, прижать пакет к заплывшему глазу. Энджел шипит от укола холодом. — Ах, котёнок, ну ты и садист, — лепечет он, жмуря второй глаз. — Я когда-нибудь нахрен перережу тебе глотку, если ты не перестанешь так меня называть. Пустая угроза, без задора, просто чтобы была. У Энджела хватает сил нахально усмехнуться, правда, выходит криво — губа слишком распухла. Корочка крови в уголке рта. Они долго молчат. Хаск не спрашивает, что случилось, потому что абсолютно очевидно, что случился Валентино. И всё на этом. Энджел перехватывает у него пакет, умудряясь параллельно вливать в себя остатки коктейля. Хаск делает ещё. После — ещё. Он искренне не понимает, куда в этом тщедушном теле девается алкоголь. Лёд тает, наполняя пакет бесполезной водой. — Я так проебался, — сипит Энджел после третьего, бросая пакет на стойку. — Я в курсе. Мы в аду. Здесь все проебались. — Нет, Хаски, ты не понимаешь, я конкретно проебался. Ты ведь ещё был оверлордом, когда я продал душу Валентино. Получается, мог бы продать тебе. Хаск замирает. Перья шелестят, шерсть на затылке встаёт дыбом — на этот раз от липкого ледяного ужаса, а не от злости. Энджел смотрит на него поверх бокала затуманенным взглядом. — Никогда так не говори, — хрипит Хаск, — даже, блять, и думать об этом забудь. Энджел удивлённо моргает. Преимущественно левым глазом — лёд помог, но слабо. — Почему? Ты, по крайней мере, не ёбаный психопат… — Я бы тебя в карты проиграл. Не надо поверх меня накручивать светлый образ, ладно? Хороших оверлордов не бывает. И это правда. Хаск не может вытравить из головы картинку — Энджел присоединяется к остальным, корчится и ломается под пальцами Аластора, а затем исчезает в темноте. Превращается в крик, отражённый в эфире, спрятанный среди помех. Как сотни тех, кого Хаск отдал, делая последнюю ставку. Нет. — Пойдём спать, — говорит Хаск и выключает свет над барной стойкой. Энджел возмущённо лепечет, что ему надо ещё, но Хаск выучил его меру до миллилитра. Он обхватывает тонкую талию, когти неудобно цепляются за ткань свитера — Энджел опять будет утром вопить, что Хаск оставил на ткани затяжки. Тащит его наверх, спотыкающегося и не желающего заткнуться. Поток полусвязных размышлений прерывается уже в номере, когда Энджел уютно заворачивается в пушистое одеяло. Гаснет розовый неон, только полоска алого света с улицы пробивается сквозь неплотно задёрнутые занавески. Хаск молча ложится рядом, тянет к себе, закрывает сверху одним крылом — как в кокон обернул. Он бы всего Энджела вот так спрятал, целиком, от мира, от ада, от ёбаного будь-он-трижды-проклят Валентино. От рая, если позволить себе побыть эгоистом. Всего на секундочку. Энджел размеренно дышит. Пальцы цепляются за тёмную шерсть. Хаск урчит (и это большой секрет).

II

— Я был таким красивым, — вздыхает Энджел, глядя в потолок. Вечер тихий, непривычно мирный — Энджел вернулся домой пораньше, Хаск, на свой страх и риск воспользовавшись отсутствием Аластора, закрыл бар прежде времени, и последние два часа они валяются на широкой кровати, болтая ни о чём. Из динамиков телевизора доносится приглушённый фоновый шум — очередное идиотское шоу из коллекции Энджела. Они его расслабляют. — М-м? — мычит Хаск, с трудом поднимая отяжелевшую голову. Он лежит, свернувшись клубком возле Энджела, пока тот рассеянно роется в его крыльях, перебирая перья и вытаскивая из них мелкий мусор. Энджел называет этот процесс грумингом. Хаск называет Энджела долбоёбом. — Пока не умер, — поясняет Энджел, длинные пальцы нежно скользят между перьев. — Я был охуительно прекрасен. То есть я и сейчас охуительно прекрасен, но тогда… ты бы меня точно трахнул. — Я и так тебя трахаю, — напоминает Хаск. Может быть, конечно, не так уж часто. Может быть, даже слишком редко. Но дело не в том, что Хаск не хочет (господи боже блять, поверьте, он хочет), дело в том, что на самом деле нужно Энджелу. Это было сложно первое время, потому что Энджел стремился рухнуть с ним в постель постоянно, но Хаск хорошо видел эти пустые оттенки, которые отражались на его лице, эти глаза — разноцветная диссоциация в чистом виде. Энджел делал так, потому что привык, а не потому что действительно хотел. Хаск всё ещё учил его делать то, что он хочет. И, главное, как. Он до сих пор помнит выражение лица Энджела в тот первый раз, настоящий, а не саботированный Хаском; коротнувшее электричество, полнейший когнитивный диссонанс на простые вопросы: что тебе нравится? Как ты любишь? Как ты хочешь? Где тебя лучше касаться? Им пришлось выяснять это в процессе, потому что Энджел не знал ответа ни на один вопрос. А ещё там было что-то про активное согласие. Если бы Чарли узнала, она бы непременно написала сценарий целого тренинга на тему этого самого согласия, но Хаск ещё не настолько ёбнулся, чтобы подавать ей идеи. Он отводит крыло в сторону, поднимает голову и кладёт подбородок на грудь Энджела. Та мягко вздымается и опадает. Медленно. Спокойно. — И каким ты был? — спрашивает он с искоркой живого интереса. Потому что сам он был так себе. Энджелу бы точно не понравилось. Впрочем, что Энджелу нравится в Хаске сейчас для него тоже загадка. — Блондином, — живо начинает перечислять Энджел, — с зелёными глазами. И веснушками, вот прямо здесь. Он проводит кончиками пальцев под точечками маленьких дополнительных глаз (это экстра-глаза, Хаски), нижняя пара рук продолжает копошиться в перьях. — И о-о-о, у меня были такие ноги, — не унимается Энджел, — стройные. Сильные. Длинные. — То есть ровно такие же, как и сейчас? — меланхолично уточняет Хаск. Энджел замолкает, верхняя пара рук падает вдоль тела, задевая Хаска по уху. Тот невольно дёргает им и переводит взгляд ниже. Энджел почти полностью обнажён — только голени и стопы прячутся за лиловой тканью высоких гольфов. Да, конечно. Энджел и его ноги, ещё один камень преткновения, спасибо большое, Валентино, иди и наверни кастрюлю собственного вонючего дерьма. Я действительно не думаю, что мне стоит их снимать, сказал Энджел, когда Хаск раздевал его в первый раз, Вал говорит, что мои ноги ужасны, так что… Ну, им ещё есть над чем работать. Хаск приподнимается на локте, хватает Энджела за одну из беспокойных рук, чтобы оставить короткий поцелуй на тыльной стороне ладони. Энджел, даже лёжа умудряющийся находиться в бесконечном хаосе движений, замирает. Улыбается, робко, едва-едва. Хаск от этой улыбки каждый раз практически умирает. — Ты и сейчас прекрасен, — говорит Хаск, переплетая их пальцы друг с другом. Энджел моргает, всеми глазами сразу. Даже теми, что обычно крепко спят. — Да, я знаю, — говорит он, но всё это как-то неуверенно, как-то вполсилы; потому что маски трескаются и слетают, когда Хаск рядом. Никакой больше фальши. — Хотя эти придурки из отдела адского дизайна что-то долбят, я уверен. На какой хуй мне шесть рук? Чтобы отдрочить как можно больше членов одновременно? — А на какой хуй я кот? — Ты хотя бы умеешь мурлыкать. Хаск смеётся, утыкаясь лбом в плоский пушистый живот. Да, он умеет мурлыкать. И это по-прежнему большой секрет.

III

Хаск — это вечная хмурая сосредоточенность, блеск кошачьих внимательных глаз в темноте, тяжёлая поступь. Это шелест крыльев, глубокий голос, обволакивающее спокойствие. Это запах медового виски. Это глубоко сдерживаемая ярость, водоворот, и одновременно — искрящаяся нежность, спрятанная ото всех, но открывающаяся для Энджела. Это точка, в которой Энджел пропал. Точка, незаметно растянувшаяся в линию. Хаск всегда ждёт его. За баром. В темноте холла. На скамейке перед башней Ви. — Ты что здесь делаешь? — удивлённо спрашивает Энджел, подходя к нему. — Тебя не было дольше обычного. Хаск пожимает плечами как бы говоря, а что такого? Энджел переступает с ноги на ногу, машинально одёргивает подол короткого платья из голубой ткани. Он чувствует себя сплошным беспорядком, хотя сегодня его трахал один человек, а не пятнадцать. Вероятно, проблема заключается в том, что этот один ощущается хуже всех. Во рту всё ещё приторно сладкий привкус яда. Как же хочется его выблевать. — Да, я… я не думал, что это так затянется. Просто выбивал у Вала выходной. Выбивал, конечно, громкое слово. Выбивали скорее Энджела. Взгляд Хаска скользит по нему, спокойный и внимательный. Останавливается на шее — короткий сбой, лёгкое спотыкание, но этого хватает. Рука Энджела тут же взмывает вверх, закрывает темнеющий след от укуса острых зубов. Стыд окатывает, жрёт изнутри, надавливает на позвоночник. Энджел не знает, как Хаск это терпит. Валентино, съёмки, тот факт, что его парня перетрахала половина круга Гордыни (может быть, даже больше). Да, Энджел продал душу, и это единственная причина, по которой он ежедневно возвращается в студию, и всё же переносить такое… сложно. Каждый день он с тревогой ждёт, что Хаску это надоест. Но Хаску не надоедает. — Пойдём, — говорит Хаск, поднимаясь со скамейки; крылья расправляются и тут же складываются вновь. — Уже поздно. «Уже поздно», вот и всё. Ничего больше, ни единого взгляда, который Энджел мог бы охарактеризовать как неправильный. Широкая ладонь Хаска ложится ему на талию, выводя из стыдливого оцепенения, увлекая за собой. Я люблю тебя, с каким-то счастливым отчаянием думает Энджел, боже, как же сильно я тебя люблю. В отеле Хаск набирает для него ванну, полную пузырьков, пахнущих сахарной ватой. Без просьб отворачивается, пока Энджел поспешно снимает чулки. А затем, после уговоров — признаться честно, совсем недолгих, — залезает к нему. Он смешной, когда оказывается в воде — крылья расплёскивают воду, неловко изламываясь, уши прижимаются к голове. Энджел смеётся, бросает в Хаска пригоршню ароматной пены, называет его котёночком, получая в ответ многоступенчатую матерную конструкцию и обещание мучительной смерти. — Извини, Хаски, но сначала мой семиступенчатый уход за лицом, — поёт Энджел и тянется к десятку баночек, стоящих на краю ванны. Где-то там самозванцем притаился один гордый гель для душа с надписью «десять в одном», который, очевидно, Энджелу не принадлежит. Хаск ворчит, вытягивает ноги вдоль длинного тела Энджела, прижимает их к его бёдрам. В движении нет ничего сексуализированного и, боги, как же это прекрасно. А ещё у них целый большой выходной, только для двоих. Уже завтра. И это того стоило.

IV

Энджел любил закаты, пока был жив — все эти переплетения розового и оранжевого, кучевые облака, плавно опускающаяся сверху синева. Его отец называл это сентиментальными бабскими штучками, но ублюдок давно и прочно пошёл на хуй. Над Пентаграмм никогда не бывает закатов. Или рассветов. Ничего из этого, только тусклая дымка на алом горизонте, когда тот багровеет, опуская на улицы подобие ночи, и такая же дымка утром, только чуть розоватая. Над Пентаграмм не бывает закатов, и первые семьдесят шесть лет в аду Энджел ужасно по ним скучал, но теперь это не имеет значения. Когда на крыше отеля Хаск сидит рядом, Энджел почти может увидеть и розовый, и оранжевый, и кучевые облака. Они сидят бок о бок и пьют — ёбаный шок — чай. Он ужасен, на самом деле. Хаск хорош во всём, что касается алкоголя, но его чай, кофе или, упаси господи, горячий шоколад, лучше не пробовать никому. И всё-таки Энджел молча пьёт эту горькую жидкость с застревающими между зубов чаинками. Просто потому что чай заварил Хаск, и всё на этом. Энджел смотрит на тонкую дымку горизонта. Где-то в дальних районах поднимается дым — то ли что-то взорвали, то ли кого-то сожгли. Почти что облака, если вы немного прищуритесь. Раньше, глядя на багровое небо, Энджел часто думал о том, как это будет, если замысел Чарли вдруг возьмёт и сработает (ха-ха). Что там случится, алая твердь разверзнется, откроется портал, и на них всех прольётся райский свет? Или как-то менее помпезно? Энджел больше об этом не думает. А вот Хаск, очевидно, да — это видно по крошечным переменам в его мимике, по нервным подёргиваниям кончиком хвоста. Незаметно для всех, очевидно для Энджела. Он неплохо научился его читать. И, наверное, самое время сказать ему. — Слушай, по поводу рая… Хаск давится чаем. Правое крыло, которым он обнимал Энджела, ударяет того по плечу. Энджел, подперев подбородок рукой, терпеливо ждёт, пока Хаск придёт в себя. — Тебя позвали? — наконец спрашивает он. И в этом столько всего. Надежда и радость. Боль, совсем чуть-чуть, где-то на краешке. — Нет. И я не уверен, что позовут, но… — Ну, ты здесь первый кандидат, — бормочет Хаск с какой-то непривычной, оглушительной неуверенностью, кончик хвоста лупит по крыше за их спинами. — После Чарли, конечно. Святая душа. — Дай мне договорить, ладно? Я хотел сказать, что не пойду. Если позовут. Хаск удивлённо моргает. Хвост делает оборот и ударяет по крыше снова, так громко, что Энджел слышит отчётливое бам. — Из тебя что, последние мозги вытрахали? — спрашивает Хаск, по всей видимости взяв себя в руки. — Какое, блять, «не пойду»? — Я знал, что ты будешь драматизировать, котёнок, — Энджел закатывает глаза. Ждёт. Обещаний кровавой расплаты не поступает. Хаск смотрит на него молча и серьёзно. О, дерьмо, ему действительно придётся продолжить на полном серьёзе, да? Он так плох в серьёзных разговорах. Полный кошмар. — Я не пойду без тебя, — тихо говорит Энджел и отставляет чашку в сторону. — Если с тобой, то да, конечно. Без тебя… нет. Хаск смотрит пронзительно, так, что мурашки по позвоночнику. Уши жмутся к голове — едва ли он это осознаёт. И кажется вдруг таким уязвимым и полным горечи и страха. Неуверенности. Энджел подаётся вперёд, оставляет на губах короткий поцелуй, прижимается лбом ко лбу. Ладонь на щёку, мягкий мех между пальцев. Так хорошо. Хаск набирает в грудь побольше воздуха. Явно собирается сказать что-то длинное, громоздкое и до блевоты самоотверженное. — Энджел… — Энтони. Хаск спотыкается о собственные слова. Хмурится. — Что? — Это моё имя, — поясняет Энджел, рассеянно обводя пальцами сильную линию челюсти. — Зови меня Энтони. — Энтони, — повторяет Хаск, словно пробует новое звучание, катает буквы на шершавом языке. Энджел улыбается и целует его в кончик носа. Он знает, что это временная заминка, которую он создал с помощью грязной игры. Но Хаск, в конце концов, не из тех, кто обижается, когда играют грязно. В любом случае, что бы он ни сказал, Энджел не передумает. А закат сегодня, кстати, почти настоящий.