DISARM

На крыше высокого офисного здания стоит мужчина с расстегнутым на груди хаори. Его брови хмурые, взгляд острый, словно у фермера, притаившегося у ловушки в ожидании лисы, разгромившей его хозяйство. — Все по плану. По закатному небу парит огромный монстр, внешне напоминающий то ли акулу, то ли ската. Он оставляет за собой темный едкий дым, и тот хлопьями крошится на землю, падая и исчезая, въедаясь в головы людям, порождая смрад из горы мыслей, рвущихся наружу. Мужчина без раздумий бросается на чудовище, как только оно оказывается чуть ближе. Он хватается за скользкую чешую и вытаскивает расписной кинжал. Мерзкое тело трепыхается, пытаясь сбросить балласт, но борьба придает мужчине новых сил, и он вонзает нож в один из тысячи глаз чудовища. Но скат не погибает — напротив, набирает скорость и петляет из стороны в сторону. Держаться приходится за нож, плотно застрявший в желейном, расплывшемся зрачке. В таком положении падение неизбежно, но мужчина сдаваться не собирается. Его руки обвивает смрад, идущий снизу, от человеческих голов. Чудовище пытается засосать в себя мужчину, и кожа его на оголившихся частях тела покрывается темными пятнами. В такой ситуации остается либо падать, либо оказаться съеденным. Мужчина наконец смотрит под ноги – на город. Мыслей о том, чтобы сдаться, быть не может – за спиной долг, предать который будет хуже смертного греха. Мужчина глубже вонзает кинжал скату в глаз. Тот извивается, воет и сильнее тянет с голов несчастных людей негатив, подпитываясь, свирепее, становясь сильнее. Наблюдая за тем, как рука покрывается темными пятнами скверны, Чуя осознает: безумие свойственно каждому – людям, животным и даже богам. У всех разная причина для того, чтобы сходить с ума, разные проявления и непохожие симптомы. Но люди куда более тривиальны: у них не так много причин, и всегда можно понять, как произошла трагедия, убившая сознание. Но что насчет богов? Обезумевший бог – проблема для всего живого. Главное, почти никому не под силу ему помочь: мало кто может разгадать причину глубокого помешательства. Раздаются выстрелы – в тот же миг, издав визг, чудовище рассыпается, избавляя мир от горя и оставляя мужчину без опоры. Обычно свободное падение волнует всего два типа людей: тех, кто смерти не хотел, и тех, кого смерть одурачила. Первые – несчастные жертвы обстоятельств, вторые – самоубийцы. Худшее проявление отчаяния – уверенность в несуществующем. Мужчина в свободном падении – всего лишь Бог. Слишком гордый, чтобы признать свое отчаяние, но слишком отчаянный, чтобы перестать бороться. И слишком верный, чтобы оставить обещание. Он пытается найти поверхность, которая поможет оттолкнуться и приземлиться правильно, но до зданий никак не дотянуться. Мысли роятся в голове, пролетают прошлое, будущее, и перед глазами стоит существующее. Его цикл страданий может окончиться сейчас – достаточно удачно упасть, умереть и переродиться, возможно, в последний раз. Никаких долгов, обязательств, сомнений и стыда. Новая, беззаботная жизнь, и страх, оставленный в прошлом, которое родится в будущем. Сознание покидает его, и последнее, что он видит – женский силуэт. Сегодня не время умирать. Но самая пора, чтобы обо всем забыть и ещё раз прожить до того дня, когда придётся исполнить вышитый золотыми нитями по реальности долг.

***

Еще не открыв глаза, мужчина слышит громкий, задорный детский смех. Голова раскалывается, воспоминания не клеятся друг с другом и ускользают из памяти. Он пытается оглядеться, понять, где он и что происходит, но глаза такие тяжелые, будто их пытались надуть, как футбольные мячи. — Ах! Господин Арахабаки, с пробуждением! – рядом мельтешит девочка лет восьми. Она ставит кувшин на тумбу рядом с кроватью и убегает за дверь. Возвращается малышка под руку со статной высокой женщиной. — Госпожа, гость в норме. Мы очистили его. Побочные эффекты после процедуры пройдут в течение часа, никаких аномалий не наблюдается. Женщина кивает и поощряюще треплет девочку по голове. Та кивает, хлопает в ладоши и, превратившись в дождевую каплю, поднимается к потолку, а затем исчезает. Статная женщина садится на стул рядом с кроватью и скрещивает руки на груди, недовольно разглядывая лежащего. — Ну что, доигрался? Сам одна сплошная аномалия. Стоило оставить тебя там, чтоб размозжило хорошенько! Посмотрели бы, может, твое следующее перерождение выросло умнее. Если бы оно было вообще! — Да уж, Акико, — отзывается с койки мужчина. — Рад тебя видеть! — Радости не разделяю! Почему я вечно должна вытаскивать тебя из ситуаций, в которые ты вообще не должен попадать! — Йосано достает из кармана халата небольшой кинжал, с которым Чуя бросался на монстра, и фыркает. — Чуя, жить столько и до сих пор не знать, что голыми руками лезть на скверну – дрянь? — Так может я знал, что делаю, — невесело отворачивается на бок Чуя, игнорируя боль. Акико вздыхает, раздраженно прикладывая руку ко лбу. Но Чуя не знал. Он в целом смутно помнит, как оказался на крыше и зачем полез на такого противника. Конечно, он и до этого ввязывался в драки с духами, которые, к его стыду, сегодня сильнее, но никогда не шел на кого-то, с кем шанс на успех невероятно мал. Вроде летающей или подводной нечисти — без божественного оружия идти на такие дела опасно для жизни. — Если бы я тебя из раза в раз не спасала – мир бы уже не знал такого бога, как Арахабаки, — в ответ Акико не получает ничего – Чуя даже плечом не ведет. Тогда, громко хлопнув себя по ногам, она поднимается со стула. — Не заставляй меня играть в няньку. Я свой долг переплатила на пару веков вперед, — она машет рукой, уходя к двери, — Не создавай мне проблем. Эту игрушку я у тебя забираю, — она подкидывает кинжал в руке, — и буду забирать каждую безделушку, которую ты решишь выдать за оружие. Найди себе уже что-то нормальное. После недовольного хлопка дверью мужчина приподнимается. Он потирает переносицу пальцами, пытаясь до конца прийти в себя. Отодвинув в сторону шелковый халат, в который его переодели, смотрит на посветлевшие шрамы. Ни одного напоминания об осквернении монстром. Нет даже намека на воспоминания о том, зачем Чуя на него полез. Наверняка он опять затерялся в каком-нибудь баре, а потом, по старой памяти, решил погеройствовать. Какая жалость – некогда невероятный воин в пьяном бреду умирает от демона классом не выше среднего. Эта сугубо человеческая страсть к выпивке до добра его не доведет. Повернув голову вбок, он встречается взглядом с отражением. Рыжие волосы — все такие же длинные, но теперь безобразно лохматые, — спадают на плечи. Отражение ничем не отличается от утреннего. Потухшие глаза некрасиво сочетаются с загоревшей веснушчатой кожей. Для такого вида нужно счастливое, улыбающееся лицо, а никак не эта гримаса отвращения к себе и миру, застывшая в одном положении последние несколько веков. Старый недобрый Арахабаки. Хотя он предпочитает называть себя Чуя. Никакое оружие не захочет иметь дело с таким мерзким, самодовольным стариком. Чуя в бесконечном цикле рождения, жизни и смерти уже давно, так что и удивить его мало что сможет. Поэтому, когда славная вечность закончилась, и предсказуемость стала напоминать пытку, он решил изменить божественные законы. Оружие — возвращение в цикл. Ему не нужно ни оно, ни лишние хлопоты, ни даже людская вера. Чуя может возвести собственный храм голыми руками, если понадобится. И он докажет это. Не только себе, но и жалким богам, зависимым от правил.

***

Чуя возвращается домой ранним утром. Здесь еще темно, и, если прислушаться, из протекающего на кухне крана доносится стук капель об раковину. Коридоры залиты мглой, со двора слышен шум сверчков. Тихо покачиваются невесомые шторы на открытых окнах. В коридоре включается свет. Чуя распрямляется, потирая затекшие плечи. Он оглядывается по сторонам, убедившись, что сопровождавшие его подопечные Акико ушли. Поняв, что остался наедине с собой, Чуя грозно бьет кулаком по стене, чудом не оставляя вмятину. — Оружие, — ворчит Чуя и усаживается на порог, сбрасывая таби на траву, — сдалось оно мне. То сломается, то капризничать начнет и сбежать захочет, — он рывком падает на порожек и утыкается в небо взглядом, готовый проклясть все сущее. Звезд этой ночью бесчисленное множество, луна огромная — почти полная. Погода завтра будет ясной. Чуя запрокидывает голову и вглядывается в мерцающую темноту. Говорят, что звезды – души умерших, но это чушь из мира людей. Все они верят, что после смерти попадут на небосвод, но, в конце концов, дорога никогда не имеет одного пути, поэтому шанс выйти на самый редкий, не имея перед глазами карту, ничтожно мал. Даже если ты не человек, а Бог. И что с того, что однажды ты был незаменим — карты устарели, и новых тебе не принесли. Пути, по которым ты шел, заросли и спутались. Впереди лишь бескрайнее поле и большая вероятность не заметить глубокую яму за высокой травой. В то время, когда Чуя был полон надежд и преисполнен гордости, в нем теплились глупые мечты, прямо как у людей. Мало осталось тех, кто застал вещи, видимые Чуей. Кто-то исчез навсегда, кто-то переродился и узнал о собственных подвигах с чужих слов. Чуя же помнит всё. И он бесконечно устал хранить в памяти вещи, о которых уже почти никто не знает. В последний раз он переродился несколько столетий назад — в век своего позора. — Опять разнылся, — фыркает Чуя, легонько ударяя себя по лбу, — завтракать пора, поднимайся. От сковородки исходит пар, на фоне по телевизору идет какая-то музыкальная программа. О лампочку бьются жучки и мотыльки. Летняя жара еще не успела захватить день — в дом пробирается утренняя прохлада. На столе одна тарелка с аппетитным омурайсу и банка пива. Чуя чувствует себя среднестатистическим мужчиной, пришедшим с работы, но никак не богом. Хотя сейчас он, наверное, и есть самый настоящий почти безработный мужчина, скитающийся по округе и ищущий неприятностей. — Тупые правила, — снова говорит сам с собой Чуя, приземляясь на подушку у стола с ужасно недовольным лицом, — Кто сказал, что боги не могут так просто уделать духов? Никакой защиты толковой не изобрели, тоже мне, могучие и грозные Небеса, — пиво шипит в руках, Чуя запрокидывает голову, закрывает глаза и делает несколько больших глотков. На улице светает, но спокойствие не приходит даже после второй половины банки. Напротив, атмосфера вокруг будто сгущается, желая собраться в темный ком и нависнуть над душой. Лампочка на кухне тревожно моргает. На улице разом гаснут фонари. Чуя сжимает банку с пивом в руке и настороженно прислушивается: о лампу больше не бьются насекомые, во дворе затихли сверчки. Чуя медленно поворачивает голову и вглядывается в тьму за пределами комнаты. Это не страх – больше привычка. День имел все шансы начаться хорошо, но что-то или кто-то явно хочет помешать. Медленно поднявшись, Чуя делает последний глоток и, утерев рукой рот, шагает к выходу. Из темноты двора на него смотрят два огромных желтых глаза. Не моргая, они приближаются, и чем агрессивнее ощущается нечто, тем ярче становится его силуэт. Жабоподобный вырисовывается из тумана. — Дела, — вздыхает Чуя под нос, — Судя по размеру, дух здесь не первый день. Где-то по району прятался, что ли, — чешет затылок он. Однако дух не обращает никакого внимания на Чую, ни пока тот стоит на крыльце, ни когда несется на него. Подлетев в воздух, дух разворачивается и у самого порога прыгает в сторону — к дереву. Нет, вот что-что, а снесенное или оскверненное дерево Чуя на своей территории не потерпит. Оно пережило революцию, и сегодня явно не тот день, когда придется с ним попрощаться. — Прошу прощения! — кричит незнакомый голос с ветки. Чуя озадаченно поднимает бровь и вглядывается в тень. Когда жабоподобный приближается к углу, оттуда выпрыгивает светловолосый юноша и оглушает духа четким ударом, выбрасывающим его в противоположную сторону. Юноша машет рукой и после пары четких прыжков мягко приземляется около Чуи. Грациозность подводит его в конце – он запинается о собственные ноги, но не падает – Чуя ловит его под локоть. — Вы ведь бог, верно? — Ну бог, а тебе что? — Так чего стоите! Достаньте оружие и разрубите жабу! Чуя закатывает глаза. Ну вот, жаба и то приятнее этих запросов будет. Будто боги не могут придумать что-нибудь лучше, чем «руби и кромсай». Чуя оглядывает юношу и замечает, что в руке он держит небольшой мешочек, который то и дело аккуратно сжимает. Дух медленно поднимается позади парнишки. Чуя смекает, что хоть аура у жабы и сильная, но напитаться достаточно, чтобы быстро восстанавливаться, дух не успел. Жаба бродит взглядом, пытаясь найти цель. — Господин Бог, пожалуйста, уничтожьте его! — А сам-то не можешь, потому что ты, выходит, оружие? — Точно, точно! Ацуши – мое людское имя! — Они с Чуей синхронно уворачиваются от языка жабы. Ацуши подходит ближе к Чуе и раскрывает мешочек: оттуда вылетает небольшой яркий сгусток света, чуть больше светлячка. — Да ты шутишь, забери это назад! Еще бы я от каких-то непонятных бродячих оружий души принимал! — Жаба мчится на свет, и Ацуши, недолго думая, пинком отбрасывает ее в угол. Он отпрыгивает от крыльца и активно размахивает руками, чтобы жаба переключилась на него. — Есть у меня хозяин! Говорю же, вот, даже имя дали! Я понял, раз не можете принять душу, тогда разрубите жабу своим оружием! Я столько бежал от него, а он даже после заклятий меня нашел, словно на этого несчастного зуб наточил! — Ацуши указывает в сторону ничего не подозревающей, глупо переворачивающейся в воздухе души. Чуя поджимает губы. Неприкаянная душа ничего не понимает и никого не видит. Она даже не разбирается, о чем вокруг говорят, так что Чуе ничего не стоит просто скинуть этот непонятный сгусток света на Ацуши и сбежать. Но в сердце так гадко от одной мысли, что он подожмет хвост, что хочется выть. Иногда он сам ненавидит свою принципиальность. Откровенно говоря, оружия у Чуи нет, равно как и плана по избавлению от духа. Он действительно не может уничтожить жабу голыми руками. Очень хочет, но не может. Он столько лет пробыл в отшельничестве, игнорируя существование божественных земель, дабы забыть о клейме, данном ему людьми тысячи лет назад, чтобы вернуться и понять, что мир ни капли не изменился, а желание мстить возросло. Так что, чтобы не сойти с ума, он поклялся не брать на себя ответственность за оружие и никому не вредить. — Господи-и-ин Бо-ог! — Кричит Ацуши, то и дело уворачиваясь от языка духа, — Если вы продолжите стоять – оно меня сожрет! И дом вам разнесет! Из груди Чуи вырывается обиженный на самого себя рык. Он так привык по-детски обманывать себя столетиями, а тут нужно за секунду принять решение! Хотя бы каплю уважения — вот что он просит. Если Чуя не уничтожит духа сейчас и будет как последний неудачник ждать какого-нибудь бога для подмоги — точно пострадают люди, невинная душа и, что хуже всего, чье-то оружие. Чуя хлопает себя по щекам и решает, что судьба если не издевается над ним, то точно его окончательно достала. Поэтому он готов проиграть битву с принципами, чтобы выиграть целую войну с судьбой. — Не подведи, что ли, — Чуя очерчивает пальцами вокруг души и ставит точку посередине. Душа перестает двигаться, и Чуя вздыхает. Второй рукой рисует еще один круг, и ему в ладонь падает небольшой соломенный мешочек – чуть меньше самой души. — Это твое сердце, — говорит Чуя, вводя мешочек в круг души. — Твои поступки определят, останется оно соломенным или превратится в настоящее, — Как только мешочек исчезает, Чуя расставляет ладони по бокам от души и схлопывает её. Чуя закрывает глаза прямо перед тем, как двор озаряет яркая вспышка, привлекающая внимание духа. Чуя слышит голос в голове, чувствует, как соприкасается своим лбом с чужим. В воздухе пахнет пионом, затем персиком. Сладкий аромат окутывает его, и Чуя видит перед собой прекрасного юношу, облаченного в белое. Вокруг него сияет золото, отливает нефритом, но тут же он оказывается в потрепанной комнате со стенами в пятнах и разбитым, заклеенным на скорую руку окном. Нежная рука проводит по спине юноши, но касание оставляет кровавые разводы — он кричит и выгибается, пока рука ломает ему кости. Юноша тянется к свету, но сколько бы он ни полз, сколько бы ни кричал, свет все дальше — а он продолжает, учась ползти с новыми ранами. Чуя касается чужой головы и проводит по шелковистым волосам, ведет вниз по шее, касается плеча и уводит руку чуть выше груди. Задержавшись там, он кладет вторую руку себе на ребро и выводит символы, появляющиеся на телах одновременно. — Имя, по которому я буду тебя звать – “Осаму”, — выдыхает Чуя, — любой, кто захочет о тебе узнать – должен слышать имя “Дазай” и звать тебя по нему. Их с Дазаем тела покрываются светом, и они сливаются в одно. Чуя концентрирует все тепло от чужого тела в своих руках и мягко выдыхает. Открыв глаза, он встречается со знакомыми предрассветными сумерками. Вместо души у Чуи в руках лежит расписанная алыми узорами глефа с потрепанными бинтами на ручке. Чуя смотрит на оружие и хмурится. В голове снова мелькают картинки, доносятся шумы из прошлой жизни юноши. Они неразборчивые, слишком хаотичные. Несмотря на то, что Чуя давно не брал под свое имя оружие, он помнит, что у тех прошлая жизнь, запахи и звуки ощущались четко. Странно, но так даже лучше. Во времена величия он ненавидел брать на себя оружия – смотреть за тем, как они умерли, подглядывать в их смертную жизнь – Чуе казалось, что это ниже божественности. — Я нашел тебя, — Чуя шепчет эти слова без задней мысли, незапланированно, словно кто-то говорит за него. Самые чистые души – те, которые не желали умирать. Кому-то не оставили выбора, кто-то запутался, кого-то убили. Чуя видит всё: каждую деталь, каждую секунду, и все это проходит через него за какие-то мгновения. Отрывки жизни Дазая кажутся ему странно размытыми: выцветшими, как старая пленка. Тем страннее – он не чувствует рвения к жизни, не чувствует света. Словно перед ним был не человек, а уставшая от игр кукла. — Надо же, какое неприятное чувство, — шикает он, — отлично вписываешься в мою повседневность, — Чуя потирает глаза. Чувство бесконечного горя, которое лезет под кожу, когда проживаешь за мгновение чужую жизнь, не спутаешь ни с чем. Где-то в этой неразберихе Чуя ощущает, будто их печаль нашла отдушину друг в друге и слилась в одно, крепко связывая их души. На фоне умоляюще вскрикивает Ацуши, умело отвлекающий духа. Тут-то Чуя и приходит в себя – в венах закипает кровь, он сильнее сжимает рукоять, внезапно понимая: с оружием его ничто не может остановить. Это то, что возвращает его на пьедестал к богам. Чуя срывается с места. Удивительно, несмотря на габариты оружия, передвигаться с ним легче, чем ожидалось. Он проскальзывает под жабой и хватает Ацуши прямо перед столкновением с языком. Чуя отбрасывает Ацуши к дереву и встает перед врагом. Обряды изгнания из раза в раз одни и те же. Несмотря на то, что Чуя давно их не проводил, тело помнит стойку и священные фразы наизусть. Взмахнув глефой, Чуя проводит по ней двумя пальцами, окропленными красными узорами. С каждым движением он дарит глефе свечение, способное свести своей красотой с ума. Чуя подпрыгивает над жабой и вонзает лезвие между тупых, пустых глаз, разрывая плоть. Жаба издает громкий хрипящий звук и лопается, оставляя завесу из оскверненного тумана. Чуя крутит глефой в воздухе, и мерзкая скверна превращается в светлячков, разлетающихся по воздуху. Фонари вновь зажигаются, но тут же отключаются, теперь уже из-за подошедшего мирного утреннего часа. Темное небо словно разбавляют водой, его размывает, и из лужи рождается новый цвет, пропускающий через себя зарево. Чуя склоняет голову. Рыжая челка падает ему на лицо; потерев пальцами глаза, он пытается избавиться от слез, но одна все же падает на землю, и Чуя придает ей значение прощальной. Пусть она впитается в землю и уйдет вслед за духом в преисподнюю – вместе с болью, которая никак не может отпустить его сердце с момента, как он взял в руки новое оружие. Слезой он знаменует начало новой жизни. — А-а, здорово, здорово! — Ацуши радостно хлопает в ладоши, — Теперь я узнал вас, вы Арахабаки, бог-воин! — склонив голову набок, Ацуши лучезарно улыбается. Чуя цыкает и поднимается на ноги. Опять это дурацкое имя. — Не я это, — ругается он, отмахиваясь рукой. — Простите, простите! Может, я вас с кем-то спутал? Ведь я читал о том, что был еще какой-то Арахабаки… Чуя скрипит зубами и щурится. Ведь не спутал же, никак иначе не объяснишь, что к чему, и что “другой” Арахабаки – тоже он, но не пристало ему распинаться перед непонятно кем. — Да неважно, — цокает Чуя, — чье ты оружие? Ацуши отряхивает пыль с одежды и, гордо расправив плечи, зачем-то салютует Чуе. — Я – священное оружие одного из семи богов счастья – Фукудзавы! — Ацуши сияет гордостью, особенно громко произнося имя хозяина. — А, этого старика, — Чуя закатывает глаза и пожимает плечами, чем заслуживает от Ацуши неодобрительный взгляд, — а чего это оружие такой шишки разгуливает по ночному городу? — Господин сам меня отпустил, у нас была небольшая встреча с друзьями, но мы немного задержались… — Ацуши неловко потирает затылок. Чуя оглядывает того, и в его голову лезет глупая мысль: неужели и у его нового оружия тоже появятся друзья? Чуя переводит взгляд на глефу. К сожалению, он не может держать Дазая в состоянии оружия вечно, но новое знакомство кажется таким волнительным, что у него вот-вот вспотеют руки, и он опозорится. — Можешь явиться, Дазай. Глефа покрывается красными узорами и не успевает упасть на землю, как из оружия формируется силуэт человека. Перед Чуей и Ацуши предстает высокий юноша с темными волосами и одной-единственной седой прядью. Одет он в большеватое ему белое самуэ. — Какой красивый! — Не сдерживает восхищения Ацуши, и Чуя невольно начинает улыбаться. Оружие выглядит отлично. Гордый, статный, высокий, точно оружие высшего, почитаемого бога. — Дазай, верно? Я Ацуши! Дазай наклоняет голову вбок и поджимает нижнюю губу. — Ацуши, — повторяет он как зачарованный, — где я? — В новом доме, — вклинивается Чуя, — меня зовут Чуя, я твой хозяин, ты мое оружие – ни больше, ни меньше. Исправно выполняй задачи, и у нас не будет разногласий. — Несмотря на волнение, упирает руки по бокам и так легко диктует Дазаю правила, будто тот понимает, как может быть оружием и что у него там за обязанности. — От тебя настроение неприятное. Вот от него, — Дазай указывает на Ацуши, — лучше. Хочу пойти с ним, пусть он мне будет хозяин. Челюсть Чуи сама собой отвисает. Да уж, настоящая удача! Досталось оружие с характером. Чуя трет переносицу, вспоминая, что Дазай умер молодым и до мудрости хотя бы тридцатилетнего не дожил, так что, как бы он ни надеялся, проблем не избежать. — Нет-нет, Дазай! — Неловко машет руками Ацуши, — не нужно говорить таких вещей о своем Боге, тем более, что я такой же, как ты! — он неловко посмеивается, пытаясь сгладить ситуацию. — Тоже оружие? — Дазай покачивается, пытаясь сделать первый шаг, но вовремя находит точку опоры и становится увереннее. Он подходит к Ацуши слишком близко для приличного оружия, а затем осматривает его с ног до головы. Приметив на руке красную метку, он хватает и щурится, разглядывая, — Это что? — Моё имя. У тебя тоже такое есть. — Твоё имя, — кивает Дазай, — а у меня где? Ацуши выглядывает из-за Дазая на Чую и вопросительно наклоняет голову. Чуя нервно вздыхает. — На груди. — Ужас. Чуя вскидывает брови. Судя по нерасторопности Дазая, даже начало казаться, что оружие досталось туповатое. Но после пары острых замечаний от него Чую поражает осознанием: он просто отлично притворяется, чтобы его, несчастного, попавшего в новый мир, пожалели. Ацуши поджимает губы так сильно, что они становятся похожи на тонкую линию, и, кажется, еле сдерживается от того, чтобы засмеяться. Дазай смотрит на него озадаченно, Чуя злобно. — Простите, простите! Просто и представить не могу, чтобы у нас так кто-нибудь возражал хозяину, — Ацуши все же немного хихикает, прикрывая рот рукой, чтобы совсем уж не казаться невоспитанным. — То есть таких много? — Не доставай Ацуши, откуда ты такой разговорчивый вылез. Я все сам тебе расскажу, — Чуе надоедает этот цирк. Он хочет доесть свой омурайсу и отдохнуть, а не слушать галдеж того, от кого еще первородный божественный свет исходить не перестал. И у Дазая внезапно урчит живот, и тот, точно по-кошачьи, смотрит на Чую, словно впервые узнает о голоде. Чуя закатывает глаза: проблем с каждой секундой все больше! Теперь придется готовить каждый день вдвое больше, но это куда ни шло, хуже, что теперь придется заняться воспитанием. Чуя подхватывает Дазая под руку и утягивает за собой в дом. — Будем друзьями, Дазай! — кричит вслед Ацуши. — Будем! — машет рукой Дазай. Ацуши прыгает на забор и скрывается в первых лучах солнца. Чуя и Дазай остаются наедине с летним утром, вопросами и тревогой, свойственной новому началу.