silentium

      Холодно немного. Море шумит. Морозным ветром обдает горячую и покрасневшую щеку Джиёна. Грубый отпечаток ладони в какой-то мере согревает. Так он может знать, что это еще не конец. Их спектатль пока не окончен. Может быть еще хуже, чем сейчас.       Сынхён без понятия, зачем ударил его — это просто произошло. Джиён не выглядит обиженным, рассерженным или испуганным — он никак не выглядит. На его лице ничего не отображается. Только кожа покраснела и теперь режет глаз, контрастируя со всей серой обстановкой вокруг.       Места слишком много. Берег кажется бесконечным, тусклый песок расстилается по правую сторону, по левую — конца не видно. Мрачное небо застлано тяжелыми тучами, ни проблеска света. Джиён стоит одним худым плечом к Сынхёну, другим — к темному морю. Ветер сильный, но волны не поддаются, лениво и прилипчиво скользят по берегу перед тем, как сплыть обратно в свою черную бездну.       Джиён замерз. Его голые, бледные и болезненно худые руки прикрыты одними холодными кожаными перчатками, то и дело сползающими с пальцев — большеват размер. Он весь одет в черную кожу, своей мрачностью почти сливается с чернильным морем, только резко нежно-розовые волосы выбиваются из монохромной картины. Светлые пряди вьются на ветру, никак не хотят сереть под давлением общей тоски. И глаза у него блестят. Не от восхищения только — от слез. Кукольные глазки смотрят куда-то сквозь, потерявшись.       Сынхён не может осознать до конца, сон это или явь. Так давно он не видел это аккуратное лицо, так давно не трогал его. И при встрече почему-то решил ударить. Проверить, настоящий ли, или с внезапной злости — сам не понимает. Но от звонкого удара более реальным Джиён казаться не стал. Наоборот — так глухо отозвалась его кожа. Но покраснела, соотвественно, реальна. Так Сынхёну очень хочется думать.       Или это видение прошлого, когда Джиён еще такой невинный, блестящий и доступный, или будущего никогда не существовало. Или сейчас — сон, а на деле — будущее, или сейчас — настоящее, а будущее — сон.       Любовь, возможно, значит для Сынхёна слишком многое, слишком уж злую игру она с ним ведет. Джиён здесь не при чем, нет, он не виноват. Виноваты сынхёновы чувства, не дающие покоя, передышки, продолжающие грызть ребра, грызть между ними, грызть позвоночник и само сердце — все грызут, все сознание Сынхёна грызут.       А Джиён нет. Он не грызет, не кусается. А если и кусается, то ласково, игриво, ластясь. На шее у него след от укуса. Сынхён не помнит, чтобы оставлял его, но от чего-то знает — этот отпечаток зубов принадлежит ему самому. И Джиён ему принадлежит тоже. Такой сладкий, такой милый, такой светящийся в кромешной серой мгле, окутавшей все вокруг — весь принадлежит Сынхёну. Сон ли это, параллельная реальность, галлюцинации — в любом из миров Джиён будет ему принадлежать.       У Сынхёна в памяти не осталось ничего — только Джиён и его пленяющие глаза, маленькие руки, мягкие сахарные губы, от которых не хотелось отрываться ни на секунду, и миниатюрное, изящное и шедевральное тело, которое отпускал Сынхён всегда с давящей болью в груди. Джиён — самое любимое его произведение искусства, от головы до пят идеален.       Сынхёну еще не известно слово, которым можно описать это чувство. Восторг, восхищение, гордость за то, что такой Джиён прекрасный и принадлежит одному только Сынхёну, даже одной любви будет мало. Он его любит — очевидно, всегда любил. Не было ни секунды в его осознанной жизни, когда он не считал Джиёна самой своей прекрасной мечтой. Мечта эта сбылась — но надолго ли?       Тяжело разобрать, взаправду они сейчас стоят на этом тусклом и холодном берегу. Серый песок, светло-серое небо, темно-серое море. Мягко-мягко розовые волосы Джиёна. Блестящие глаза Джиёна. Черный костюм Джиёна. Голые, белые и тонкие руки Джиёна. Сынхён не знает, как сам сейчас выглядит — да и неважно, необязательно видеть самого себя, когда взгляд прикован к этому светящемуся ангелу. В уголках его милых глазок что-то блестит бриллиантово, продолжает он глядеть в пространство между ничем.       — Ангел мой, ты плачешь? — вопрос сам вырывается изо рта Сынхёна, непривычно низкий бас щекочет собственную кожу. Он не помнит, когда слышал свой же голос в последний раз. Возможно, никогда, если все вокруг это уже смерть, конец света, иллюзия жизни, которой вовсе не существовало.       Глупо, на самом деле, он это спросил. Самому в сердце больно от того, как пусто на него Джиён смотрит, как горит алым цветом его бледная щека. От румянца, скажи, молю, что горит она от румянца, а не от боли. Сынхён ни за что себя не простит за то, что его Джиён не может чувствовать себя в безопасности. Он ненавидит себя за то, что его мальчику страшно, что ему обидно, тоскливо, одиноко — Сынхён ударит себя в тысячу раз больше, чем ударял когда-либо Джиёна. Отрежет от своего сердца в тысячу раз больше кусков, чем отгрыз когда-либо от сердца Джиёна. Порежет свое тело в тысячу раз больше, чем резал когда-либо тело Джиёна. За каждую пролитую Джиёном слезинку или капельку крови Сынхён себя будет убивать.       Он зовет его «своим», но даже защитить не может. Делает только хуже, убивает его с каждым днем все больше. Убивает его, убивает себя — но продолжает жать своего ангела ближе, ни на мгновение его не отпускает. Держит, дрожащего или плачущего, страдающего или тоскующего, всегда будет держать.       Джиён поворачивает лицо на Сынхёна полностью. По другой его щеке течет алмазная слезка, оставляет блестящий на мрачном и холодном свете след.       — Нет… больше нет, — отвечает Джиён, опускает глаза, почти тянет руку, чтобы заледеневшей перчаткой вытереть лицо — Сынхён его мерзлое запястье перехватывает, стараясь быть аккуратным и нежным. Такой у Джиёна печальный вид, совсем-совсем пустой, ничего на лице его прочитать невозможно. Все внутри — только Сынхён может узнать.       Ладонь у Джиёна дрожит, когда Сынхён вкладывает в нее свою. Перчатка у него слишком холодная, черная кожа застывает на морозе, но терпеть надо — терпеть, пока не уймется дрожь. Сынхён целует своего ангела в щеку, в скатывающуюся по фарфоровому лицу слезинку. Целует в выше — в нижнее веко, целует ниже — рядом с аккуратным замерзшим носиком, целует еще ниже — в подбородок. Не дает Джиёну плакать. Его лицо почти покрылось инеем, Сынхён только плавит его невесомыми, но обжигающе горячими поцелуями. Целует и целует, будет целовать всегда, пока Джиён в его руках. Пока он такой холодный, такой сломленный, болтающийся в объятиях, как тряпичная кукла.       Сынхён прижимает его к себе, слюнявит все обмерзшее лицо, а сам трясется — градус Джиёна гораздо ниже. Его тело отвечает вяло, не реагирует, едва ощущается живым. Сынхён не уверен в том, что слышит его сердцебиение.       — Прости меня, — шепчет Джиён одними посиневшими губами. Его пустые глаза снова мокнут. Он моргает, стряхивая с замерзших ресниц иней и слезы — фиолетовые круги под глазами блестят от влаги, тут же замерзающей на холоде. Сынхён не знает, за что Джиён может извиняться. Не знает, почему его тело такое холодное, почему кожа такая белая, почему весь он такой кукольный, кварцевый, идеальный. Сверкающий, переливающийся на бледном свету самоцвет, маленький и уязвимый — весь принадлежит Сынхёну, весь его.       Сердце разрывается, обмерзает и обламывается осколками льда, когда по щекам Джиёна продолжают течь хрустальные капельки. Сынхён зацеловывает каждую, не дает им заледенеть в моменте. Он ненавидит в себе все: ненавидит свои руки, которыми однажды посмел причинять Джиёну боль, ненавидит свое лицо, вспоминая которое Джиёну хочется рыдать, ненавидит все свое тело, которое прикасалось к Джиёну тогда, когда тот этого не хотел. Все ненавидит — глаза, зубы, ключицы, ребра, каждую кость свою он вырвет из под кожи и сломает, выпотрошит всего себя, лишь бы Джиён больше никогда не плакал. Лишь бы никогда он больше не тосковал, не скучал, лишь бы никогда больше не тряслись его руки.       И больше всего Сынхён ненавидит себя за то, что он себя ненавидит. Он ненавидит себя, но ненавистная эта душа не имеет права любить ангела. Это не любовь — это заболевание. Сынхён болен Джиёном, его разум болен Джиёном, его тело больно Джиёном, каждая клеточка его тела больна Джиёном. Джиён у него в крови — его запах на поверхности кожи, ощущения его прикосновений импульсами воспоминаний текут по ребрам, поцелуи, укусы, даже каждый взгляд, каждый удар тока, проходящий по ногам в секунды пересечения их глаз — всем этим владеет Джиён.       Сынхён говорит: он мой. Говорит так, будто сам свое тело контролирует, будто это не Джиён прижал к себе его душу и лелеет ее, обнимает, щекочет, покусывает. Сынхён всегда хочет думать, что весь контроль в его руках. Но не с этим ангелом.       Сынхён никогда не хотел влюбляться. Ему это чуждо, ощущение пустоты и одиночества всегда было где-то недалеко от сердца, это уже привычно. Но полюбив Джиёна — едкое трепетное чувство село уперто прямо на грудь, сдавило ребра, сковало платиновыми цепями каждую косточку, и больше не отпустит. Даже после смерти он всегда будет любить Джиёна, никого больше не примет.       И сейчас этот ангел опускает веки, позволяет еще одной слезинке скользнуть по почти стеклянной коже, а Сынхён успевает и ее поцеловать. Ему хотелось бы знать, что Джиён сейчас чувствует. Он такой легкий, в объятиях ощущается совсем невесомо — кажется, внутри него пустое пространство. Фарфоровая кукла, не имеющая внутри никакого механизма. У Джиёна внутри больше ничего нет. Только пустота, только эхо, когда Сынхён хочет снова его потрогать. Что-то по этому фарфору изнутри так противно скребется, скрежет отвратный — но это Джиён. Ангел не может быть неидеальным. Все, что он делает — все это Сынхён боготворит. Каждый взмах его тонкой руки, каждый хлопок изящных ресниц, каждому шагу его Сынхён поклоняется.       Даже когда Джиён перестанет быть идеальным, Сынхён не станет любить его меньше.       Ему нужен Джиён, нужно его пустое нутро, которое он будет заполнять собой, нужна его кожа — чтобы целовать, его ноги — чтобы раздвигать, его шея — чтобы кусать. Сынхён его не отпустит. Даже если ангел захочет отвернуться — он обломает ему крылья и привяжет к себе. Джиён никуда не уйдет, пока между его ребер душа Сынхёна.       Сынхён любил Джиёна в прошлой жизни, любит Джиёна в этой жизни, будет любить его во всех последующих жизнях. Даже если он будет выглядеть иначе, если будет по-другому улыбаться, если не будет у него таких красивых плеч — Сынхён знает, что это всегда будет Джиён. С другим именем, с другой внешностью, но это всегда будет Джиён. Они переродятся, они будут другими, не похожими на тех, какие сейчас — но всегда будут теми же. Это всегда будет Сынхён и Джиён.       Он всегда будет ощущать своего ангела. Оторвет ему крылья однажды — тот больше никогда не полетит, тот навсегда останется рядом. Всегда Сынхён будет его оберегать, всегда будет слушать его дыхание, будет целовать каждый удар его сердца. Заберет Джиёна с собой, обхватит длинными руками его истекающую кровью худую спину и пронесет через ад. Через саму преисподнюю, где ангела захотят растерзать. Сынхён не даст — это его ангел, он забирает его с собой. Джиёну нужно через рай — прости, но у Сынхёна другие планы.       Джиён задирает голову, прячет мокрый взгляд от опускающегося ниже Сынхёна. Тот целует его уже в подбородок, в линию челюсти, расцеловывает холодную шею.       — Ты останешься со мной, — шепчущим рыком произносит Сынхён. Не спрашивает даже — констатирует факт.       И тихий ответ Джиёна очевиден:       — Навсегда.

***

      Что-то внутри Сынхёна кипит. В одно ухо шепчет, в другое кричит. Каждая извилина в мозгу вращается, крутится, ходуном ходит по всей черепной коробке. Странное ощущение, особенно когда еще что-то злит.       Он не помнит, что именно его так взбесило. Он помнит номер в отеле, помнит панорамное окно с видом на ночной город, помнит трясущиеся от зуда кулаки. Джиён что-то отчаянно пытался ему доказать, оправдывался, извинялся — Сынхён даже не слушал. Неизвестный голос нашептывал ему, что Джиён лжет, изводит его, издевается.       И Сынхён этому голосу почему-то верил больше, чем своему ангелу.       Сынхён ударил Джиёна. Сперва один раз — в челюсть куда-то, не смертельно, но от этого тот вдруг замолчал, глянул так испуганно.       Когда Сынхён ударил второй раз — в нос, то Джиён схватился за лицо, а руки его заляпались в крови.       Сынхёну даже в голову не пришло, что это может испортить джиёново милое личико. Но он был уверен: испортить это лицо невозможно. Поцелуи или синяки, оставленные Сынхёном, становились частью кожи Джиёна. Его новое родимое пятно, его след, его метка.       Вскоре кровь была и на губах Джиёна, и на его коленях, капала на грудь, на рубашку. Довольно быстро он оказался сидящим на полу.       — Скажи, ангел мой, чей ты? — спрашивает Сынхён монотонно, безразлично, пусто. Незаинтересованно смотрит в сторону, пока трет костяшки пальцев. Он еще не уверен, хочет бить Джиёна еще раз, или пока нет.       Джиён не отвечает сразу, боль затупляет мысли.       Сынхёну это не нравится — он пинает его под ребро. Несильно, но достаточно, чтобы Джиён согнулся пополам.       — …Твой, — мяукает он наконец. Дрожит голос, дрожат руки, дрожит каждый позвонок. Сглатывает капающую с носа на губу кровь.       — Я — это кто?       Сынхён на Джиёна даже не смотрит. Отвернулся к большому окну, сложив руки за спиной. В голове происходит странное, что он не может понять. Мир уходит из под ног, зрение размывается. Мерещатся какие-то фигуры мрачные, которых нет на деле.       — …Чхве Сынхён? — неуверенно бормочет Джиён, явно потерянный.       Больше всего ему хочется спросить: «что с тобой?». Сынхён не выглядит нормальным. Не такой, как обычно. Взъерошенный, раздраженный, пустой. С узкими зрачками, трясущимися кулаками, с видом полностью отстраненным. Он будто вне этой планеты, вне галактики, вне всей-всей-всей этой вселенной. Разум его сейчас где-то далеко, но точно не здесь.       Джиён не узнает этого высокого взлохмаченного парня, который смотрит на него обезумевшими глазами. И страшнее всего видеть, как этот сумасшедший закатывает рукава. На его кулаках размазанные следы крови с лица Джиёна. Это больше не Сынхён — кто-либо другой, но никак не он.       Джиён всхлипывает.       Сынхён не реагирует.       Джиён давится собственной кровью.       Сынхён уже самому себе не принадлежит.       Джиён шепчет:       — Я твой.       Сынхён расплывается в кривой улыбке:       — Мой ангел.

***

      И слишком это все далеко от того серого берега, слишком близко к геенне.       И слишком сильно Сынхён Джиёном болен.       И слишком сильно Джиён привязан, чтобы забыть.       И стучит в нем уже чужое сердце.       Крылья его Сынхён вырывает зубами.