свет в тенях

      Ветер игриво гоняет рыжие листья по двору то таща те по дорожной плитке, то подкидывая к небу. Мороз мерзко пробирается под куртки и шарфы вместе с подбирающейся зимой. На улице уже ноябрь месяц, а о холодном сезоне говорит только промёрзшая земля и хмурый небосвод. Золотая пора уже прошла – закончилось время красивых пальто и глинтвейна с тыквенными булочками в атмосферной кофейне с детективным романом в руках. Настала пора уютных вечеров перед камином в вязанных свитерах с оленями с чашкой горячего шоколада и имбирным печеньем в окружении новогодней атрибутики. Только долгожданное время всё никак не приходит, оставляя людей в подвешенном состоянии. Этой неопределенности больше подвержены школьники и студенты, жаждущие уйти на заслуженные каникулы. Головы забиты совсем уже не учебой несмотря на то, что остается почти месяц.       Поэтому с разнесшимся звонком в просторные коридоры высыпали сонные дети, радостные от того, что занятия закончились, а впереди их ждет два дня выходных. Кто-то пойдет гулять в надежде застать первый снег, кто-то отправится в свою комнату делать уроки на следующую неделю или восполнять недостающую энергию с помощью сладкого сна, а кто-то останется в школе ещё на какое-то время для уборки или беседы с учителями. Все будут проводить время по-своему до ужина и отбоя.       Их церковно-приходская школа находится почти в центре маленького провинциального городка с населением около десяти тысяч человек. Несмотря на эти обстоятельства, школа совсем не бедная – свежий ремонт, отличное питание и в принципе очень хорошие условия для учебы и проживания. Дети никогда ни в чем не нуждаются и никогда ни на что не жалуются. Правила да, есть, да, требовательные, но всех все устраивает. Учительский состав строгий, но компетентный – ко всем относятся одинаково и не завышают требования и ожидания. Потому и обучаются там не только местные, но и приезжие из близлежащих и не очень местностей.       Здания учреждения можно взять за основу каких-нибудь триллеров про пригороды Америки. Двух- и трехэтажные корпуса из красного кирпича и с черепичной крышей. Главный блок – административный, единственный в четыре этажа с часовой башней, возвышающейся в рассветном тумане. По обе стороны двухэтажные ответвления с кабинетами, кафетерием и спортзалом для занятий в сильные морозы. Позади, скрывшись за учреждением, чуть в отдалении стоит общежитие для учащихся – два блока для девушек и парней, соединенных одним этажом столовой. В одной комнате живет по четыре человека. Не все ученики и их родители согласились на проживание, поэтому и мест хватает, тем более что остаются там в основном приезжие.       Джисон тоже приезжий. Последние пару месяцев перед началом учебного года он почти что слезно и на коленях умолял родителей отправить его в такое учебное заведение. Те смотрели на него странно и только у виска пальцем не крутили на такие просьбы, не понимая вдруг такого сильного рвения в религию. Их семья тоже не была особо религиозна – только молились перед едой и, может, раз в месяц по воскресеньям ходили в церковь. Потому такое неожиданное решение сына завело их в тупик. Но в конце концов те ему разрешили, сказав, что, если он вдруг захочет домой, они не будут ему напоминать, что это вообще-то было его личное желание и туда его за ручку никто не тащил. Хан их глубоко поблагодарил с чуть дрожащей слезной улыбкой, взял поездные сумки в руки и сел в местный автобус, провожаемый тоскующими глазами родителей.       Мелодичный звонок прокатывается по застывшему в тишине учебному корпусу, обозначая конец предобеденных занятий. В приглушенные коридоры постепенно выливаются ученики, спешащие в кафетерий. Громкость разговоров возрастает, разрезая пыльный воздух. Успокоившийся, было, ветер, разбушевался ещё сильнее, с тонким воем врываясь в оконные щели и впечатывая ржавые листья в эти самые окна. Уже приближается время разгребать снежные завалы на дорожках, а их до сих пор выводят на улицу с граблями, метлами и мешками для подгнивших рыжих покровов.       Джисон вплетается в поток людей, следуя вместе со всеми на обед, и зябко передергивает плечами, прикрывая зевок рукавом вязанной кофты. У них уже включили отопление, но случились какие-то наладки с водопроводом, поэтому до починки им разрешили кутаться в дополнительные слои одежды. Благо отопление не работает только в самой школе, а в общежитии всё в порядке, иначе и там пришлось бы спать в теплой одежде под теплым одеялом.       Решение уехать и перевестись в церковную школу даже для него был импульсивным, глупым, необдуманным и единственным, что пришло в его взбудораженную голову. Как и родителей, его с религией связывала только молитва перед обедом и крестик, который он снял лет в четырнадцать и положил пылиться на полочку. Но тогда, в его нервный мозг не пришло ничего лучше этого.       Всё-таки, когда знакомые мальчики обсуждают девчонок, с которыми они познакомились или сходили на свидания, девчачий переливчатый светлый смех, румяные щеки и покрытые блестящим блеском губы; как те мило смущались от держания за руки или комплимента, и как загадочно сверкали их глаза в ночной темноте под желтым светом фонаря в ожидании прощального поцелуя хотя бы в щеку, а Джисон не ощущает этого предвкушения или воодушевления от этих красивых описаний, и на месте девчонок почему-то вырисовывается совсем не женский образ с крепким телом и низковатым голосом, то сразу возникает вопрос «почему?».       Чтобы ответить на этот вопрос, он испытал весь спектр эмоций далеко не только положительных. Там родились омерзение и ненависть к себе, боязнь попасться на глаза родителям и всему миру и получить обстрел отвращенными взглядами, первая серьезная влюбленность в одноклассника, вылившаяся в радостный всплеск от взаимности, а затем в яму самокопания от «я переезжаю, прости, и то, что было между нами – неправильно, давай забудем друг о друге». Затем были попытки в «нормальную жизнь», когда он согласился на свидание со своей соседкой, и их «нормальные отношения» даже дошли до поцелуев, но когда он окончательно понял, что девушки его не привлекают никак, кроме хороших подруг, разорвал с ней связь, чувствуя себя полнейшим мудаком. Это был пик его кризиса ориентации, и вечером того же дня он уже просил родителей перевести его в церковно-приходскую школу. А пока те не соглашались, он чуть ли не каждый день ходил в церковь вымаливать свои грехи и даже попытался исповедоваться, но испугался осуждения перегородки и наплел какую-то чушь про то, как не хочет разочаровать маму с папой. Но это дела давно минувших дней.       Он поднимает взгляд от пола и переводит его на территорию за окном. Он не любит осень. Мало того, что начинаются занятия, которые подло сменяют яркие и свежие летние дни, так она еще и покрывает всех и вся унылостью и депрессивностью. Осенью постоянно переменчивая погода – никогда не предугадать, выглянет ли сегодня жаркое солнце или пойдет проливной дождь. Ко всему этому, небо почти постоянно хмурое, неприятного ровного светло-серого оттенка, и этим давит на глаза и настроение. Чуть скрашивают ситуацию разноцветные листья, плавно опадающие на землю. Что в шесть лет, что в шестнадцать, он собирает самые приглянувшиеся из них, а затем бережно раскладывает между страницами толстой энциклопедии. Но это относится только к ранней осени. Сейчас, в ноябре, все эти огненные покрывала превратились в вялые коричнево-оранжевые гнилые массы, прибивающиеся к бордюрам.       Хан уводит глаза от созерцания поганой погоды и смотрит вперед, находя себя уже в большом помещении столовой. Длинные столы со скамьями ровными рядами заполняют пространство. С левой стороны от входа находятся высокие окна, впускающие слабый свет, с правой – раздаточные столы для учителей. В конце, за стеклянной перегородкой, расположились столики для администрации и преподавательского состава.       В воздухе витают запахи еды и напитков, согревая своим паром промозглое помещение. Гул голосов умножается вдвое, отбиваясь от высоких потолков. На столах уже расставлены порции со стаканами и приборами. Единственное, что приятно удивило его по приезде сюда, так это очень даже приятная и вкусная еда. Он представлял себе, как они целыми днями едят каши, больше похожие на слизь и по виду, и по цвету, и по вкусу, и пьют разбавленное в воде какао или холодный кисель с мерзкой пленкой. Питание в его воображении больше было похоже на тюремное хрючево, но хорошо, что это было лишь его воображение. На самом деле готовили тут очень хорошо, с душой, можно сказать. Да, каши были, каждый день по утрам, да, с какао, но совсем не такие отвратные. Супы и каши, рыба и мясо. Их рацион питания менялся каждый день, не повторяясь на неделе, и еще ни разу его не разочаровал. Даже если кушать особо не хотелось, еда улетала с тарелок до последней крошки. Это успокоило не только его переживания, но и его родителей, которые беспокоились о его комфорте.       Он занял место спиной к окну рядом с одноклассником и стал дожидаться тишины. Когда та наступила, послышался скрип отодвигаемого стула. Около преподавательской зоны, по середине зала, встал директор школы – худощавый мужчина около семидесяти лет в темно-сером костюме поверх белой рубашки.       – Давайте помолимся все вместе, – он сложил руки перед собой и закрыл глаза, чуть наклонив голову вперед. Все присутствующие повторили за ним. – Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.       Вторив за ним последнее слово, все открыли глаза и сложили руки на коленях, ожидая начала трапезы. После пожелания «приятного аппетита» все взялись за приборы и приступили к еде. Сегодня на первое у них горячий наваристый суп с остринкой, на второе рис с курицей в панировке, а ко всему этому легкий овощной салат и травяной чай. Отовсюду послышались звоны металлических приборов о кромки тарелок, стукающие о дерево стаканы и возобновившиеся разговоры.       Джисон с удовольствием уплетал еду и изредка вплетался в разговоры знакомых об учебе или занятиях в общежитии. С заполнением желудка вкусной пищей, поднимается и настроение, и вот уже погода за спиной не особо угнетает и уже не хочется сбежать обратно в родной дом с утренним подъемом. Но чувство это обманчиво – он проживает один и тот же сценарий пять дней в неделю уже почти два месяца.       Он переводит взгляд от тарелки на другой ряд, отзываясь на звон разбившегося стакана. И застывает. Напротив него, отделенный каким-то метром древесины, спиной к нему сидит первая и единственная причина, почему он хочет поскорее уехать отсюда. Ли Минхо.       Он встретил его спустя месяц после начала учебы, когда их поставили в пару убирать эти злосчастные листья. Они тогда только представились друг другу и наводили порядок в тишине, но Хан почему-то очень четко запомнил его. В следующий раз они встретились, когда вместе мыли окна в учебном коридоре и тогда уже перебросились какими-то фразами. Так, Джисон узнал, что Минхо его одногодка из параллельного класса, живет в этом пригороде и, соответственно, учится там с первого класса, имеет трех котов и планирует по окончании учебы уехать в большой город и поступить в медицинский колледж (только он не решил, лечить людей или животных). Он хотел ещё послушать Ли или спросить его о чем-нибудь, но к ним на смену пришли другие, и они разошлись по разным корпусам. Теперь, пустой образ Ли Минхо в голове заполнился какими-то данными и потому того, о чем он мог думать, связанного с ним, стало больше, включая внешность.       Он был красив, по крайней мере для Джисона. Хотя в нем не было ничего особо примечательного, того, чего не было у других девчонок, он часто подзависал от его внешности. Мысли занимали и его голос с перекатывающимся смехом, и мимика, и венозные руки. Когда его воображение заходило дальше, он давал себе пощечину чуть ли не не мысленную. Он заподозрил что-то неладное еще при первой встрече, но решил не копаться в этом, не предвещая надвигающейся лавины. Но когда Минхо впервые сравнивался с его «бывшим» в голове, Хан практически в истерике забился в угол кровати, рвя волосы и проклиная себя за все смертные грехи. Потому что одно дело – осматривать Ли как нового знакомого, совсем другое – сравнивать людей из прошлого и настоящего и представлять второго в качестве первого. Это было совсем не то, чего он хотел от пребывания в этой школе. Совсем полярно противоположное. Тогда он был в секунде от того, чтобы попросить родителей забрать его. Но рациональная часть, пробившаяся сквозь толстенный купол тревоги и отчаяния, напомнила ему, что за почти два месяца учебы они встретились всего два раза и потому была маленькая вероятность, что они будут видеться чаще, не то, что сближаться.       Но у вселенной были другие планы. Поэтому они продолжали сталкиваться: в коридорах, в столовой, в туалете, в кабинетах и на злосчастных уборках. И как бы Джисон не пытался отвести взгляд, даже проговаривая про себя «если я сейчас на него посмотрю, то мои родители умрут», он все равно искал глазами этого человека. А затем натыкался на его взгляд, ответно махал ему, и они расходились в толпе. И абсолютно каждый раз голова автоматически поворачивалась назад, и он провожал того глазами.       Поэтому сейчас, когда он отвлекся на звон посуды, одной секунды хватило, чтобы опознать обладателя темного затылка. И как он не заметил его раньше? Даже голоса его не слышал, видимо, был слишком поглощён вкусной едой. Они еще никогда не сидели друг напротив друга, да даже за одним столом. Сидеть так кажется более личным и интимным, чем рядом друг с другом. Через пару мгновений затылок сменяется прекрасным лицом, и то озаряется мягкой улыбкой.       – Привет, Джисон, давно не виделись, – виделись то недавно мимоходом, но перебрасывались хотя бы простым «привет», да, давно.       – Привет. Я тебя и не заметил, – тяжело сглотнув слишком большой кусок мяса, он кивнул, проходясь глазами по его лицу, а затем потянулся за чаем. Тот выглядел как всегда изумительно, тем более в своем голубом кардигане. Он говорил бы каждый день о том, как он ему идет, если бы это не казалось слишком странным. Поэтому действительно удивительно, почему он не выхватил этот небесный всплеск даже боковым зрением, как обычно.       Минхо на это снова улыбнулся и закатал правый рукав, тянясь ложкой в салатницу.       – Как у тебя дела?       – Да всё хорошо, ничего нового. На выходных ездил домой, родители там начали ремонт, поэтому сидеть скучать не пришлось. А ты как? – в этих «дежурных» вопросах и разговорах есть что-то свое особенное. Может потому, что он знает, что, если бы Минхо не хотел с ним говорить он бы не говорил, даже чисто из вежливости. Поэтому такая маленькая вещь греет лучше любой горячей еды.       – Повезло, а у меня эти два дня была температура. Лежал овощем и ничего не делал, зато, когда началась неделя я магическим образом выздоровел. Несправедливо, – тот сокрушенно покачал головой и ложкой соскреб последние рисинки, закидывая их в рот.       – И правда. Сейчас хорошо себя чувствуешь? Тем более холодно здесь, продуть может.       – Да, всё в порядке. Я запасся лекарствами, медом и клюквой, так что если я опять заболею, то пойму, что лотерею мне брать не стоит, – обычно не эмоциональный Минхо сегодня расщедрился на улыбки, поэтому не ответить на это Джисон никак не мог. – Ты доел? Пойдем отнесем.       Они нагромоздили посуду друг на другу, попрощались со своими одноклассниками и направились к выходу, попутно оставляя грязные тарелки в специально отведенном месте.       Это странно – идти вот так рядом. Обычно их встречи – это мимолетные переглядки в коридорах. Они никогда не ходили куда-то или откуда-то вместе. Даже на уборках они всегда встречались уже на месте, а после расходились в разные стороны. Поэтому это что-то новое. И только сейчас Хан заметил, что другой выше него на пару сантиметров.       – Минхо! – их молчание прерывает идущая к ним навстречу учительница. – Я потерялась во времени и перепутала занятия, думала вы у меня последними. Сходи, пожалуйста, за книгами и разложи каждому по одной.       – Хорошо, – женщина, дождавшись ответа, быстро поблагодарила парня и пошла дальше. Проводив ее взглядом, Ли оборачивается на него. – Сходишь со мной?       – Конечно, – пройтись ему совсем не сложно, тем более что с этим человеком ему не то, что не сложно, ему очень легко и очень желанно.       В какой-то момент, после своей недо-истерики, он решил просто плыть по течению. Для него открылось какое-то меж пространственное видение, и он понял, что в том, что его привлекают парни, а не девушки, нет ничего плохого, как и в том, что кому-то зима нравится больше, чем осень. Да, сравнение так себе, но суть понятна.       Тем более, что свои предпочтения он никак никому не рассказывает и не показывает. Так что никто не сможет обвинить или осудить, только на основании того, что он общается с этим невероятным человеком. Люди не умеют читать мысли, а если что-то и читается на лице Джисона, то никак не анализируется. Потому что люди слепы до тех, кто не они или не их близкие.       Осознание того, что практически всему миру плевать на тебя, в свое время дало ему такой свежий глоток воздуха, что только от воспоминаний об этом открытии ему кружит голову так, будто его только что спасли от утопления.       Главный блок, разделяющий две части, пройден. Они мягко ступают по бордово-молочной плитке. Просветлевшее небо высветляет коридор. К окнам с правой стороны всё еще прибиваются листья. Мерзкий ветер все ещё врывается в щели в окнах. За дверьми кабинетов по правой стороне доносятся приглушенные голоса. Они доходят до конца и заступают на лестницу, поднимаясь на третий этаж.       Те же отзеркаленные стены ведут их к противоположному концу. Виды за пределами здания всё ещё унылые. Бледные лучи солнца, пробивающиеся сквозь серое полотно, не помогают никак, добавляя ещё большей тоскливости. Шаги гулко разбивают застоявшуюся тишину. Наконец они доходят до последней двери. Это своего рода библиотека или архив, где хранятся все учебные материалы. Пока Джисон придерживает дверь, дабы та не захлопнулась мышеловкой, Минхо заходит внутрь и только включает свет, как подвешенная к потолку лампочка ярко вспыхивает в последний раз и с треском падает под ноги парню. Благо, под потолком есть узкий разрез окна, доставляющий немного света в помещение.       − Ну вот, приплыли, − Ли критично осматривает стекло на полу, а затем проходит к нужному стеллажу. Хан с каплей жалости смотрит на бликующие осколки и потом переводит взгляд на затылок. Хочется спросить хоть о чем-нибудь, даже самое глупое. Даже какое его любимое время года. Почему-то он выглядит так, будто предпочитает осень.       Пока он раздумывает над возможным вопросом, другой в аккуратную стопку складывает книги, доставая те с верхней полки. Не успевает он открыть рот, как коробка, неровно стоящая с краю на самом верху, шатается из-за покосившегося стеллажа, а потом резко падает вниз прямо на голову стоящего там Минхо.       − Осторожно! − за пару размашистых шагов он долетает до него и дергает на себя, впечатывая в свою грудь. Коробка громко падает на пол одновременно с закрывшейся дверью. Парни шумно выдыхают.       − Спасибо, − Ли отстраняется и поворачивается к нему. Он ещё никогда не видел его так близко. Это ещё более странно, чем сидеть друг напротив друга за столом. Парень скользит взглядом к нему за спину и возвращается обратно. – Только мы теперь не выйдем.       Глаза, привыкшие к полумраку, выхватывают чуть блестящие глаза, смотрящие на него в ответ. А еще внимание привлекает маленькая, еле заметная, родинка на крыле носа. И эта деталь будто совсем не вяжется с укоренившемся в мозге образом чуть отчужденного или сдержанного Ли Минхо. Будто он – высеченная из холодного мрамора скульптура: хладнокровный и бесчувственный, не имеющий никаких изъянов. Но эта миленькая родинка выбивается из общей картины и вынуждает рассматривать её под разными углами, подмечая с каждым разом все больше мазков и слоёв, скрытых под матовым лаком.       Джисон отвлекается от созерцания прекрасного и, опомнившись, оборачивается на дверь. Он даже не подумал о ней, когда дернулся помочь. Этот дурацкий кусок древесины принес неприятности непонятно скольким людям. Захлопнувшись, дверь отсекает возможность людям внутри выйти, однако снаружи её спокойно можно открыть. Сколько учеников и учителей по забывчивости и рассеянности оказывались в это подлой ловушке – не сосчитать. Теперь пришла их очередь. Один раз он даже услышал, что это назвали таким своеобразным посвящением. Почему дверь до сих пор не починили – не понятно. Понятно только то, что теперь они заперты здесь минимум до начала урока. Потому что кричать здесь строго настрого запрещено − какие бы ни были причины шума наказания вам не избежать. Так что остается надеяться, что учительница придет на занятие вовремя и поймет, что кто-то пропал.       − Ну, будем ждать, − он оборачивается к Минхо и еле успевает поймать внимательный взгляд карих глаз на своём лице. Что ж, он ведь хотел что-нибудь спросить – вот отличная возможность. Только кроме «тебе нравится осень?» и «почему ты такой красивый?» на ум ничего более не приходит.       Один поднимает упавшие в переполохе книги, а другой ногой метет осколки к стене. Насколько Хан помнит, до конца перерыва оставалось около пятнадцати минут, когда они вышли из столовой, так что ждать остается не особо долго. Он прислушивается к тишине за стеной в надежде не услышать шаги или разговоры людей. Но коридор так и остается в полной тишине.       Он прислонился спиной к стене у двери и вперился взглядом в пространство перед собой. Вскоре у нему присоединился другой. От него, смешиваясь с затхлостью и пыльностью комнаты, повеяло запахом порошка и яблочного жидкого мыла из туалета. Раньше Джисон мог бы думать, что Ли пахнет терпко и тепло, может быть горьким шоколадом и корицей, но сейчас, ощутив порыв свежести, он понимает, что это самое идеальное, чем он может пахнуть. Может это уже его разыгравшееся воображение, но в застоявшийся воздух добавляются нотки мятного холодка и лимона.       Он поворачивает голову вправо и сталкивается глазами с чужими напротив. Свои машинально опускаются вниз. К чуть приоткрытым губам, будто их обладатель хочет что-нибудь сказать. Скользя наверх, он не замечает ответный взгляд на своих.       − Почему ты решил перевестись в такую школу? – всё-таки спрашивает Минхо.       − Захотел. Я всегда хотел, на самом деле, просто только сейчас появилась такая возможность, − не раскрывается он. Мозг отчаянно пытается соврать, пытается не попасться хитрому коту.       − Здесь обычно учатся прямо с первого класса и до конца. Есть те, кто уходит, потому что повзрослели и поняли, что это им не интересно. Подростки, все дела. Но чтоб в сознательном возрасте вливаться в религию – никогда. Я еще с твоего первого дня заметил, что ты не в этой тусовке. Не понимаешь происходящего, совершаешь ошибки младшеклассников, понимаешь. Поэтому выглядишь здесь не в своей тарелке. Так почему ты решил учиться именно здесь? – закончив свой поток слов, Минхо выжидательно посмотрел ему в глаза.       Захотелось спрятаться или хотя бы спрятать глаза. Но как оторваться от этих чарующих и цепляющих карих очей? Кот все-таки схватил мышку за хвост и стал угрожающе нависать над жертвой, задерживаясь в прыжке в ожидании попытки побега. Потому что награда после приложенных усилий всегда приятнее, чем предложенное на блюдечке.       Сначала он не знал, что сказать на это разоблачение, и судорожно думал над защитой. Но потом Минхо сказал, что заметил его с первого дня. Заметил и запомнил. Мало того, еще и наблюдал и подмечал всё. Внезапно нахлынувшая эйфория от осознания этого с визгом остановила крутящиеся мысли. Остался только невнятный бубнёж «божемойкакойон красивыйумныйневероятныйзамечательныйудивительный» и так по кругу.       Непонятно, что Ли прочитал для себя на его застывшем в изумлении лице, но он мягко усмехнулся и отлип от стены, вставая напротив него почти впритык. Джисон за эти секунды успел переосмыслить всю свою жизнь и все свои жизненные решения, приведшие его в это время и место. Самый невероятный человек в это время нежно смотрел на него из-под ресниц, а затем, с толикой страха, положил чуть дрожащую руку ему на талию.       Будто лампочка взорвалась в месте касания и пустила колючие щекочущие осколки по венам прямо в сердце. Он отмер и встретился с колдовскими глазами, а потом машинально положил руки на чужие плечи, укрываемые невероятно мягким небесным кардиганом.       − Чего…− язык совсем не слушается, прилипая к пересохшему нёбу. Минхо так и не двигается, продолжая смотреть пристально, только рука легла более уверенно, а потом и вторая нашла свое место на втором боку.       А потом Ли вдруг поддался вперед и мягко-мягко коснулся своими губами чужих. Волосы защекотали лоб, нос с родинкой коснулся щеки. Дрожащие пальцы крепко сжали ткань на плечах, то ли пытаясь оттолкнуть другого, то ли притянуть ближе. До того, как он принял решение, от него уже отстранились. Колдовские глаза опять захватили все внимание. Сопротивляться не было ни сил, ни желания. Жаждая вернуть нежное тепло, он первым прильнул обратно, притягивая парня ближе к себе. В подростково-неуклюжих поцелуях есть своя магия, которую нужно попробовать каждому. У них магия получилась со вкусом мятной зубной пасты и травяного чая.       Звонок на урок прозвенел где-то между невесомыми поцелуями в румяные щеки и покрасневшие губы. Особенную тишину никто не нарушал, вкладывая слова в касания. Они обязательно поговорят обо всем, но потом – сейчас им было достаточно и этих беззвучных разговоров. Учительница нашла их сидящими на полу около двери спустя десять минут после начала занятий. Никто из них двоих против не был.       Пока они шли до нужного кабинета, отставшие от женщины, Минхо, удерживающий десять книг одной рукой, второй почти невесомо касался спины Джисона. А сам Хан, неся вторую половину, смотрел в окно.       Там, пробившись сквозь натянутые темные тучи, солнечные лучи игрались со сверкающими снежинками. Что ж, осень снова осталась без причин выбирать её.       Хотя, он мог бы полюбить осень, если осень – это Минхо.