Предъявите документики

      Когда земле и наполняющему её обществу придёт время выставлять рейтинг, Есенин побежит первым выписывать десятки в минусе из десяти. Тотальное разочарование уже давным-давно открылось ему во всей красе, поэтому он с удовольствием готов разочаровать остальных, не оправдывая ничьих ожиданий. У Есенина, может, тоже тонкая душевная организация, а его не понимают.       Слишком грубый? Нахуй всех, это поколение новое слишком нежное. Нагнетает обстановку? Глаза пусть разуют и примут печальную истину мироздания. Угрюмый и выглядит пугающе? Ну это уже вообще субъективная доёбка, за собой пусть лучше следят да улыбочку шире выпячивают на всеобщее обозрение. Можно прямо как бледный стручок, ошивающийся вокруг дома, в котором Есенин остановился. Тот домовладельцу все свои тридцать два нароста каждую ночь демонстрирует.       А домовладелец, кстати, ничего такой мужик: впустил, не жлобился с едой и питьём, никаких мнений не навязывал. Но и без минусов никуда — вместе с Есениным впустил какого-то вечно мёрзнущего паренька, будто ядерная жара за окном для всех, кроме него. Хотя, если впускать фриков, то без предвзятости и каждого сразу, поэтому Есенин не возникал. Сидит себе скрученная горгулья на другом конце дивана и сидит, с высоты роста мелкая тёмная кнопка даже глаза не мозолит.       Однако всему хорошему свойственно заканчиваться, а если ты далеко не любимчик судьбы, то и вовсе готовься получать по ебалу на каждом шагу. Вот и мёрзнущий долго не молчал, как-то уж слишком неприметно начиная заговаривать Есенину зубы, что он и не заметил. Один бесконтекстный комментарий, второй, за ним риторический вопрос, а там и до прямого буквально всего ничего — рукой подать.       Есенин какого-то хуя подал, естественно, метафорически — трогать людей такое себе удовольствие, про что он немедленно сообщил. А мёрзнущий на то и мёрзнущий, что холодно ему зверски просто, о чём он не стеснялся напоминать, тихо жалуясь. Грустно за него даже, вдруг человек хороший, а с ним напасть такая злоебучая приключилась? Жизнь ещё эта конченая, хер кто страховку выдаст.       Так и сидели вдвоём — мёрзнущий подводил к диалогу, Есенин стабильно отплёвывался в первые минуты, а после втягивался и даже особо не грубил на чужую придурковатость.       — Ты этот, бля, горячего б выпил, — немного подумав, предложил Есенин страдальцу после очередной жалобы на озноб. — Или антибиотиков въеби, спроси у домовладельца.       Вариант какой-нибудь болячки был вполне логичным, так что он подал идею без задней мысли. В медсестрички, ясно дело, не нанимался, но и не проявить участливость в самой частой теме их разговоров было перебором. Мёрзнущий ныл так тоскливо, что Есенин уже сам чувствовал, как подмерзает его задница, блять.       — Не стоит, всё равно не поможет, — отказался мёрзнущий и лишь больше стал закутываться в осточертевшую Есенину куртку. Не то с ней что-то было.       — Решать проблему нахуй не упало, а сканудить первый, — огрызнулся он на чужую пассивность.       — Правда не поможет, — настаивал собеседник с печальной миной. — Но, возможно… я знаю причину холода.       — А вот тут поподробнее.       И чё молчал тогда, если предположения есть? Вылитый еблан, вот и всё. Ты ему помочь пытаешься, а он рыбой в воде там, где говорить нужно, отмалчивается — вообще несбалансированный тип. Мёрзнущий зачем-то нашёл кота взглядом и, пожевав губу (жрать, что ль, хочет?), попросил:       — Убери его из комнаты, тогда расскажу.       — Это что за условие долбоёбское? — не понял Есенин. Видимо, крыша у ледышки окончательно растеклась. Или заледенела.       Но продолжения не последовало, а любопытство уже практически с ушей паром валило, так что, знатно проматерившись про себя и чуть-чуть вслух, Есенин схватил сплошной ком шерсти и выставил вон, предусмотрительно закрыв двери. С тяжёлым от заёбанности уханьем упал на то же место, где и сидел, готовый принимать откровение.       Чего ожидать он никак не мог, так это того, что мёрзнущее недоразумение начнёт раздеваться, а на выдохе резко поднимет всего на секунду теплющий свитер, открывая вид на такой пиздец, что Есенин это чувство охуевания больше никогда не забудет. Громадная, здоровенная, просто, блять, невероятно огромная — и всё остальное, исполинские размеры описывающее, — дыра в животе.       Нет, Есенин не отрицал, что может немного утрировать, но это никак не отменяло наличия самой дырени. И это не то, что не стало ответом на причину нескончаемого холода, это породило ещё с бесконечность вопросов, какого, собственно, хуя. Он разве не должен был помереть? Это признак гостя или наркотического опьянения у самого Есенина? Неспроста он почувствовал, как его стало подташнивать, стоило этой… Этому… Короче, подсвитерному пространству увидеть свет.       — Это вообще что за нахуй… — скорчив лицо, всё-таки просипел Есенин.       — Ну… да, она странная, знаю, — не то слово, господи прости, вот ни разу не то.       В такой ситуации больше бы подошло нечто наподобие «припизднутая», или ещё матернее, грубее и желательно громче. Ни о каком такте речи и не шло, от шока бы коньки не отбросить для начала, а там и непредвзято всё оценить уже можно. Но, если честно, даже с предвзятостью нормальной реакции выдать не получится — как её оформить-то хотя бы мысленно.       Что ж, вдох-выдох. Нужно востановить кровоток в мозг, а иначе тот у Есенина склеится.       — Чай поэтому выпить не получится? Вытечет типа?       Браво, вот это просто потрясающе придумал. Самое важное, считай, хочет узнать — бесспорно тема номер один на повестке дня. Чёртов чай, всё именно так. Позориться сегодня пришлось не только Есенину, ведь мёрзнущий с совершенно невозмутимым видом стал отвечать на идиотский вопрос:       — Ага, выливается, — это прозвучало довольно грустно.       Да и в принципе весь мёрзнущий выглядел, как собака побитая, — ни кола, ни двора, к тому же холодрыга в плюс двести по Цельсию мучает. Движимый непонятно чем, Есенин поднялся и решил, что нужно чё-то делать и оставлять всё на самотёк вообще не вариант. Мёрзнущей же стал ещё больше похож на щенка, которого пнули, уточняя:       — Идёшь сказать домовладельцу, что я гость? Это правильно, не хочу никому навредить, — ой, блять, нюни развесил. Сожалений для полноты комедии им ещё не доставало. — Если он застрелит меня, перестану мёрзнуть.       — У меня глаз уже дёргается, — не лгал Есенин. — Чёрта ради или что там тебе ближе, посиди тут молча и никуда не девайся, усёк?       В ответ послушно кивнули. Чудно.       Шёл он действительно к домовладельцу, но за другим — попросить оформить заказ. На закономерный и вполне справедливый вопрос от хозяина дома, зачем ему это, Есенин невнятно промычал, что раз просит, то нужно, а остальное ебать не должно. Как его не выперли в очередной раз вперёд ногами, загадка человечества, но грех жаловаться.       Уже следующей ночью Есенин смог забрать приобретённое, и всё это время они с мёрзнущим толком не общались, хоть и продолжали делить одну гостиную на двоих. Есенин, очевидно, морально готовился к реализации своей «восхитительной» задумки, о которой ни словом не обмолвился, а мёрзнущий, видимо, пристыдился или притих в ожидании. Кто ж его разберёт.       Теперь, уже дважды за время пребывания в этом доме вытолкав кота — между прочим, ледышку облюбовавшего, как терпеливую лежанку, — из зала, он сел на диван. На этот раз без охов-ахов и ахуев, а ещё гораздо ближе той дистанции, что они обычно выдерживали по чьей-то инициативе (разобраться бы чьей, Есенин, вот, на себя ставки делает).       — Сейчас решится твой анатомический вопрос, раздевайся, — на всякий случай добавил, а то мало ли штаны стягивать начнут: — Только верх.       Мёрзнущий всё молчал, смотря взглядом, больно похожим на черепаший — блять, он даже моргал как-то неуклюже вразнобой. И дыру прятал в курточном панцире, надёжно прижимая слои ткани руками. Однако с неприязнью — видимо, предвкушая холод от контакта с воздухом, — и без комментариев сделал, как было велено.       Вновь появилось это тошнотное чувство, будто Есенина тоже вот-вот наизнанку вывернет, но, стойко игнорируя дискомфорт, он достал из кармана своё главное средство — несколько упаковок синей изоленты, способной скрепить даже Великий церковный раскол тысячно пятьдесят четвёртого года. Не то что какую-то там впадину в чужом тощем животе.       — Ты думаешь, это поможет? — наконец подозрительно уточнил мёрзнущий.       — Я думаю, что ты дохуя умный, раз заладил мне мозги компостировать, — гаркнул Есенин и приступил к своему неблагодарному делу. — Не поможет, другое попробуем. Всё равно заняться нечем.       На совесть заматывая чужое туловище, Есенин не экономил язвительности, обругивая молчание мёрзнущего о его незначительной изюминке. Обо всём подряд пиздеть не чурался, а о действительно первостепенном — нет-нет, что вы, в могилу унесёт. Уже бы сорок раз заштопать его успели, авось и отогрелся бы, дурачьё.       Заканчивая последний моток, Есенин проверил плотность прилегания изоленты и похвалил сам себя:       — Заебись. Всё ещё холодно?       Теперь заклеенный мёрзнущий щупал дополнительный слой панциря и, в чём-то удостоверившись, быстро надел всю одежду назад и мерзляво спрятал нос в вороте свитера. По мимике нихуя определить не получалось, по жестам тела тем более, но Есенина таки удостоили вердиктом:       — Ещё не понял, наверное, лучше, — размыто сказал мёрзнущий.       — Ща, жди.       У них уже своеобразная традиция: Есенин съёбывается что-то делать, оставляя оппонента в неведении, а тот и впрямь ждёт, хоть, вероятно, не верит в плодотворность чужих решений. Пусть не верит, Есенина не колышет — фантазии хватит на сотню идей, так что рано или поздно палка стрельнет, как того от неё требуют. Он человек учёный да на хую не верчёный, смекалку имеет нехилую, чтобы не сомневаться в чувстве собственного достоинства.       Посему сейчас он почапал, шаркая обувью по полу, на кухню. Поставил хозяйский чайник, кивнув сидящему за столом с банкой пива домовладельцу, и взял нож — никого, кроме буханки белого хлеба, колбасы и сыра, взятых из холодильника, не зарезав. Осмотрев всю имеющуюся посуду, выбрал самую большую чашку и хуйнул в неё столько ложек сахара, что загадочная дыра мёрзнущего должна была слипнуться моментально, сделай он первый глоток.       Справившись с ломтиковым тетрисом и не запамятовав бросить кусочек колбасы выпрашивающему лакомство коту, налил в источник сладкой комы кипяток с заваркой и направился в гостиную. Далеко не Мишлен, конечно, но тоже неплохо и сытно. Вернувшись к мёрзнущему и поставив перед ним тарелку с бутербродами и горяченный чай, благословил на первый нормальный приём пищи, хлопнув того по плечу.       — Ты же людей касаться не любишь, — осторожно отпивая из чашки, вспомнил рассказанное Есениным. Чуть погодя, когда жидкость попала туда, где должен быть желудок, признался: — Тепло.       Аллилуя нахуй, он же говорил, что решит всё. Удивлённый результатом уже-не-особо-мёрзнущий теперь то откусывал от бутерброда, то запивал еду чаем, напоминая голодное поволжье, лет сорок некормленное. Что было недалеко от правды, впрочем. Каждый день жрать теперь будет, трижды в сутки — Есенин хоть плов организует, хоть шарлотку. Обрадованный подвижками в реабилитации отмороженного, он даже особо не хамил, отвечая:       — Из тебя человек, как из меня скалка для теста.       Мёрзнущий, не успев не прожевать, фыркнул:       — Вы похожи, — и замолк, сволочь.