Осколки былой жизни

Что происходит с человеком во время сна? Часто говорят, что сны - это отражения прожитого дня. А что есть память? Нейробиологическое чудо нашего мозга. Иногда людям снится их лучшая жизнь, иногда они могут входить в состояние осознанного сновидения... А иногда вместо прекрасных снов приходят кошмары, искажённые воспоминания прожитого. Принимая разные формы оно может настолько плотно сплетаться с реальными событиями, что жертва первое время может даже не понять кошмар это или нет. Мне никогда не снились кошмары. Мои сны честно представляют из себя абстрактную тьму или подобие осознанных сновидений. Часто это подобие позволяет мне, во сне, совершать невозможные вещи. Летать, прыгать со зданий, поднимать тяжести и даже увидеть мёртвых. Возможно, это бывает страшно, когда во сне видишь давно умершего человека... Но я была рада этому. Моя психика не воспринимает эти сны за кошмары. Как и любой другой человек, я люблю фантазировать перед сном, желая, чтобы эти фантазии продолжились во сне. Кто-то может сказать, что я пытаюсь сделать шифтинг, но это не так. Пыталась когда-то, лет в 15, но это была неудачная затея. Просто фантазии о другой жизни, где-то в других мирах, вселенных. Это выглядит так, будто я хочу прожить жизнь моего двойника в другой реальности. Может и так, но что мне мешает думать об этом? Ничего. Поэтому, я иногда представляю себя на месте других персонажей. Помогает забыть, хоть на мгновение, эту реальную жизнь. И кино вселенная Марвел, со своей мультивселенной, даёт мне надежду на то, что где-то, в другом времени и реальности, есть моя копия, которая живёт той жизнью, где есть супергерои...

***

Боже, как душно... Воздуха будто не хватает, а на грудь словно положили валун. Пытаясь сделать вдох, задыхаюсь в кашле. Рука рефлектно пытается нащупать ингалятор... Что? Кашель не даёт времени задумываться над своими действиями, паника накрывает с головой. Я будто тону. Чьи-то руки прикасаются к моему лицу, прислоняя что-то и даря такое желанное облегчение от мучения и воздух. Боже, я могу дышать, я не задыхаюсь... И не замечаю, как уставшее сознание отключается, в последний момент фиксируя размытый, из-за слёз, силуэт женщины в тусклом свете.

***

Солнце настойчиво бьёт в глаза, отворачиваюсь. Хм... Что-то не так. Кровать слишком... жёсткая? Зевнув, открываю глаза. И тут же закрываю. Боже, скажи, что я ещё сплю, потому что это не может быть моей спальней. Зажмуриваюсь до белых мушек перед глазами. Это бред. Так не бывает. Верно же? Но реальность продолжает доказывать своё существование. До моего слуха долетают обрывочные крики с улицы, и старомодные клаксоны... Кто вообще их использует в 21 веке? А ещё в воздухе витает запах древесины? Это странно. Размышления на некоторое мгновенье ослабляют панику, туго схватившую меня за горло. Приступ грозит повториться, но усилием воли стараюсь подавить его. Воздух свистяще выходит из лёгких, тут же снова наполняясь кислородом. Рёбра болезненно сдавило, будто что-то не позволяет вдохнуть полной грудью. Выдох-вдох. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Глаза всё же приходится открыть. Стена. Обои незнакомые. Утренние лучи солнца освещают комнату, попадая на стену. Перевернувшись на спину, замечаю, что потолок тоже не принадлежит мне. Побелка где-то потрескалась, и одинокая лампочка свисает на проводе, противореча всем нормам пожарной безопасности. Солнце бьёт в глаза, из-за чего приходится щуриться. Ладно, была не была. Спустя мгновенье рассматриваю бледную руку. Не мою. Родинок нет, сама ладонь более вытянутая с музыкальными пальцами. И вены, они отчётливо видны, будто кожа на руке очень тонкая, почти призрачная. Рука безвольно падает на кровать. Обречённо закрываю глаза. Финта ля комедия. Спокойно, спокойно. Не впадаем в панику, это ничем не поможет... Вдох-выдох. Вдох-выдох. Нужно просто представить, что я в фанфике про попаданцев. Да, да... Это может помочь. Что первым делом нужно узнать, оказавшись неизвестно где? Понять, похищение это или нет... Меня ничего не удерживает, поэтому это не похищение. Но, очевидно, что моё сознание или душа находятся в чужом теле, и это уже проблема. Что произошло с прошлым владельцем? Умер, переселился или что-то другое? Не особо важно, главное чтоб не вылез из сна, небытия или где он там находится. И раз уж я здесь, то могу считать это тело моим? Думаю, да? Ведь я чувствую это тело будто своё, хотя сознание упорно твердит, что нет, это не твоё. Дышать глубоко всё ещё не получается. На мне надета белая майка и шортообразные трусы. Это нормально, ведь на улице по ощущению, около 20 градусов по цельсию. На полу, около кровати, нахожу тапочки. Одеваю их, поднимаюсь и понимаю, что сажусь обратно на кровать, опираясь рукой об изголовье кровати. Голова кружится... Несколько раз моргнув, пережидаю темноту в глазах, и уже не так резко поднимаюсь. Давление скачит? М-да... Тяжёлый случай. Центр тяжести тоже отличается от привычного мне. Осторожно, по стеночке, добираюсь до двери, дёргаю ручку на себя. Придерживаясь за косяк, осматриваю маленькую кухню. Это... определённо не то, что я ожидала- кхм, ожидал. Какой-то шкафчик, примерно мне до бедра, с шаром сверху? Что это? Взгляд зацепился за плиту, что была очень древней. Ну, имею ввиду, в ней две конфорки на одной из которых стоит кастрюлька, и сама конструкция занимает много места. Календарь висит около стола. 4 июля 1933 года. Блять. Нервный смешок вырвался из груди и получился задушенным. Прошлое, серьёзно? Я же в истории полный ноль, хотя, конечно знаю, что через 7 лет будет война, которая будет длиться 5 лет... И что мне делать? Голова заболела снова. Ясно, понятно, не нервничать. Сажусь на стул, головой прислоняюсь к прохладной поверхности. И только сейчас замечаю записку, прислоненную к сахарнице. Бумага тонкая, шершавая. Разворачиваю и читаю. «Дорогой мой Стив, Не ворчи, пожалуйста. Я знаю, как ты не любишь сюрпризы, но сегодня – твой день. Постарайся отдохнуть как следует, позавтракай – каша в кастрюльке. Я договорилась с тётей Элис, чтобы ты заглянул в парк к трем часам. Она поможет тебе с выбором одежды для вечера. Будь умником и не заставляй волноваться. С любовью, мама» Хм... Выходит, теперь меня зовут Стив. Я бы пошутил про майнкрафт, но, боюсь, меня никто бы не понял. Интересно, это полная версия имени или нет? Стив, Стивен... Это разные имена? И тётя Элис? Кто это? Если тётя, значит сестра матери? Или нет... Чуть качнув головой, отметаю эти мысли как ненужные. Время, время... Взгляд задерживается на часах. 11 утра. У меня есть три часа. И я не знаю, где парк. О каком парке вообще идёт речь? И сколько мне вообще лет? Откладываю записку и плавно встаю. Нужно найти ванную, надеюсь хоть она будет нормальной... Хотя, какая нормальность в 33 году? Неважно. Всё же нахожу ванную, и она такая же допотопная. Эх, жалко. Подхожу к зеркалу и залипаю. Это я? Пшеничные волосы с лёгкими кудряшками, светлые брови и серо-голубые глаза. Дрожащими руками прикасаюсь к лицу. Отражение повторяет. Прямой нос с лёгкой горбинкой, будто аристократичные скулы. По виду мне около 17-18? Лицо лишено детской пухлости и явно прошло через пубертат, так как кожа хоть немного шершавая, но без акне. Но с другой стороны... Есть явный недобор веса, который, надеюсь, не скатился в анорексию. Я не хочу страдать от РПП... Мне и так хватает давления вместе с накатывающей мигренью. Снимаю майку через ворот, оставаясь в одних трусах, и ужасаюсь. Рёбра выпирают куда больше, чем хотелось бы, и грудная клетка будто перекошена и завалена в одну сторону. То-то я не могу дышать полной грудью. Это похоже на сколиоз. М-да... Тяжёлый случай. Но в остальном я будто с какой-то обложки журнала для утончённых людей, если не обращать внимание на все проблемы со здоровьем... Руки дрожат и впиваются в края раковины. Сознание- я пытаюсь принять то, кем я стал. Мужчина, мальчик с красивой, на мой субъективный взгляд, внешностью, но с огромными проблемами со здоровьем. Он мог бы работать в модельном агентстве или что-то в этом роде. Но это в 21 веке, не сейчас. Сейчас за такую внешность могут... избить? Я не знаю... Тик-так. Тик-так. Время, мало времени. Открываю воду и умываюсь. Вода прохладная и пахнет хлоркой. В целом, лучше чем совсем ледяная вода. С тяжёлым вздохом расправляю плечи и смотрю в отражение. Вода капает с подбородка. Это я. Подрагивающие уголки губ приподнимаются в улыбке и я, с трепетом, замечаю, что у меня теперь есть ямки на щеках при улыбке. Отражение в зеркале теперь кажется таким добрым и солнечным. Найденным полотенцем вытираю лицо и руки. Нахожу зубную щётку и баночку? Хм, это должно быть зубной пастой? Повертев эту баночку всё же нахожу этикетку и да, это действительно зубная паста. Открыв баночку, увидел что-то на подобии мыла? Это как? Аккуратно проведя ногтем по самому краю баночки, замечаю, что эта субстанция ведёт себя как мыло? Это странно. Но с другой стороны, не мне судить. С помощью щётки забираю немного пасты и начинаю чистить зубы. На вкус эта дрянь действительно отдаёт мылом. С горем пополам, справляюсь с этой задачей. С помощью проточной воды промываю рот, пытаясь избавиться от привкуса. Ладно, ты же хотела стать актрисой, сейчас самое время играть, играть и ещё раз играть. Выйдя из ванны замечаю ещё одну комнату, это, видимо, комната мамы. Захожу в мою комнату, глазами снова осматриваясь. Комод, стол, стул, кровать и полки. Не густо. Глаза цепляют бумаги на столе и подходя ближе - рассматриваю их. Это рисунки, причём достаточно красивые... Пейзажи, дома и люди. Да этому парню самое то в художку поступить и раскрыть свой талант. Может он стал бы известным художником? Ах, да, точно, одежда. Комод выглядит массивным и старым. Ну, тут всё старое. Начинаю открывать ящики один за другим. Одежды не много, но она, на удивление, качественная. Есть несколько вязанных свитеров, рубашек, штанов, футболок и по мелочи: носки, трусы, шарф и тёплое бельё. Это выглядит нормальным, учитывая то, что руки у меня до сих пор холодные, а сейчас лето, на минуточку! Достаю и надеваю на себя белую хлопковую футболку, серые штаны и бледно-синий свитер. Стало теплее. Носки же были выбраны методом тыка. И когда уже хотелось сказать, что всё, я готов, желудок свело болью, будто тысячи мелких иголок впиваюся в желудок изнутри. Прижав руку к животу и сгорбившись, чудом избежав столкновения лба с комодом, тихонько заскулил. Боже, отвратительно. Переместившись на кухню, с трудом, но всё же смог наложить себе поесть. Это было хорошо наконец заткнуть ноющий живот. Каша была простой, овсяной, но для пустого, скрученного в узел желудка она показалась пиром богов. С каждой ложкой тупая, сверлящая боль отступала, сменяясь благодатным теплом. Я ел медленно, заставляя себя не заглатывать еду жадно, чувствуя, как слабость понемногу отступает, а дрожь в руках утихает. Мытьё тарелки в раковине с одной грубой металлической мочалкой стало небольшим квестом, но и с ним я справился. И вот он, главный вопрос: куда идти? Парк. Какой парк? Где он? Я вернулся в комнату и с новым прицелом осмотрел стол. Под стопкой рисунков лежала потрёпанная записная книжка и несколько карандашей. Листая её, я наткнулся на схематично нарисованные маршруты — до библиотеки, до аптеки, до парка. От нашего дома, судя по рисунку, нужно было свернуть направо, дойти до конца улицы, мимо булочной, и там он будет. Ладно, Стив, — мысленно обратился я к себе, к этому телу. — Поехали. Воздух на улице оказался густым и тяжёлым, пахнущим угольной пылью, выхлопами старых машин и сладковатым ароматом цветущих где-то лип. Крики торговцев, смех детей, грохот трамвайных колёс по рельсам — всё это обрушилось на меня, создавая оглушительную симфонию жизни, к которой я был совершенно не готов. Я шёл, стараясь держаться в тени домов, и чувствовал себя лабораторным животным, выпущенным в дикую природу. Меня обгоняли мужчины в костюмах-тройках и шляпах-котелках, женщины в платьях с заниженной талией и приталенными жакетами. Мир не был чёрно-белым, как старая фотография, он был невероятно ярким и... реальным. Каждый шаг давался с трудом. Лёгкие отказывались работать в полную силу, ноги подкашивались, а солнце, казалось, выжигало последние силы. Я ловил на себе взгляды — кто-то смотрел с безразличным любопытством, кто-то с лёгкой жалостью. Парк оказался не таким уж и далёким, но для меня эта прогулка равнялась марафону. Я прислонился к чугунной ограде у входа, пытаясь перевести дух. В глазах снова поплыли тёмные пятна. — Стивен? Боже мой, Стивен, ты в порядке? Голос был мягким, полным беспокойства. Я поднял взгляд и увидел женщину. Невысокую, в аккуратном платье и шляпке с маленькой вуалью. Её лицо показалось мне знакомым — что-то в линиях, в изгибе бровей... Оно было добрым. — Тётя... Элис? — выдохнул я, и это прозвучало как мольба о помощи. — Да, это я, родной. — Она подошла ближе, её глаза с тревогой скользнули по моему лицу. — Ты белый как полотно. Сара была права, мне не следовало назначать встречу в такой жаркий день. Пойдём, присядем на скамейку, в тень. Она взяла меня под руку с такой естественной заботой, что у меня внутри что-то ёкнуло. Её прикосновение не было чужим. Оно было... тёплым. Она повела меня, не как инвалида, а как заботливая родственница, и в этот момент я почувствовал себя не самозванцем в чужой шкуре, а просто Стивом, племянником, о котором волнуются. Мы сидели на скамейке под раскидистым дубом. Она вытащила из сумочки носовой платок и протянула мне. — Утри лоб, ты весь вспотел. Я принесла кое-что для тебя. — Она открыла сумку и достала аккуратно свёрнутый комплект одежды: тёмные брюки, свежую белую рубашку и простой, но добротный пиджак. — Для вечера. Твоя мама хочет, чтобы ты выглядел на все сто. Я молча кивнул, не в силах найти слова. Я сжимал свёрток с одеждой и понимал, что держу в руках не просто вещи, а заботу, надежду и кусочек чужой, но такой настоящей жизни. — Стивен, — тихо сказала тётя Элис, глядя куда-то вдаль, на играющих детей. — Я знаю, что ты не любишь, когда о тебе беспокоятся. Но мир... он не всегда добр к таким, как ты. К тем, кто чувствует слишком много и чьё тело не поспевает за смелым сердцем. Твоя мать... она боится за тебя. За твоё будущее. Она повернулась ко мне, и в её глазах я увидел не просто жалость. Я увидел понимание. — Но я верю, — она положила свою руку поверх моей, — что в тебе есть храрактер. В её словах не было фальши. Они были похожи на спасательный круг, брошенный утопающему в океане отчаяния и чужеродности. И в тот момент, глядя в её добрые, умудрённые опытом глаза, я почувствовал не страх, а нечто новое: неясный, но упрямый импульс. Может быть, — подумал я, глядя на свои тонкие, бледные руки, сжимающие свёрток с одеждой. Может быть, характер — это не про мускулы. Может быть, она про то, чтобы встать, когда тело говорит "лежи", идти, когда мир говорит "сдайся", и дышать, когда каждое дыхание даётся с боем. — Спасибо, — я сжимаю свёрток чуть сильнее, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. — Вы знаете, что мама приготовила для меня? — О, не беспокойся об этом, дорогой. Сара сказала, что достанет курицу. Это же твой день. Она хочет сделать всё по-особенному. Придёт мистер Фланнеган с соседнего этажа, помнишь его? А ещё... — её глаза подмигнули. — ...я слышала, миссис Бекер испекла свой знаменитый яблочный пирог. Специально для тебя. Так что постарайся сэкономить немного аппетита. Она аккуратно поправила воротник моего свитера, и это был материнский жест, полный нежности. — Ты сможешь донести это до дома? Или мне помочь? — Справлюсь, не маленький. А кто ещё будет? Всё внутри замирает. Хочется услышать только одно имя, которое подтвердит все мои догадки. Тётя Элис мягко улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень лёгкой грусти. — Ах, да, конечно. Твой друг Джеймс сказал, что заскочит после работы. Он, кажется, подрабатывает где-то в порту сегодня, но обещал быть непременно. Очень настаивал, чтобы его позвали. Джеймс. Сердце ёкнуло, совершив в груди неправильный, сбивчивый такт, от которого перехватило дыхание. Не Барнс, не Баки... просто Джеймс. Но этого было достаточно. Этого было более чем достаточно. Мир вокруг на секунду поплыл, но на этот раз не от слабости, а от оглушительного осознания. Значит, это действительно оно. Не просто какое-то случайное прошлое, а его прошлое. Того самого Стива, чьё лицо и чью судьбу я знала с экранов, из комиксов, которые в моём мире были вымыслом. А здесь... здесь он был с этим хилым телом, которое с трудом удерживалось на скамейке, этими дрожащими руками, вцепившимися в свёрток с праздничной одеждой. — Он всегда приходит, — выдавил я, и голос прозвучал сипло. — Никогда не подводит. — Это верно, — кивнула тётя Элис, и её взгляд стал немного отсутствующим. — Хороший парень, этот Джеймс. Настоящий друг. В наше время это дорогого стоит. Она посмотрела на меня внимательно, изучающе. — Тебе уже лучше? Цвет лица вернулся. Не хочешь ли прогуляться по аллее перед тем, как идти домой? Немного движения пойдёт тебе на пользу. Мысли путались. С одной стороны, паническое желание остаться в одиночестве, чтобы переварить этот шквал информации. С другой — глубинное понимание, что тётя Элис права. Это тело нуждалось в тренировке, в преодолении. И ещё было жгучее, почти физическое любопытство — увидеть этот мир, его мир, своими, пусть и чужими, глазами. — Да, — согласился я, поднимаясь. Ноги снова были ватными, но уже не так сильно подкашивались. — Прогуляемся. Парк был островком зелени и относительного спокойствия в бушующем океане Бруклина. Мы шли неспешно по дорожке. Я наблюдал за людьми. За мужчинами в подтяжках и закатанными до локтей рубашками, читающими газеты. За женщинами, катящими коляски с ажурными колёсами. За мальчишками, гоняющими по лужайке самодельный мяч. Всё это было так знакомо по старым фотографиям и в то же время абсолютно ново, осязаемо. Я вдыхал запах свежескошенной травы, смешанный с ароматом сигарного дыма от проходившего мимо джентльмена, и чувствовал, как реальность этого места прорастает сквозь слои шока и отчуждения. — Сара говорила, ты снова не спал прошлой ночью? — мягко спросила тётя Элис, разрушая мои размышления. — Да, было душно, — в этих простых словах скрывался страх задохнуться. Элис кивнула, не продолжая расспрос. Мы шли ещё с полчаса, пока тётя Элис не решила, что с меня достаточно. Она проводила меня до нашего переулка, крепко обняла на прощание и сунула мне в карман свитера монету. — На трамвай, если устанешь. И не смей отказываться, — сказала она строго, увидев моё сопротивление. — И передай Саре, что я загляну завтра утром помочь с уборкой. Я остался стоять на тротуаре, глядя, как её фигура удаляется и растворяется в вечерней толпе. Свёрток с одеждой вдруг показался неподъёмным. Осознание всего, что произошло, обрушилось на меня с новой силой. Джеймс. Бруклин. 1933 год. Каждый факт впивался в сознание как заноза. Дорога до знакомой двери показалась бесконечной. Я шагал, почти не видя ничего перед собой, мысленно пытаясь построить хоть какие-то планы, но мозг отказывался работать, выдавая лишь обрывки паники. Что я буду делать? Как мне жить в этом теле, в этом времени? Я не знал правил этого мира. Не знал, как вести себя с матерью, с друзьями. Одно дело — читать об этом в комиксах, и совсем другое — чувствовать на своей, пусть и чужой, шкуре каждый вздох, каждую дрожь в ослабленных мышцах. Дверь в квартиру была не заперта. Я вошёл в тихую, полутемную квартиру. Пахло чем-то домашним, тушёным — видимо, та самая курица. Из кухни донёсся мягкий женский голос: — Стив? Это ты? — Я, мам, — голос сорвался на полуслове, прозвучав неестественно высоко. Я откашлялся, пытаясь скрыть смущение. Из кухни вышла она. Сара Роджерс. Невысокая, худая, с усталым, но добрым лицом и такими же, как у Стива, серо-голубыми глазами. На её фартуке были мучные пятна. — Ну, как встреча? — спросила она, вытирая руки. — Элис помогла с выбором? — Да, — я показал свёрток. — Всё отлично. Тётя Элис просила передать, что зайдёт завтра утром. Она кивнула, подойдя ближе, и её зоркий материнский взгляд сразу же отметил неестественную бледность и тень под глазами. — Стивен, ты опять себя плохо чувствуешь? — её брови сдвинулись в тревожной складке. Она потянулась, чтобы прикоснуться ко лбу, и я инстинктивно отпрянул. Её рука повисла в воздухе, а в глазах мелькнула боль и удивление. — Всё в порядке, — поспешно сказал я, чувствуя, как горит лицо. — Просто устал. Жарко. Я... я прилягу немного, перед тем как гости придут. Она смотрела на меня с лёгким подозрением, но кивнула. — Хорошо, родной. Ложись, отдохни. Разбужу, когда всё будет готово. Я кивнул и, стараясь не смотреть ей в глаза, прошёл в свою комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожь снова поднимается изнутри. Это невозможно. Я не смогу. Она видит, что что-то не так. Свёрток с одеждой упал на пол. Я подошёл к кровати и рухнул на неё лицом в подушку, стараясь заглушить накатывающую волну отчаяния. Мысли метались, как мыши в западне. Джеймс. Скоро придёт Баки. Что я скажу ему? Как буду смотреть в глаза человеку, которого знала только как вымышленного персонажа? Он был для меня идеалом, мечтой. А теперь он стал реальным, и от этого стало только страшнее. Я не заметил, как провалился в короткий, тревожный сон. Мне снился шум трамваев, который превращался в рёв мотоциклов, а лицо тёти Элис расплывалось и становилось лицом моей настоящей матери. Я проснулся от стука в дверь. — Стив? — это был голос Сары. — Вставай, дорогой. Джеймс здесь. Сердце в груди замерло, а затем забилось с такой силой, что я почувствовал его в висках. Он здесь. Я поднялся, снова подошёл к зеркалу. Волосы встали дыбом, на щеках остались следы от складок простыни. Я смочил руки водой из графина на комоде и попытался пригладить пряди. Бесполезно. Волосы легли непослушными волнами и я выглядел как испуганный, худой мальчик. Сделав глубокий, всё ещё затруднённый вдох, я открыл дверь и вышел в гостиную. И увидел его. Он стоял посреди комнаты, такой живой и настоящий, что у меня перехватило дыхание. Он был моложе, чем в фильмах, почти мальчишка, но в его осанке, в широко расставленных ногах и уверенном взгляде уже угадывался тот самый Баки Барнс. Рубашка с закатанными до локтей рукавами обрисовывала бицепсы, на лице — беззаботная, открытая улыбка, которая, однако, не скрывала лёгкой тревоги в глазах, когда он смотрел на меня. — Ну, и видок, Стиви, — сказал он, и его голос был именно таким, каким я его себе представляла — немного хрипловатым, тёплым, с характерным бруклинским акцентом. — Опять над своими чертежами просидел всю ночь? Он подошёл и легонько ткнул меня кулаком в плечо. Жест был дружеским, привычным. — Привет, Баки, — выдохнул я. Я видел, как его брови поползли вверх от удивления. Обычно Стив, видимо, огрызался или отшучивался. — С тобой всё в порядке? — спросил он тише, наклоняясь ко мне. — Опять эта штука с дыханием? — Да, — я постарался улыбнуться, почувствовав, как губы дрожат. — Ночью было... жарко. — Держись, — он не отводил пристального взгляда. — Сегодня вечер в твою честь, нельзя хмуриться. Он обнял меня за плечи, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки. Оно было крепким, надёжным, и в нём была вся та братская преданность, о которой я так много читала. В этот момент что-то внутри дрогнуло. Паника и страх никуда не ушли, но к ним примешалось новое, странное чувство. Не просто трепет фанатки, увидевшей кумира, а нечто более глубокое и горькое. Я смотрел на его улыбку, на его сильные, уверенные руки, и понимал всю хрупкость этого момента. Я знал, что ждёт их впереди. Война, плен, Гидра, семьдесят лет одиночества и перепрограммирования. И он, этот живой, дышащий парень, стоящий рядом со мной, всего лишь на заре своей трагедии. — Ну что, именинник, — раздался голос Сары, прерывая мои мрачные мысли. — Помоги-ка мне накрыть на стол. Я кивнул, стараясь не встречаться с пронзительным взглядом Барнса, и последовал за ней на кухню. Вечер только начинался, а я уже чувствовал себя актёром, играющим на лезвии бритвы. Но в глубине души, среди хаоса и страха, теплилась крошечная искра. Искра того самого упрямства. Может получится, к концу этой истории, прийти к другому финалу? Если я не смогу ничего изменить в глобальной истории, то финал Стива... Я могу переписать. Он решил вернуться к Пэгги в 40-е, но я останусь в настоящем, с Баки. Баки заслуживает того, чтобы Стив остался с ним. — Миссис Роджерс, давайте я вам тоже помогу! Баки был уже на кухне, ловко расставляя тарелки на столе, будто он здесь свой. Его движения были точными и уверенными, и он явно знал, где что лежит. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, пока Сара повернулась к плите. — Спасибо, Джеймс, — улыбнулась она. — Стив, можешь разложить столовые приборы? Я кивнул и, стараясь не делать резких движений, принялся за дело. Пальцы всё ещё слегка дрожали, и ножи с вилками звякали глухо, когда я клал их на грубую скатерть. Я чувствовал на себе взгляд Барнса — неотрывный, изучающий. Он что-то заподозрил. Или просто волновался? В конце концов, он знал Стива лучше, чем кто-либо, и должен был заметить малейшую перемену. Вечер продолжился в том же ключе. Пришёл мистер Фланнеган, седой старик с трубкой и громким смехом, который рассказывал байки о стройке. Пахло жареной курицей, картофелем и тем самым яблочным пирогом, который полностью оправдал свою славу. Я сидел, старался есть мало и аккуратно, кивал в ответ на вопросы и изображал застенчивую улыбку, которая, судя по всему, была свойственна Стиву в подобных ситуациях. Баки был душой компании. Он шутил, поддразнивал миссис Бекер, когда та зашла с пирогом, и ловко переводил разговор, когда кто-то обращался ко мне, а я замирал, не зная, что ответить. Он был моим щитом, хотя и не подозревал об этом. И всё это время его внимание, словно стрелка компаса, возвращалось ко мне. — А Стив-то наш сегодня какой-то тихий, — заметил наконец мистер Фланнеган, хлопая меня по спине так, что я едва не клюнул носом в тарелку. — Уж не влюбился ли? — Оставь парня в покое, Том, — вступилась Сара, но её взгляд тоже выражал лёгкое беспокойство. — Да нет, просто... думаю, — пробормотал я, отодвигая тарелку. Баки тут же вскочил. — А знаете что? Мы со Стивом сейчас пройдёмся, воздухом подышим. А то он тут у вас в четырёх стенах зачахнет. Не дав никому возразить, он схватил меня под локоть и практически выволок на пожарную лестницу. Прохладный вечерний воздух обжёг лёгкие, но в нём не было удушающей дневной пыли. Мы сидели на металлических ступенях, залитые тусклым светом из окон кухни. Снизу доносились обрывки смеха и разговоров. Несколько минут царило молчание. Я сидел, обхватив колени, и чувствовал, как напряжение медленно покидает плечи. Было почти... спокойно. — Ладно, Роджерс, — тихо сказал Баки, ломая тишину. Его голос потерял все следы веселья. — Что случилось? Я вздрогнул и невольно отодвинулся. — Ничего. Устал, просто. — Не гони, — он повернулся ко мне, и в полумраке его глаза казались почти чёрными. — Я тебя знаю с пелёнок. Ты сегодня смотришь на всех, как на призраков. На маму свою смотришь, будто видишь её впервые. Даже на меня... — он замолчал, и в его голосе прозвучала непривычная неуверенность. — Ты на меня сегодня так смотрел, будто я... не знаю... внезапно ожил. У меня внутри всё оборвалось. Он был куда более проницательным, чем я предполагал. Гораздо. Я не мог выдать ему правду. Он бы не поверил. Или поверил бы, и это стало бы новой, ещё большей проблемой. — Приснился кошмар, — выдавил я, и это была отчасти правда. — Такой... реальный. Будто я проснулся не в своей коже. Баки внимательно посмотрел на меня, затем медленно кивнул, словно принимая это объяснение. — Понимаю. У меня тоже такое бывало. — Он потянулся в карман и достал пачку сигарет. — Хочешь? Я помотал головой. Стив, судя по всему, не курил. Да и моё новое горло вряд ли бы это оценило. Баки прикурил, и запах табака смешался с вечерней прохладой. — Слушай, Стив... — он сделал затяжку, выпуская дым колечком, но подальше от меня. — Если что... ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне? Что бы ни случилось. Эти слова, простые и искренние, пронзили меня сильнее любого страха. Это была не просто бравада. Это была клятва, которую он давал много раз и которую был готов повторить снова. Клятва, которую он сдержит, даже когда всё пойдёт прахом. — Знаю, Бак, — голос сорвался, и я сглотнул комок в горле. — Я знаю. Мы сидели так ещё с полчаса, пока Сара не позвала нас обратно. Гости стали расходиться. Баки помог убрать со стола, снова став тем весёлым и неунывающим парнем, каким был в начале вечера. Но теперь я видел за этим нечто большее. Видел друга. Верного до конца. Перед уходом он задержался у двери. — Завтра зайду, ладно? Сходим куда-нибудь. Не дам тебе киснуть. — Ладно, — кивнул я. Он ушёл. Я остался стоять в прихожей, слушая, как его шаги затихают на лестничной клетке. Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов на кухне. Сара подошла ко мне и, на этот раз не решаясь прикоснуться, просто спросила: — Всё хорошо, Стивен? Я обернулся и посмотрел на неё. На усталые, добрые глаза, на морщинки у губ, на руки, исхлёстанные работой. На женщину, которая была матерью этому телу. Которая любила его больше жизни. И в тот момент я понял, что не могу быть просто наблюдателем. Не могу быть призраком в машине, ожидающим возвращения хозяина. Потому что хозяин, возможно, уже не вернётся. Я стал Стивом Роджерсом. Хилым, больным, едва держащимся на ногах. Но я стал им. И у меня была миссия. Спасти Баки. Изменить их общий финал. А для этого нужно было выжить. Прямо сейчас. — Всё хорошо, мама, — сказал я, и в голосе впервые прозвучала не наигранная, а настоящая, обретённая решимость. — Просто устал. Я... я сейчас лягу. Она кивнула, и в её глазах мелькнуло облегчение. В своей комнате я подошёл к окну и распахнул его. Ночной Бруклин гудел своей вечной, незнакомой мне музыкой. Где-то там был Баки. Где-то там зрела война. Где-то там, в будущем, ждала судьба, которую я поклялся изменить. Я сжал тонкие пальцы в кулаки. Они всё ещё дрожали. Но теперь это была не дрожь страха, а дрожь напряжения, перед долгой, почти невыполнимой битвой. Ладно, Баки, — мысленно прошептал я в ночь. — На этот раз я не подведу. На этот раз мы останемся вместе. До конца чёртовой линии.