Осколки былой жизни

Окно всё же приходится прикрыть. Не хочу простудиться и заболеть. Зная, что мысли не дадут мне уснуть, решаю немного прибраться на столе. Аккуратно сложив в стопочку рисунки, открываю записную книжку. Пролистываю до чистых страниц, стучу карандашом по столу. Мне нужно структурировать свои мысли. Итак, первое… что делать с каноном? Вернее, что канон сделает со мной? Капитан Америка должен случиться, это не обсуждается. Хотя бы ради того, чтобы сыворотка изменила моё тело на более здоровое. А для этого нужно понять философию Стива и его принципы. Вставать, бороться, быть справедливым. Он не может терпеть подонков. Но за друзьями пойдёт и в огонь и в воду. Значит, нужно будет придерживаться этого взгляда на жизнь. Второе, немаловажное. Баки и будущее. Как бы ужасно это не было, но я одновременно хочу и не хочу, что бы канон случился с Баки. Мне хочется его спасти от падения, от семидесяти лет ада, но… Боюсь, я не смогу. Я, чёртова эгоистка, хочу, чтобы Баки был рядом со мной в будущем. В итоге всё сводится к двум пунктам: дать канону случиться и переписать финал. Пока, параллельные вселенные не слишком уживаются друг с другом… И если за мной до сих пор не пришли люди из УВИ, то значит пока я делаю всё правильно. Я не имею права на ошибку. Я не хочу быть стёрт, не хочу, чтобы мою линию стёрли. А это значит, что нужно продержаться до 2012 года, до поимки Локи. А после — можно будет принимать свои решения, не оглядываясь на принципы Стива… И из-за этой условности мне придётся стать Стивом. К сожалению. Вздохнув, закрываю книжку, так и не написав ничего. Карандаш оставляю рядом. Пора спать, завтра будет насыщенный день. Поднимаюсь и переодеваюсь, ну, точнее будет сказать раздеваюсь и ложусь под одеяло.

***

Следующее утро встречает меня запахом еды и звуками городской жизни. Сумев разлепить глаза, взгляд всё так же утыкается в потолок и лампочку. Обречённый вздох вырывается из меня. А я так надеялся… Две одинокие слезинки скатываются по моим щекам. Закрываю лицо руками, пытаясь подавить эту истерику. Но слёзы продолжают течь, а горло свело в спазме и из груди вырывается хриплый вдох. Дышать становиться трудно. Я беззвучно рыдаю. Зажмуриваюсь. Тело вздрагивает и всё, что мне остаётся это — пытаться контролировать дыхание. Это высасывает из меня все силы. Когда я более-менее успокоился, то просто лежал и смотрел в стену. Нос всё также заложен. Надо умыться и привести себя в порядок… С трудом встав и дойдя до ванны, умываюсь, высмаркиваюсь и чищу зубы. Принципиально не смотрю в зеркало, не хочу видеть это. Вытерев лицо полотенцем, чувствую себя немного полегче. Да и голод проснулся. Из кухни доносятся соблазнительные ароматы еды. — Доброе утро. Что готовишь? — подойдя ближе к Саре, замечаю, что она варит кашу. Эти вопросы, эта имитация нормальной жизни… — Овсянку, как обычно, но в этот раз она будет с курицей, которую вчера не доели. Звук урчащего живота дал понять, что я совсем не против этой идеи. Сажусь за стол. — Прости за вчера… — Сара оборачивается на меня, её хрупкая улыбка даёт понять, что я на верном пути. — Я был… немного не в себе. — О, ничего, Стив, я понимаю. В её глазах отражается материнская любовь. Кажется, она списала этот инцидент на переходный возраст, всё же Стиву сейчас исполнилось 15 лет. Что ж, тем лучше. Сара, тем временем уже раскладывала по тарелкам наш завтрак. Я, с аппетитом, принялся поглощать кашу. Медленнее, чем хотелось бы, но зато без риска негативных последствий. Поблагодарив за еду и помыв посуду, возвращаюсь в комнату. Меня, словно магнитом, притягивает альбом и карандаш. Хочется рисовать… Сажусь за стол, беру карандаш и по памяти вырисовываю образ вороны. Получается лучше, чем я думал. Удивительно. Повертев карандаш в руке, задумываюсь над своей ситуацией. Тело — отвратительное из-за болячек, время из-за отсутствия интернета, скорой войны и Великой Депрессии. Единственный лучик света — это Баки. Ради него можно это всё перетерпеть… Мозг, привыкший к постоянному потоку информации, в отсутствии оной начинает скакать от одной мысли к другой. Это раздражает, когда не можешь отвлечься от навязчивых мыслей и в итоге всё превращается в один поток сознания из которого не можешь выбраться. Точно, Баки обещал, что придёт сегодня… Надо бы одеться в уличную одежду. Вчерашний свитер и те же штаны оказываются на мне через несколько минут. Так, а теперь нужно собрать сумку? Такое чувство, будто это то, что нужно сделать. Найдя сумку почтальонку, закидываю туда небольшой альбом, несколько карандашей, стирательную резинку и нож для заточки карандашей. Повесив сумку на спинку стула, ненадолго замираю. Несколько секунд спустя моргаю и задумываюсь над тем, как скоротать время, пока Баки не придёт. На ум ничего не приходит, ведь сейчас я не могу залипнуть в коротких видео и не заметить, как прошло часа два или три. С одной стороны это даже хорошо, ведь есть много времени, которое можно уделить полезным вещам, но с другой стороны как же скучно, хоть на стенку залезай. Понятно одно — сбежать от реальности не получиться, что печально. Я сидел за столом, смотрел в окно и просто слушал звуки дома: отдалённый гул города за окном, тиканье часов. Время текло словно мёд. Я взял альбом и попытался набросать вид из окна — кирпичную стену соседнего здания, пожарную лестницу, клочок неба. Получилось сносно, но процесс не принёс того умиротворения, на которое я надеялся. Пальцы всё так же чесались взять телефон, проверить что-нибудь, отвлечься. Но телефона не было, была только тишина, прерываемая лишь моими собственными мыслями. Стук в дверь наконец разрушил мучительное ожидание. — Я открою! — крикнул я, вставая и на ходу натягивая сумку через плечо. В дверях стоял Баки. Сегодня он выглядел более повседневно, но от этого не менее осязаемо реальным. Его рубашка была слегка помята, волосы зачёсаны набок, и на лице играла та самая, знакомая до боли, ухмылка. — Ну что, Стиви, ожил после вчерашнего? — спросил он, оглядывая меня с ног до головы. — Выглядишь получше. Пошли, вытащим тебя на свежий воздух, а то тут ты как растение в погребе чахнешь. Мы вышли на улицу. День был в разгаре, и Бруклин кипел жизнью с удвоенной силой. Баки, не унимаясь, болтал о чём-то — о работе в порту, о какой-то девчонке, которая ему улыбнулась, о новых фильмах, что крутят в кинотеатре. Я шёл рядом, в основном слушая, изредка кивая или вставляя односложные ответы. Моё внимание рассеивалось, цепляясь за детали: за вывеску магазина, за старую модель автомобиля, за плакат с пропагандой, которые уже начали появляться на стенах домов. — Эй, Земля вызывает Стива Роджерса! — Баки легонько толкнул меня плечом, выдергивая из раздумий. — Ты опять где-то витаешь. — Прости, — пробормотал я, пытаясь вернуть себе дар речи. — Просто… много мыслей. — Это потому что голова пустая, — пошутил он, но в его глазах мелькнула та же тень заботы, что и вчера. — Ладно, не буду на тебя давить. Пойдём в парк, там сейчас прохладно. Можешь порисовать, если хочешь. Мы снова оказались в том же парке, но при дневном свете он выглядел иначе — более ярким, шумным и многолюдным. Мы нашли свободную скамейку неподалёку от пруда. Баки развалился на ней, запрокинув голову к солнцу, а я достал альбом и карандаш. Рука сама потянулась рисовать его. Сначала контур головы, затем линия челюсти, непослушная прядь волос, спадающая на лоб. Я старался поймать не столько портретное сходство, сколько его суть — эту смесь беззаботности и харизмы, что таилась в уголках его губ и во взгляде. — Опять меня в свой альбом заносишь? — лениво поинтересовался он, не открывая глаз. — Ты — единственная достопримечательность, которая не просит денег за позирование, — парировал я, и сам удивился лёгкости, с которой это вышло. Баки фыркнул, но улыбнулся. Похоже, сарказм в их разговорах это обычное дело. Мы сидели так какое-то время в комфортном молчании, нарушаемом лишь криками детей, да кряканьем уток. Это было… приятно, почти хорошо. Так, что на мгновенье можно забыть о той ситуации, в которой я нахожусь. Внезапно моё дыхание снова перехватило. Не резко, не как в первый раз, а как будто лёгкие сами собой решили сократить свой объём. Я судорожно глотнул воздух, и карандаш выпал у меня из пальцев, покатившись по земле. Баки мгновенно пришёл в себя. Он не запаниковал, нет, он просто повернулся ко мне, и его голос проник в мой мозг. Я цеплялся за его голос, не желая потонуть во тьме. — Эй, спокойно, — его голос был тихим, но твёрдым. — Стив. Вдох, выдох. Давай. Он наблюдал, как я пытаюсь следовать его инструкциям, его собственные лёгкие, казалось, синхронизировались с моими в медленном, размеренном ритме. Это сработало. Спазм понемногу отпустил, оставив после себя лишь неприятное стеснение в груди и дрожь в руках. — Спасибо, — хрипло выдохнул я. — Пустяки, — отозвался Баки, но его лицо было серьёзным. Он наклонился, поднял мой карандаш и протянул его. — Тебе к доктору сходить, Стив. Нельзя вот так просто. — Я знаю, — кивнул я, принимая карандаш. Пальцы всё ещё слегка тряслись. — Просто… не сегодня. Он не стал настаивать, но в его глазах я прочитал беспокойство за меня. Это вызывает во мне благодарность и острый приступ нежности по отношению к Баки. Так мы сидели ещё немного, пока я полностью не пришёл в себя. Рисунок остался незаконченным. — Ладно, хватит на сегодня солнечных ванн, — объявил Баки, поднимаясь. — Пойдём, купим тебе какой-нибудь журнал. А то ты опять засядешь дома со своими чертежами и рисунками, а я тебя до следующего дня рождения не увижу. Он повёл меня по улицам, и в этот раз мы шли медленнее. Баки явно не хотел повторения приступа. И вот мы зашли в небольшую лавку, заваленную газетами, журналами и комиксами. Пахло бумагой и чернилами. Баки, не долго думая, сунул мне в руки свежий выпуск какого-то научно-популярного издания. — Вот, почитай, порисуй там своих роботов, — сказал он, одновременно расплачиваясь за меня с продавцом. Я хотел возразить, но он уже развернулся и положил руку мне на плечо. — Не начинай. Считай это авансом на следующий день рождения. Мне ничего не оставалось кроме как кивнуть. Со вздохом кладу журнал в сумку и мы выходим из лавки, в этот раз уже направляясь домой. Обратная дорога показалась короче, возможно, из-за того, что Баки без умолку рассказывал какую-то невероятную историю о драке в порту, которую он якобы видел одним глазом. Голос Баки был приятным на слух, но я почти не слушал, больше сосредоточенный на том, чтобы дышать ровно и не споткнуться. Мы остановились у моего подъезда. Солнце уже клонилось к закату, отливая кирпичные стены золотом и алым. — Ну что, полезай в свою башню, Рапунцель, — Баки ухмыльнулся, по-дружески толкнув меня в плечо. — И не забудь почитать. Надо же знать, какие там летающие автомобили нам в будущем пророчат. — Спасибо, Бак, — я сказал это искренне. Не только за журнал. За всё. За то, что был рядом, когда стало плохо. За то, что вытащил из дома. За то, что он просто существовал. — Да брось, — он махнул рукой, но было видно, что ему приятно. — Завтра зайду, ладно? Узнаем, что ты там нового придумал. — Ладно. Я смотрел, как он уходит, такой уверенный и сильный, его тень вытягивалась на мостовой. Он обернулся на углу и помахал рукой, прежде чем скрыться из виду. Я помахал в ответ, затем повернулся и медленно, ступенька за ступенькой, поднялся в квартиру. Открыв дверь квартиры, вхожу. — Ты, Стив? — голос Сары донёсся из кухни. — Я, — ответил я, снимая сумку. Она вышла, вытирая руки о фартук. Её взгляд был спокоен. — Хорошо погуляли с Джеймсом? — Да, — кивнув, отвечаю ей. — Сходили в парк. — Это хорошо. Тебе нужно чаще бывать на воздухе. — Она подошла ближе и, на этот раз уже без страха, положила ладонь мне на лоб. Её прикосновение было прохладным и мягким. — Выглядишь получше. Голова не болит? — Нет, мам, всё в порядке. Она удовлетворённо кивнула. — Ужин будет через час. Иди, отдохни. В своей комнате я сел на кровать и достал журнал. Бумага была шершавой, иллюстрации — чёрно-белыми и схематичными. Я листал страницы, читая о «чудесах современной техники» и «фантастических прогнозах на будущее». Для меня, человека из 21 века, это выглядело наивно и трогательно. Но в то же время в этих статьях была искренняя вера в прогресс, в то, что наука способна изменить мир к лучшему. Я отложил журнал и подошёл к столу, начав разбирать сумку. Хотя, по факту просто достаю всё, что там было. Нужно закончить портрет Баки. Я взял карандаш и снова принялся за работу, стараясь проработать тени, падающие на его лицо. Рисование успокаивало, оно требовало концентрации и не оставляло места паническим мыслям. Это была своего рода медитация, отвлечение от реальности. Вечер прошёл тихо. Мы с Сарой поужинали тушёными овощами. Позже, перед сном, на меня снова накатывают мысли. Что делать? Как выжить? Как не сойти с ума? Как пройти весь этот путь? Выдержу ли я это всё?

***

Следующие дни и недели стали для меня чередой маленьких побед и поражений. Я учился жить в ритме этого мира. Учился экономить силы, учился отвечать на вопросы Сары и Баки. Я продолжал рисовать, и мои навыки, смешанные с мышечной памятью этого тела, начали давать ожидаемые результаты: рисунки стали более реалистичными, более живыми. Баки стал моим главным проводником и щитом. Он появлялся почти каждый день, вытаскивая меня на улицу, заставляя двигаться. Мы ходили в кино, где смотрели немые фильмы под аккомпанемент тапёра, бродили по набережной, наблюдая за кораблями, устраивали ночёвки друг у друга. С каждым днём мне становилось всё легче поддерживать его беседу, отшучиваться, иногда даже спорить. Я начал вникать в эту дружбу, практически не сдерживая себя. Баки, казалось, не замечал какой-либо перемены в Стиве, исходя из чего могу сделать вывод, что Стив такой и был. По вечерам, оставшись один, я тренировался. Не физически — с моим телом это было бы самоубийством. Я тренировал разум. Я перебирал в памяти все известные мне события, выстраивая хронологию. Великая Депрессия, надвигающаяся тень войны в Европе… А после война, эксперименты, Гидра и Красный Череп. Однажды, разбирая бумаги в столе, я нашёл пачку старых писем. Они были от отца Стива, который погиб на войне. Я читал их, сидя на полу в лучах заходящего солнца, и чувствовал, как во мне просыпается что-то новое — не просто знание о семье Роджерсов, а какое-то странное, болезненное чувство причастности. Горе Сары, тоска по отцу, которого Стив почти не помнил… Всё это становилось частью моего собственного прошлого. Прошёл месяц и лето сменилось прохладной осенью. Старшая школа встретила меня по большей части нейтрально. Уроки проходили в своём темпе, а задания были достаточно лёгкими. Ну, для меня достаточно лёгкими. Математика и искусство были своего рода отдушиной для меня, позволяя или не думать, или слишком много думать. В любом случае, места для какой-либо паники не оставалось. А в перерывах всегда находил Баки. На уме был только Баки. Рядом с ним я чувствовал себя нормально, будто мы просто обычные друзья, один из которых чувствует слишком много. В свободное от учёбы время мы тоже проводили вместе, так проще было не зацикливаться. Мы много говорили обо всём и у меня было такое чувство, будто темы для разговоров никогда не кончатся. Так же рисование Баки было приятным делом, особенно, когда он соглашался позировать мне. И постепенно у меня образовалось несколько альбомов, полностью заполненных рисунками Баки. Эти альбомы были дороги моему сердцу. На их страницах Баки был застигнут в самых разных состояниях: смеющимся, хмурящимся от досады, спящим на скамейке в парке с газетой на лице, сосредоточенно чинящим какую-нибудь домашнюю утварь. Я ловил каждую черту, каждую тень, падающую на его лицо. Он такой живой, такой прекрасный… Однажды вечером, когда мы сидели у меня в комнате, я рисовал, а Баки листал один из моих научных журналов, и неожиданно спросил: — Стив, а о чём ты мечтаешь? Вопрос застал меня врасплох. Я отложил карандаш. — О чём мечтаю? — Ну да. Все о чём-то мечтают. Вот я, например, мечтаю скопить достаточно денег, чтобы маме не пришлось больше вставать в пять утра, и чтобы мы могли переехать в квартиру побольше, с горячей водой. А ты? — настаивал он. Я посмотрел на свои худые, бледные руки, лежавшие на столе. Что я мог сказать? Что моя самая большая мечта — это чтобы он, Джеймс Бьюкенен Барнс, остался жив и цел? Чтобы он остался рядом со мной? — Я… — я сглотнул. — Я мечтаю быть… сильным. Не только телом. А чтобы… чтобы моя жизнь что-то значила. Чтобы мои близкие были здоровы и счастливы. Баки внимательно посмотрел на меня, и в его глазах загорелся какой-то новый, незнакомый огонёк. — Вот это да, Стиви, — тихо сказал он. — Ты у нас значит думаешь в первую очередь о близких, а потом о себе? — Возможно… Я, как-то не задумывался об этом в глобальном смысле. Я хочу стать художником, это то, что у меня хорошо получается. Может даже прославлюсь и получу много денег… Баки улыбнулся, около его глаз появились мимические морщинки. — Вот, это по нашему! Не забывай думать о себе, Стиви. Кивнув в ответ, возвращаюсь к рисунку. Так проходили практически каждые выходные, то у меня в квартире, то в его. Было достаточно просто подружиться с Ребеккой, младшей сестрой Баки. Я иногда рисовал для неё, её же фантазии. Так же были ещё два брата близнеца, которые были шебутными, хотя для их возраста это нормально, так полагаю? Хотя в десять лет можно быть и поспокойнее. А в прочем, это не моя забота. Так и текли дни, недели, месяцы. Я постепенно привыкал к ритму этой жизни. К запаху угольной пыли, смешанному с ароматом свежеиспеченного хлеба из булочной на углу. К грохоту трамваев и крикам разносчиков. К постоянной, ноющей слабости в теле, которая стала моим вечным спутником. Я научился её обманывать — делать всё медленнее, дышать глубже, когда получалось, и не стыдиться того, что мне нужна была рука Баки, чтобы подняться по крутой лестнице. Однажды зимним вечером, когда мы сидели у меня в комнате, а за окном шел снег, Баки, листая один из моих альбомов, спросил: — Стив, а ты никогда не думал… ну, о девушках? Вопрос повис в воздухе. Я отложил карандаш, который только что вырисовывал тень на наброске его портрета. — Думал, — осторожно ответил я. — И? — он закрыл альбом и посмотрел на меня с любопытством. — Есть кто-то? Может, та рыжая из параллельного класса? Мэри, кажется? Я покачал головой, чувствуя, как по щекам разливается краска. Это было опасно. Очень опасно. — Нет. Не она. — А кто тогда? — Баки придвинулся ближе, его глаза блестели от азарта охотника, выслеживающего добычу. — Не томи, Стиви. Я же всё равно выведаю. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как сжались лёгкие. Что я мог сказать? Правду? Что меня не интересуют девушки? Что все мои мысли, все мои тайные мечты и страхи связаны с ним? Это было невозможно. Невозможно и опасно. Этот мир, это время не простили бы такого. — Никто, — пробормотал я, опуская взгляд на свои руки. — Просто… кажется, это не для меня. Всё это. Свидания, разговоры… Я не умею. Баки смотрел на меня несколько секунд, и его взгляд из любопытного стал мягким, почти жалостливым. — Понятно, — сказал он тихо. — Не страшно, Стив. Всё ещё впереди. Подрастёшь немного, окрепнешь… Девчонки сами к тебе потянутся. У тебя же лицо, как с обложки, — он легонько ткнул меня в щёку. — И характер… характер у тебя железный. Они это ценят. Его слова были полны такой искренней веры в меня, в Стива, что у меня защемило сердце. Он не понимал, не мог понять, в чём настоящая причина моего одиночества. — Может, и так, — улыбнулся я, стараясь, чтобы улыбка выглядела правдоподобно. — А ты? Тот парень из порта всё ещё пытается познакомить тебя со своей сестрой? Баки закатил глаза и пустился в долгий и красочный рассказ о настойчивых попытках своего коллеги устроить ему личную жизнь. Я слушал, и понемногу напряжение отступило. Кризис был предотвращён, но в глубине души я знал — этот вопрос вернётся. Рано или поздно. Я не мог вечно прятаться за маской болезненного, застенчивого парня. Особенно когда причина моей отстранённости была такой чужеродной для этого времени. Зима 1934 года выдалась суровой. Холодный, влажный воздух Бруклина впивался в лёгкие как иголки, и каждый мой выход на улицу превращался в испытание. Приступы астмы участились, становясь всё более жестокими. Я просыпался ночью от собственного хрипа, ловя ртом воздух в ледяной темноте комнаты. Сара пыталась хоть как-то облегчить мои страдания. В школе мне сделали поблажку в виде того, что пока настолько холодно и влажно, я могу не ходить. Но в любом случае, когда наступит весна, мне надо будет наверстать упущенное, в виде оценок за контрольные. Баки приходил почти каждый день после школы. Он починил протекающий кран и однажды появился с охапкой старых газет, которые мы вместе с Сарой заталкивали в щели в оконных рамах, чтобы остановить ледяной ветер. Так, постепенно, пришла весна. В марте были две важные даты: седьмое марта и десятое марта. Дни рождения моих любимых людей. Седьмого марта будет день рождения Сары, а десятого марта день рождения Баки. Придумать же подарки для них было той ещё задачкой, но всё получилось проще, чем думалось мне изначально. Подарок для Сары придумался сам собой. Я провёл несколько вечеров, тайком работая над её портретом. Я изобразил её не уставшей и озабоченной, как она часто выглядела сейчас, а такой, какой она, возможно, была в молодости — с мягкой улыбкой и сияющими глазами, с цветком в волосах. Я вложил в этот рисунок всю свою благодарность за её терпение и любовь. Найти достойную рамку оказалось сложнее, но после долгих поисков на блошином рынке я отыскал простую, но изящную деревянную рамку, которую отнёс столяру-соседу, чтобы тот отреставрировал её. С Баки же было сложнее. Что можно подарить парню, у которого, по сути, ничего нет, но который при этом обладает всем, что действительно важно — силой, здоровьем, друзьями? Деньги были ограничены, да и купить что-то значимое на них было невозможно. И тогда я решил подарить ему воспоминание: не просто рисунок, а нечто большее. Я взял самый большой и качественный лист бумаги, какой только смог найти, и начал работать. Это была не просто зарисовка. Это была целая композиция. Я изобразил нас обоих на крыше нашего дома, в тот самый вечер, когда мы сидели там после моего дня рождения. Баки был нарисован полулёжа, он смотрел куда-то вдаль, в огни Бруклина, с задумчивым, непривычно серьёзным выражением лица. А себя я нарисовал сидящим рядом, с альбомом на коленях, но смотрящим не на бумагу, а на него. Я старался передать не только внешнее сходство, но и то чувство тихого, мирного уединения, что было между нами в тот миг. Ту странную смесь братской близости и умиротворения. На заднем плане, в лунном свете, угадывались очертания города, нашего города. Седьмого марта, за завтраком, я вручил свой подарок Саре. Она развернула его и замерла. Сначала на её лице было просто удивление, затем глаза наполнились слезами. — О, Стивен… — прошептала она, проводя пальцами по стеклу. — Это… это я? — Это ты, мама, — тихо сказал я. — Самая красивая женщина в Бруклине. Она заплакала по-настоящему, тихо и бесшумно, а потом встала и крепко, крепко обняла меня. — Спасибо, сынок, — выдохнула она. — Это самый лучший подарок. Десятого марта я нервничал ещё сильнее. Мы договорились встретиться с Баки после его работы. Я ждал его на нашей скамейке в парке, рядом со мной лежала упакованная картина. Когда он появился, уставший, но с привычной улыбкой, у меня перехватило дыхание. — Ну, именинник, — сказал я, вставая ему навстречу. — С днём рождения. — Спасибо, Стив, — он обнял меня. — Что, опять мне носки подаришь? — В этот раз кое-что получше. Мы сели на скамейку. Я протянул ему подарок. Баки взял его с любопытством, развернул… и его лицо изменилось. Улыбка исчезла, сменяясь полным изумлением. Он молчал, рассматривая рисунок, его глаза скользили по каждому штриху, по каждой детали. — Чёрт возьми, Стив… — наконец выдохнул он. Голос его был хриплым, лишённым привычной бравады. — Это… это же мы. Я только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Спасибо, это лучший подарок, который мне кто-либо когда-либо делал. Я сохраню его.

***

Однажды в мае, возвращаясь из школы, я стал свидетелем драки. Неподалёку от нашего дома трое парней постарше зажали в углу мальчишку лет десяти, требуя у него деньги. Я замер, чувствуя, как знакомый холодок страха пробежал по спине. Моё тело кричало: «Проходи мимо, ты ничего не можешь сделать!». Но это то, на что я не могу не обратить внимания. — Эй! — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Оставьте его в покое. Один из парней, самый крупный, обернулся и фыркнул, увидев меня. — А ты кто такой, задохлик? Катись отсюда, пока цел. — Я сказал, оставьте его, — повторил я, подходя ближе. Сердце колотилось где-то в горле, ноги подкашивались. — Ну, ты сам напросился, — парень оттолкнул мальчишку и сделал шаг ко мне. Всё произошло очень быстро. Я помню удар в живот, от которого весь воздух вырвался из лёгких. Помню, как грубо схватили за рубашку и толкнули в стену. Помню злобные усмешки. Но я также помню, что не сжался в комок и не закрыл лицо руками. Я смотрел им в глаза, и понимал, что такое поведение отвратительно. Второй удар пришёлся по лицу. В глазах потемнело. Но прежде чем третий парень успел что-то сделать, раздался рык, знакомый до боли. — Руки прочь от него! Это был Баки. Он появился словно из-под земли. Его лицо было искажено яростью. Он не стал разбрасываться словами — один, два точных удара, и двое парней уже лежали на мостовой, корчась от боли. Третий попытался было ударить его, но Баки ловко увернулся, поймал его руку и крутанул, заставив с визгом согнуться. — Больше ни-ког-да, — сквозь зубы прошипел Баки, — не подходите к нему. Понятно? Парни, что могли двигаться, поднялись и, бормоча угрозы, бросились наутек. Баки повернулся ко мне. Его гнев мгновенно сменился паникой, беспокойством за меня. — Стив! Чёрт возьми, Стив, ты в порядке? Он подхватил меня, не дав упасть. Из носа текла кровь, губа распухла, а в животе горел огонь. — Я… я в порядке, — прохрипел я. — Какой же ты дурак! — его голос дрожал от смеси злости и облегчения. — Они могли тебя убить! Ты что, не мог просто пройти мимо? Я посмотрел на мальчишку, который всё ещё стоял, прижавшись к стене, с круглыми от страха глазами. — Мог, — просто сказал я. — Но не стал. Баки вздохнул, полный отчаяния, и покачал головой. — Ладно, пошли, — он подхватил меня под руку, поддерживая. — Надо привести тебя в порядок, а то твоя мама убьёт нас обоих. Этот инцидент стал переломным. Не только потому, что подтвердил мою неспособность к физическому противостоянию, но и потому, что я почувствовал: я действительно становлюсь Стивом Роджерсом. Его принципы, его упрямство, его неспособность пройти мимо несправедливости — всё это стало моей сутью. Я больше не просто играл роль. Я жил ею. Но в глубине души понимал, что это не нормально так бросаться грудью на амбразуру и что мне нужно быть более умным и развивать некоторое тактическое мышление.

***

Постепенно привыкнув к течению времени, а также найдя занятия, которые могут помочь иногда «перематывать» время, стало легче жить. Эта жизнь затянула меня в свой омут. Стало будто легче дышать. Лето выдалось на удивление спокойным. После того инцидента с дракой что-то изменилось в моих отношениях с Баки. Он стал ещё более внимательным, почти что гиперопекающим. Каждый раз, когда я выходил из дома один, он неизменно находил меня через пару часов, как будто у него был встроенный радар, отслеживающий моё местоположение. В его взгляде теперь постоянно читалось беспокойство, смешанное с гордостью — гордостью за моё, с его точки зрения, безумное мужество и отчаянием от моего безрассудства. Я же, в свою очередь, погружался в искусство с ещё большим рвением. Рисование стало не просто отдушиной, а способом осмыслить этот мир и своё место в нём. Я зарисовывал улочки Бруклина, лица прохожих, архитектуру, которая в моём времени считалась бы уже исторической. Однажды жарким июльским днём мы с Баки отправились на окраину города, где протекала неширокая, но относительно чистая речка. Это было одно из немногих мест, где можно было спастись от городской духоты. Мы нашли уединённый участок, скрытый от посторонних глаз зарослями ив. — Ну что, Стиви, — Баки скинул рубашку и потянулся, наслаждаясь солнечным теплом на своей коже. — Плавать, конечно, тебе нельзя, но хотя бы ноги помочишь. Я снял ботинки и носки и осторожно зашёл в воду. Она была прохладной и приятной. Я сел на большой камень у самого берега, позволив воде омывать ноги по щиколотку. Баки же, недолго думая, нырнул с разбегу, подняв кучу брызг, и поплыл к середине реки. Я наблюдал за ним, за тем, как легко и мощно его тело скользит в воде, и снова почувствовал смесь восхищения и щемящей нежности. Через некоторое время он вылез на берег, вода стекала с его загорелой кожи, волосы тёмными прядями прилипли ко лбу. Он подошёл и уселся рядом со мной на камне, его плечо почти касалось моего. От него исходило тепло, запах речной воды и солнца. — Хорошо тут, — выдохнул Баки, запрокидывая голову. — Тишина. Никаких трамваев, никаких криков. Как будто мы не в Бруклине, а где-то далеко. — Да, — согласился я. — Прямо как в другом мире. Он повернулся ко мне, и его взгляд стал серьёзным. — Слушай, Стив… насчёт того раза… с этими парнями. Я, может, погорячился тогда. Накричал на тебя. — Всё в порядке, Бак. Ты был прав. Это было глупо. — Нет, — он покачал головой. — Не глупо. Безрассудно — да. Опасно — о, ещё как. Но… не глупо. Ты поступил правильно. Я бы, наверное, на твоём месте сделал то же самое. Просто… — он замолчал, подбирая слова. — Просто я не знаю, что бы я делал, если бы они тебя… — он не договорил, но я понял. Его рука легла мне на плечо, тяжёлая и тёплая. — Ты — самый упрямый, самый несгибаемый человек, которого я знаю, Стив. И я этим горжусь, но, ради всего святого, будь осторожнее. Хотя бы ради меня. Я посмотрел в его глаза, такие ясные и искренние, и почувствовал, как по телу разливается тепло, не имеющее ничего общего с летним солнцем. В этот момент границы между мной и Стивом окончательно стёрлись. Его дружба с Баки, мои чувства к Баки — всё это стало окончательно моим. И я любил Джеймса Бьюкенена Барнса. Окончательно и бесповоротно провалился в это чувство. — Обещаю, — тихо сказал я. — Постараюсь. Мы сидели так ещё долго, пока солнце не начало клониться к закату. На обратном пути Баки болтал о чём-то весёлом, а я просто шёл рядом, слушал его голос и чувствовал, как внутри закипает нежность. Чувствовал, как эти чувства, словно нежные цветы, распускаются внутри. Я счастлив.