как не помочь ближнему своему

97/68

Лия часто реагировала на его разговоры о войне с тем самым равнодушным похуизмом, который был для неё нормой. Ответы у неё на это были: — Относись к этому легче. Помрёшь — так помрёшь, в мире есть люди поважнее тебя, нужнее. Талантливее. И те идут умирать. — И те идут умирать. Мужчина сидел напротив неё, глядя ей прямо в глаза через грязное стекло тюремной будки для встреч, и не видел на её лице даже намёка на улыбку. Зато подметил, как пристально она рассматривает его военную форму. — Что ж я могу тебе сказать... — Лия наклоняется ближе к грубому стеклу, не касаясь его по причине того, что то было не очень чистое дело. Тюремщики бывали несдержанными во время встреч с родными. Но Лию это как-то обошло. — Чтобы не матом. — Я уже подписал контракт, — мужчина мягко поджимает губы, опускает глаза, лишь бы не встречаться с чужими, и ещё минуту просто молчит. — Через две недели я еду на военную подготовку. Скорее всего, не вернусь в ближайшие полгода. — Тебя оставят в городе? — На фронт, — кивает. — После обучения сразу на фронт. — Блять... — девушка не сдерживается и касается стекла, полностью забывая о том, насколько грязным оно может быть. — И нахуя? — Была бы моя воля — я бы договорился и остался здесь, в городе. Хотел бы я так. Но от меня требуют, чтобы я ушёл. — И кто же? — Люди. — Ты ебнулся. На голову, — Лия поджимает губы, видя, как Марк моментально зеркалит выражение. — Нахуй ты это сделал, ты же умрёшь, долбоёб. Ты уже не вернёшься нормальным... Ты ебнутый. — Я свой выбор уже сделал. Если смогу быть полезным — я не стану этим пренебрегать. — Ты ебнулся, — девушка по ту сторону наблюдает, как мужчина мягко касается стекла со своей стороны, проводя по грязной поверхности пальцами и пытаясь вывести на нём определённую надпись. — Будь мягче и послушнее, не кричи, иначе снова увлекут в карцер, — кивает Марк, заканчивая рисунок тем, что выдыхает на него пар изо рта: там небольшой надпись, которую Лия прочитала ещё во время написания — зеркальное слово отразилось в сознании тяжёлой приславутостью. — Люблю. — Ты же умрёшь, — выдаёт Лия с уже непрекрытой горечью. — А даже если выживешь — война всё равно тебя покалечит. — Если не я, тогда кто? — Марк делает паузу, во время которой оба понимают, что он скажет дальше: — В мире есть люди более важные, чем я, более талантливые — и те идут умирать. Лия непрерывно кусает губы и нервно бегает глазками то по выглаженной военной форме, то по мягко улыбающемуся лицу напротив, то по стеклу, на котором постепенно исчезало написанное Марком признание. — А как же писательство? — выдаёт очень осторожно, пытаясь обозначить последнее, что может задержать Марка в мирном мире. — Бросаю. — Так и скажешь читателям? — спрашивает, уже привычно зная ответ и следующий вопрос. — Я думаю, они меня поймут. Допродам остаток книг, — делает очевидную паузу и лениво улыбается: — всем девственникам сделаю скидку 40%. — А как же я? Меня тоже бросишь? — Тебя не брошу. Я буду приезжать, — добавляет уже более спокойно, вообще ожидая, что этот вопрос должен был стать первым от Лии. — К тебе. — Мертвым ты не придёшь. — Ты меня уже похоронила? — Марк мягко улыбается, снова касаясь пальцами стекла, медленно выводя на нём уже другой символ. — Моё сердце разбито. — Марк, — голос Лии становится серьёзным, тон — уверенный. Время приёма вот-вот закончится, и девушка хочет сказать что-то достаточно важное. — Ты ещё придёшь? — Нет. Наверное, уеду даже быстрее. Добивает. Лия снова кусает губы и дрожащими пальцами тянется к стеклу, затем быстро выдыхает пар на поверхности и выписывает на нём признание. Как только отрывает глаза от надписи, сразу же встречается с хмурым взглядом напротив. Девушка наверняка знает: одно её «люблю» — и Марк ещё целый месяц сможет жить на этом эндорфине. Он уже не видел и не слышал ничего, что происходило дальше, не помнил, как Лию увели охранники, поскольку закончилось время встречи, и не обратил внимания, как его самого окликнули надзиратели. Единственное, что отпечаталось в памяти, — это сказанное Лией в порыве злости и таких же беззвучных слёз: «Береги себя». В конце концов мужчина встал, гордо расправил плечи, одновременно поправляя свою новую военную форму — ему было важно держать её в чистоте. Люди будут уважать опрятного солдата.

97/68

Военная подготовка проходила в одном из городков неподалёку — в такие времена военного положения городки располагались возле каждого областного центра. В первый день обучения Марку выдали спецформу и начали учить основам приёмов с оружием. Через какое‑то время, когда он хорошо усвоит никому не нужное перестроение и другую статутную мелочь — его зачтут в роту. Потом их развезут на автобусе по разным базам, распределят по подразделениям, расставят по местам — и дальше уже чистая классика. В казармах жить было терпимо, грязно и душно; но несмотря на всё это, солдаты каким‑то странным образом оставались достаточно дружелюбными. Даже слишком, раз Марку всё же нашлось с кем вести разговоры вечерами. Конечно же, о войне. Однажды, во время таких пьяных пересудов, один из солдатов заявил: — Хорошо, что есть война. — Хорошо? — едва заметно усмехнулся Марк, не веря, что кто‑то мог сказать это всерьёз. — Как сильно меня полюбили, когда увидели, что я могу умереть. А между тем, раньше у меня такого не было. Так что лучше я умру, зная, что меня любят, чем умру без любви. Солдат был вкрайне пьян и говорил всё, что держал в голове до этого — остальные за столом лишь посмеивались. Впрочем, он, наверное, был первым за сегодняшний вечер, кто вообще поднял тему того, почему шёл умирать. — Я умру за своих детей, — отозвался ещё один солдат, явно чуть старше всех присутствующих. — За своих детей, чтобы они жили в мире и безопасности. — За их лучшее будущее, — улыбается Марк, салютуя ему стаканом с выпивкой. — Они ведь этого заслуживают. — За какое лучшее будущее? — подал голос ещё один солдат, до этого, очевидно, почти всё время молчавший. — Лучшее будущее у нас уже сейчас, а дальше будет только хуже, — звенит в ушах его пьяный голос. Странно и мутно, но дальше за эту фразу не пойдёшь. — Смерть солдата на людей не повлияет, она никак их не изменит, — поднял голову ещё один. — И не будет никакого лучшего будущего. Ни Библия, ни мы, ни тем более государство этого не устроит. А если это лучшее будущее и наступит — то продлится недолго. — Как же ты ещё живёшь? — Марк наклоняет голову и слабо улыбается. — Без веры в лучшее? Без надежды? Как скот? — Поэтому я и здесь, на войне. Остаток вечера прошёл в молчаливой атмосфере, а к утру к Марку дошла новость о Лии. Пожалуй, осознание этой новости в полной мере и станет переломным моментом в его жизни.

97/68

Девушки редко обращали на Марка внимание, не считая тех редких случаев в тёмных переулках. Поэтому, когда в тюремной больнице возле палаты стационара одна из медсестёр вежливо перепросила, кого ждёт Марк и почему отказывается идти домой — он был приятно удивлён. Так отчаянно пытался привлечь внимание окружающих. Лия, всё ещё привязанная к тюрьме, находилась в тюремном медицинском корпусе с воспалённым некротизирующим фасциитом — риск смерти был довольно велик, но её по особым причинам не переводили в реанимацию главной больницы. — Заключённая 144, — встревоженным голосом сообщил Марк. В руках он сжимал пакет, который прошёл проверку и содержимое которого должно было поднять настроение нужному человеку. — Мне сказали, что её должны были перевести в стационар ещё сегодня утром. Но я жду до сих пор. Медсестра слегка нахмурилась, но всё же полезла в карман за телефоном, что‑то просмотрела в нём, кивнула и указала в сторону лестницы. — Её перевели в отдельную палату по совету главного врача. Вам нужно в инфекционное, — и указывает на коридор, ведущий в левое крыло. Там была отдельная стойка регистрации, и спустя пару минут тревожного ожидания Марку указали на самую дальнюю дверь в конце коридора, подчеркнув, что задержаться он здесь может не больше пятнадцати минут. Две из которых он провёл перед дверью, ожидая, пока порыв смелости ударит импульсом по пальцам и они потянутся к ручке. На предварительный стук ему оказалось похеру. — Тебе случайно не интересна компания богатого и красивого мужчины? — Марк опёрся плечом о косяк, оглядывая палату с этого ракурса и словами спрашивая разрешения зайти. В самом конце небольшой комнаты, прикованная к кровати и под десятками трубок жизнеобеспечения, лежала уже фактически мёртвая девушка. Она едва приоткрыла глаза, с трудом поворачивая голову к дверям. Многочисленные трубки сковывали её движения, было тяжело дышать — но она всё равно медленно подняла свободную руку и показала гостю непристойный жест, обозначающий нежелание видеть Марка в военной форме. — А я думала, ты испустился. — Я думал, ты тоже, — голос у мужчины слишком бодрый, он необычно счастливо улыбается, отталкиваясь от косяка, наконец закрывая дверь и проходя вглубь палаты. Разводит руки и невозмутимым тоном роняет: — Посмотрите, кто у нас смертельно болен. В ответ тут же прилетает: — Да пошёл ты нахуй. — Я принёс тебе пару игрушек, книжки и Святое Писание. Вдруг захочешь перед смертью почитать, поразмышлять на такие темы. — Сходи нахуй, — голос сильно хриплый, в нём исчезла вся твёрдость и присущее характеру лукавство.Лия пытается приподняться в сидячее положение — выходит отвратительно. Поэтому она просто вымученно улыбается, добавляя к сказанному: — Во веки вечные. — Да что ж. То, что ты ударишься в религию на склоне лет — это норма. Нормальная реакция на ненормальную ситуацию, — Марк открыто смеётся, совершенно не обращая внимания на то, как его снова посылают матом. Вместо этого он устраивается на соседнем стуле и активно занимается выкладыванием подарков из пакета. — Как ты себя чувствуешь? Медсестра сказала, что ты два дня как из операционной. Последняя же? Рассказали ему не только это. В принципе всё, что нужно и не нужно: как девушке вырезали часть загноившейся, некротизированной кожи на бёдрах и под рёбрами, как тяжело и нетерпимо промывают раны после операции, сколько требуется обезболивающего, и как она то приходит в себя, то снова проваливается от усталости и лекарств. Поэтому спрашивает он чисто из вежливости. — Из-за того, что рёбра в бинтах, тяжело двигать руками и выражать эмоции непристойными жестами. Так что будь добр — сходи нахуй без них. Лёгкая улыбка уже на лице Лии отражается такой же, только гораздо шире и радостнее на лице Марка. Он кивает, принимая её слова, и вместо этого вручает девушке маленький клочок бумаги, на котором мягкими линиями было выведено что-то похожее на птичку. — Для тебя, — комментирует он и только спустя секунду осознаёт, что сказал очевидное. А через секунду поверх этого накладывается понимание сказанного Лией: девушке тяжело двигаться, и рисунок она вряд ли возьмёт. — А, блять. Ну тогда вот так, — и разворачивает перед Лией весь рисунок. — Это птичка. Но не думай, что это просто рисунок. — Первая моя мысль. — Эта птичка немного особенная, — Марк несёт полную хуйню, придумывая её прямо в эту минуту, но делает это с таким серьёзным лицом, что можно даже разок поверить. — Её особенность заключается в том, — он делает паузу, — в том, что продолжение ждёт на бусти. Если доживёшь. Лия меняется в лице, улыбается так, как не улыбалась до этого ни разу — окончательно выцветшая от его подъёбок, но явно понимая, для чего они сказаны. — Да пошёл ты нахуй. — Да ладно тебе. К тому же, каждый человек когда-нибудь умрёт. И однажды даже последний человек сделает последний в мире вдох. Но это будешь не ты. Ты помрешь раньше. — Даже цветов мне не принёс, — Лия оглядывает остальную часть подарков. — Вот когда умрешь — с меня букетик, — аккуратно подмигивает и кивает на замеченные ещё пару минут назад наручники, которыми одно из её запястий было пристёгнуто к металлическим поручням кровати. — Пристегнули тебя? Они вообще понимают, что ты ходить не можешь? Лия улыбается: — Закон в этой стране считает, что люди, которые сидят за писательство нетрадиционки, могут оставаться крайне опасными даже прикованные к кровати. Знаешь, как лëгёк соблазн? — Тебя поэтому не перевели в центральную больницу? — Они посчитали меня слишком опасным нарушителем, а фасцит слишком лëгкой формы. Они оптимистичнее, чем кое-кто из нас двоих. Но уже не буду тыкать пальцем, — и подозрительно щурится, расплываясь во внезапной лукавой улыбке: — Знаешь, что сказал главный врач, когда увидел, за что я мотаю срок? Марк скромно произносит: — Гипотез не измышляю. — Что за его жизнь ещё не сидели люди, которые издавали книги, — и смеётся открыто: — Прикованные наручниками к кровати после реанимации. Что за бред происходит вообще. Марк понижает плечами, с такой же улыбкой утешая: — Зато когда вернёшься к читателям — будет что рассказать. «Извините, что не было продолжения. Отбывала срок по статье 6.21 закона РФ». Лия понятливо кивает, мечтательно щурясь и представляя, как именно это могло бы выглядеть. — Что они говорят? — Что скучают, — тут же прилетает ответ. А через секунду с заметной паузой, уже тише: — Я тоже так говорю всем, если бы ты просила. — Зачем? У тебя же это на лице написано. — Сучка, — Марк не сдерживает улыбки и вслед за Лией прикрывает глаза, полностью откидываясь в кресле и вытягивая ноги, расслабляя уставшее тело. Отгул на военной подготовке ему дали всего на две недели, одну из которых он уже провёл в тюремной больнице почти без сна и отдыха. Слишком уж держала мысль, что его важный человек был в реанимационном отделении в шаге от смерти. Его единственный важный человек. Теперь у него осталось ещё семь дней — и он решил прожить их так, чтобы Лия могла восстанавливаться спокойно и без лишних переживаний. А потом, как бы ей это ни нравилось, Марк безусловно вернётся к военной службе.