как не помочь ближнему своему

97/68

В следующий понедельник он принёс в палату кресло-качалку из кабинета главного врача — всё по договорённости. Во вторник понемногу начал заносить книги, до самого вечера неторопливо начитывая их вслух и разбавляя тюремную атмосферу своим умением читать с выражением. В среду Лия упомянула, как сильно скучала по писательским вечерам, и уже через час Марк записывал тексты под её диктовку — слабый голос с мягкостью описывал зарисовку к новой работе. В тот вечер он ясно запомнил: как только Лия выйдет из этого места — она начнëт отдавать себя жизни ещё сильнее. Трудно было не уловить этот скрытый посыл: — Боль не легчеет, — Лия перебивает свою же мысль, и Марк поднимает на неё вопросительный взгляд. Девушка объясняет: — Врач опасается, что раны могут снова начать гноиться. Боль не утихает. А меня вряд ли переведут отсюда в нормальную больницу. Так что, если я всё же умру, скажи моей семье, что я очень их люблю. Марк недоумённо переспрашивает: — Но, Лия… у тебя же нет семьи? — У меня даже нет семьи… — девушка горько щурится и тихо похныкивает, не веря в безысходность своего положения. — Если я выживу, я заведу семью, — и уже тише, надёжнее: — Я всё смогу. Я выживу. Я сильная. — Марк Аврелий говорил, что воин не кричит о своей доблести, праведник о своей праведности, а сильный о своей силе. — Марк Аврейли не знал, что такое реклама. — Но ты всё же сильная. Я даже не представляю, как тебе больно. Лия минуту выжидает, молча упершись взглядом в конец своей кровати, а потом соглашается: — Я бы хотела жить ещё. — Не переживай. Кто хочет жить, никогда не умрёт. Хочешь немного чаю? Я бы не отказался. Девушка отчуждённо кивает, пребывая в неком трансе от собственных мыслей. Вдруг мысли о смерти и скорой кончине слишком неожиданно начали её действительно тревожить. До этого она всё списывала на похуизм и лёгкость к жизни — смерть есть смерть. Но сейчас это почему-то стало приобретать особое значение. Если её жизнь оборвётся и она уйдёт в небытие — мир вокруг всё равно продолжится. Случится столько всего интересного, откроется нового и совершится важного, невиданного и сложного: а ведь другие люди будут жить, любить и писать, но её с ними уже не будет. Марк тоже продолжит жить без неё, как и все читатели, и все знакомые, все люди вокруг. А вскоре все забудут и о ней.

97/68

Тот чай он в гробу видал: едва Марк вышел из палаты, как сразу сорвался на бег — будто боялся не успеть добраться до кабинета главврача. Чуть не перепутал дверь, а когда взгляд всё-таки зацепился за табличку с именем, тут же как попало постучал и, не дождавшись ответа и разрешения войти, ворвался внутрь. Врач даже не успел поднять взгляд, как мужчина уже выпалил: — Что с Лией? Она говорит, что боль не утихает... Доктор нахмурился, жестом указывая Марку присесть, но тот так и застыл в дверях. Ему, очевидно, нужен был лишь прямой ответ. — У Лии довольно необычный случай. Её раны не заживают, но и не загнивают. По-хорошему, её следовало бы перевести в центральную больницу. Я уже подал запрос. Но… В голове Марка всё, что стоит перед «но», мгновенно теряет всякий смысл. — Что? — С нашей бюрократией, думаю… она просто не доживёт. Если её раны не начнут затягиваться как следует — ей осталось не больше недели. Сердце больно ударило, разгоняя дрожь по всему телу. Одно дело, когда о смерти говорит сам Марк — несерьёзно, с долей иронии: он уверен, что Лия просто не может умереть. Но совсем другое — когда об этом спокойно и заведома говорит главврач. Марк ему не верит. Как может умереть человек, который вообще является главным героем его жизни? Дальше по коридору он шёл словно в сонном тумане: почти никого не видел и не ощущал. Белые стены давили нестерпимо, и он ускорил шаг, стараясь поскорее добраться до нужной палаты. Перед дверью натянул на лицо ленивую, неестественную улыбку и всё ещё дрожащей рукой резко схватил ручку, потянув её на себя. В палате ничего не изменилось: Лия всё так же лежала, прикованная к кровати, а увидев Марка, сразу непонимающе переспросила: — А чай где? — А, блять. Точно, — и уже собрался захлопнуть дверь, как почувствовал, что ручка в его пальцах подозрительно слабеет, а затем вообще валится на пол. От того, что её постоянно резко дергали, бедолага просто не выдержала и рассыпалась, в принципе, как и страна-производитель самой ручки. — Ёбанный… — тут же рефлекторно подбирает упавший кусок и пытается вставить назад, но от этого падает ещё с другой стороны, окончательно разваливается на куски, и, как контрольный в голову с дробовика, с рёвом падает табличка с надписью палаты. Лия не сдерживается: — Как не помочь ближнему своему. — Прости, — Марк поспешно собирает все запчасти, понимая, что своим хулиганством уже привлёк внимание дежурной медсестры в коридоре. — Бог простит. — Я в него особо не верю. — Как хочешь, — улыбается она и аккуратно пожимает плечами, — значит умрёшь неверующим и не прощённым. После двадцатиминутной ругани и недовольства со стороны дежурной медсестры, которая честно пообещала вызвать гробовщика для марковой души за такие дёрганья дверей, она всё-таки успокоилась и пообещала договориться с ремонтником на следующей неделе. А до тех пор дверь будет вынуждена красоваться без ручки. Лия наблюдала за этим с некоторым снисхождением, намереваясь подумать о таких вещах чуть позже. И как только медсестра исчезла из поля зрения, тут же предложила: — Не против открыть ещё и окно? — Да, очень смешно, — но всё же реально идет открывать окно, тут же впуская в палату свежего воздуха. Больница располагалась на южной стороне тюрьмы, поэтому большую часть времени здесь было достаточно света и тепла, напротив тех же тюремных камер. — Надо же, даже не сломал. — Да. Не таким винтажным оказалось, — и беззаботно начинает разминать руки, ещё и довольно потягиваясь. Лия смотрит на это с таким же снисхождением. Уже заранее знает, что он скажет: — Как хорошо двигаться. Попробуй. Ощути. — Гори в аду, Марк. — Солнышко такое хорошее сегодня. Чем займёмся? — Хочу прогуляться, — девушка с сожалением в глазах заглядывает в приоткрытое окно. Из двора видна стена и колючая проволока, вышка надзирателя и прочая фигня, составляющая тюремный живописный пейзаж. В это место не вписывалась только Лия, прикованная к кровати, измученная слабостью и в наручниках. Странно, что про последнее Марк ещё ничего не сказанул. — Хочется такого. — Мы смотрим в одно и то же окно? — Марк не видит в нём ничего, кроме скудных бетонных и железных переплетений. Ну и солнце слегка выглянуло. — Хочется прогуляться, — снова повторяет Лия, и Марк ещё больше озадачен: у него в голове это звучит как нахуя плюс нахуя. Мужчина расслабленно опускается в кресло-качалку, ослабляет мышцы и предлагает другой вариант: — Давай лучше я тебе почитаю. — Не тянет. — Тогда почитай мне, — и уже тянется к блокноту с завязанными страницами, намереваясь провести остаток дня за записью слов Лии. Девушка планирует вернуться к писательству, уже начиная новую работу, а Марк, как связующее звено между ней и внешним миром, с снисходительностью поможет ей в этом. — Не сегодня. — Не уважаешь ты меня как читателя, — вздыхает и страдальчески кивает. — Я автор и клялась любить всех своих читателей, — Лия тут же зеркалит мимику, — Но могу любить и на одного читателя меньше. — Вот как, — Марк понимающе кивает, — Автор чего… фанфиков? — Это френдли файер? — Нет. Просто факт есть факт. Фанфики — это просто подростковое дрочево. — Если бы. — О нет-нет, — он наигранно удивляется и лукаво улыбается: — Я конкретно про твои. Пошёл нахуй был бы слишком очевидным ответом, поэтому Лия, зная, что Марк стебётся, берёт выше: — Зато ценители атмосферы могут мне отсосать. — Больше крови и оргий — народ в восторге. — И всё на первых пяти страницах. — Сколько? Всего пять страниц? Лучше бы отдали сиротам. Лия кивает этим тарантиновским диалогам, получая явное удовольствие, наслаждаясь словесной свободой: — Писать много, чтобы можно было на грузовике боковым дрифтом заезжать. — Лучше бы и сам я не сказал. — И чтобы бета подала жалобу, — с лёгким трепетом произносит. — Якобы они работают не по понятиям, а по трудовому кодексу. — Отрицательный результат — тоже результат, — поддерживает Марк и наконец расплывается в улыбке. Лия его слишком хорошо понимает. И от этого становится ещё хуже — до воскресенья осталось всего четыре дня.

97/68

На следующее утро Марк впервые принес в больницу обещанные цветы: букет на проходной встретили осуждающими взглядами — такое было не совсем приемлемо. Всё-таки больница тюремная, и заключённые в ней сидят за преступления против закона — таким людям удовольствий не полагается. Эти люди причиняли вред другим, и за это с ними надо было обращаться так, как они обращались с ближними. Но Марк с лёгкой снисходительностью нёс цветы в левое крыло, намереваясь донести их до адресата — а то такое бывало, что нёс, нёс — и не донёс. Заворачивая за угол, наткнувшись на вчерашнюю медсестру, он опустил глазки в пол и прошёл дальше, наугад толкая дверь нужной палаты и только тогда поднимая гордый взгляд. Если и есть что-то стабильное в этом мире — так это эта палата. — Посмотрите, кто у нас смертельно больной! — Марк торжественно разводит руки, улыбаясь, по-детски радуясь тому, что видит такую же улыбающуюся Лию. Хорошие новости. — У меня чудесные новости. — Вряд ли ты восстановил демократию на Кубе. — Не настолько, но знаешь… Тебя переводят в центральную больницу, — гордость берёт верх и не отпускает. — Сегодня до полудня. Можешь не благодарить, я от чистого сердца. — Серьёзно? — Лия оживает мгновенно, тут же неловко пытаясь приподняться в вертикальное положение, но по рёбрам проходит ток боли, и попытка оказывается неудачной. Девушка не показывает этого, радостно оглядывая глазами весь силуэт мужчины: — Ты же не шутишь? — Нет, — Марк с довольной улыбкой поспешно ставит букет на небольшой столик у входа. Мягко его встряхивает и прикладывает к стенке. Вазы, очевидно, нет. — Я пошутил. Повелась? — Марк… Лия хмурится, не понимая, продолжение это шутки или он действительно… — Я пытался, но мне отказали. Так что ты остаёшься здесь. Но хоть минутку была рада, верно? — улыбается, как ни в чём не бывало. — К тому же я принес букетик. — Зачем? Лия ведь знает ответ. — Я же обещал. Вот когда умрёшь — с меня букетик. Исполняю. Некоторое время в палате царит мёртвая тишина. Лия не осмеливается издать ни звука, пока в груди больными ударами по обтянутым бинтами рёбрам выбивается сердце, а к горлу подступает невыносимое чувство тошноты — Марк же стоит напротив и лениво улыбается на такую реакцию. — Уже похоронил меня? — девушка зеркалит эмоцию мужчины, поднимая подбородок. — Нет, нет, что ты, — подходит осторожно и крайне медленно, наслаждаясь вниманием. Сегодня у него был тот самый чудесный день, когда хотелось творить всякую ерунду. — Выздоравливай, — и сразу, не оставляя времени на крайние мысли, добавляет: — Во вторник ты говорила о семье. У тебя её нет, я об этом думал. Давай заключим брак? На этот раз Лия уже не верит ни одному слову, еще больше нахмурившись и кивая в сторону двери: — Убирайся отсюда. — У тебя появится семья. Как ты и… — Съебись с глаз, Марк. Уходи, — голос грубеет, тон приобретает уверенность. — Сейчас. — Выгонишь меня? — Пиздуй. — Вот как, — мужчина нарочно делает шаг вперёд, плавно присаживаясь на край старой койки. В глаза ей не смотрит, наблюдая, как тяжело и часто поднимается чужая грудь — только сейчас, впервые за всё время находясь достаточно близко, чтобы слышать, как она хрипит от боли при каждом вдохе. — Ты уверена? Если сейчас выгонишь — потом назад не позовёшь. И подумай о моём предложении. Даже если переживёшь это — я единственная твоя семья. Я — единственный человек, который вообще к тебе приходит. Лия не отводит от него широко раскрытых глаз: будь у неё возможность, она бы заглянула, что у него внутри, в самой голове, и почему там всё меняется по дням недели. Сегодня Марк был словно другим человеком. — Я тебя не звала. Ты сам прибежал. И хватит уже, — взгляд теряется, язык неловко спотыкается на словах, не зная, что ещё можно добавить. — Но ты и не остановила, — он мягко касается пальцем её подушки, скользя чуть ближе к плечу, но так и не прикасаясь к телу. — Даже сейчас ты говоришь, чтобы я ушёл, но лежишь и ждёшь, что я останусь. Ну как всегда. — Я не шучу. Сваливай. — Я же предлагаю тебе брак как лучшее будущее, Лия. Я забочусь о тебе, — и, наконец, поднимает мрачные глаза. — Я думал, ты будешь очень рада. — Я буду рада, если ты уйдёшь и больше никогда не появишься на пороге этой палаты. Марк улыбается: — Ты же меня любишь. Лия собирается что-то сказать, но затыкается, не в силах отрицать очевидное. Пальцы начинают дрожать от злости и безысходности, боль в рёбрах под слоями бинтов и перевязок нарастает, распространяется по телу и жгучими волнами ползёт по коже. Кажется, невыносимая боль от ран, которую до сих пор сдерживали постоянные обезболивающие, выходит за пределы и вырывается в громкое: — Больше своей жизни. Но сейчас просто уйди, — и добавляет слишком нетерпимо: — Прошу, уходи. Не могу тебя видеть. Марк выжидает не больше минуты, после чего мягко кивает и спешит удалиться — делает это крайне громко: из-за того, что двери после себя он захлопнул слишком сильно, букет сбоку свалился со столика, падая на грязный пол палаты. Завтра Марк попробует ещё раз, но уже с другой стороны.

97/68

Дома уныло, слишком мало тепла и человеческого участия — Марк уже несколько дней не ночевал в квартире, вместо этого всё время проводя в тюремной больнице возле палаты Лии. И, скорее всего, домой он больше не вернётся, планируя полностью переселиться в военную казарму. На столе аккуратно лежат бумаги с незавершённой, недоделанной идеей новой работы. Целый месяц он к ней не прикасался. Работа оборвалась и лежит мёртвой, недоношенной, бессмысленной. Вместо того чтобы завершить её, он идёт с тысячами таких же, как он, на край света, потому что обязан защищать и потому что истории понадобились его физические силы. Теперь он идёт отдавать свою жизнь, толком даже не понимая, что было в его голове, когда он добровольно мобилизовался, толком даже не узнав о деле, ради которого идёт умирать. Просто так он попытается сделать что-то важное для других. В мире есть люди более значимые, более талантливые и лучшие, чем он — и те идут умирать. Так часто говорила Лия: те, кто боится смерти, уже мертвы — они трусы. Тогда, два месяца назад, ещё до того как Марк ушёл в солдаты, Лия говорила уверенно: — Стоит ли вообще переживать из-за какой-то одной, неважной жизни ради великого дела? Никто не хочет умирать на войне. Но раз война есть, то стыдно бояться за свою шкуру. Такие люди — трусы, которые предпочитают бросить других в ад, чем потом вместе войти в рай. Марк также ясно помнит разговор с Лией две недели назад. В нём не было прежней лёгкости и непринуждённости слов, как прежде. Значит, дело было вовсе не в трусости.

97/68

Марк всё же решил не навещать Лию следующие два дня. Вместо этого он успешно навестил большинство друзей и родственников, которые так активно хвалили его за смелость и сочувствовали из-за его жизни. Многие благодарили. В субботу он тоже не пришёл. Лия не давала о себе знать — вероятно, была слишком обижена и зла на проявления жалости. Не хотела видеть ни Марка, ни его военную форму. Несмотря на это, в последний день своего мнимого отгула — в воскресенье — Марк появился на пороге тюремной больницы, полностью одетый в военную форму. Он уже предвкушал, что ему скажут и с каким выражением лица это будет происходить. Уже знал, что скажет он сам. Уже подготовил километровые извинения и держал нечто очень важное и искреннее в глубине души. Сегодня он точно не причинит ей боли. Поэтому вместо букета цветов он держал в руках два стаканчика тёплого чая, пакет из книжного магазина и листочек, на котором записал всё, что должен сказать — чтобы ничего не забыть. Лия скажет, что он дебил, но пусть уже скажет. Медсёстры на ресепшене наконец-то смотрели с одобрением. Он улыбнулся им с довольством, получив заряд поддержки, и почти вприпрыжку направился к левому крылу. Завернув за нужный угол, остановился прямо напротив нужной палаты и встал, как вкопанный. Все слова напрочь отбило переживание внутри груди — на него, косо взглянув всеми возможными косыми взглядами, смотрела дежурная медсестра. Марк перевёл взгляд на уже починённую ручку двери палаты и снова на медсестру. Снова на ручку и на медсестру. А затем мягко, словно касаясь чего-то самого нежного в мире, он приоткрыл дверцу, получая одобрительный взгляд медсестры. Марк наконец свободно вздохнул, широко распахнул дверь и застыл на пороге с дружелюбной улыбкой. Но в палате никого не оказалось. Кровать была аккуратно заправлена, а признаков присутствия людей в комнате не было. Осознание пришло постепенно: Лию всё же перевели в центральную больницу. Но кто... Дальше пришло ещё большее облегчение — это означало, что ей невероятно повезло. Но ему всё равно нужно её увидеть — времени до отъезда в военный городок крайне мало, и он обязан успеть. По-другому просто не могло быть. Нужно успеть к ней. От приятного предвкушения по лицу неконтролируемо расползлась влюблённая улыбка, и Марк, лишь успев переставить чашки с чаем на столик увхода, встретился взглядом с главным врачом в коридоре. Тот держал в руках утренний кофе и уже что-то обсуждал с дежурной медсестрой. Впервые за всё время Марк так нелепо обрадовался своей удаче. Марк не помнит, что он ему говорил, и не помнит, что потом говорил сам врач, кроме одной лишь фразы, которая осела в голове до конца жизни: «Лия скончалась утром.»

97/68

Вокруг него простиралось широкое поле, окружённое белыми холмами с деревьями, покрытыми инеем. Небо было низким и мрачным, чувствовалась оттепель. В воздухе трещали автоматные очереди, время от времени гремели миномёты; дым от взрывов поднимался с одного из холмов и медленно опускался на поле. Через него продвигалась тёмная масса людей в военной форме. При внимательном взгляде можно было различить отдельных солдат: кто-то уже лежал неподвижно, а кто-то двигался вперёд, хотя до цели ещё было далеко, и с каждой минутой их становилось всё меньше. Батальон резерва, лежавший в снегу с автоматами в руках, внимательно наблюдал за противником, следя за каждым их шагом. Влево — смерть; вправо — тоже не живой, так что наконец настало время быть осторожными и думать о прожитой жизни. Солдатов плечом к плечу Марк знал хорошо. Трое ещё были студентами, у одного из старших — дети, как и у того, кто находился слева. За спиной стоял старший, почти дед, лет пятидесяти как минимум — у него тоже была семья. Все они были лучше, талантливее и важнее него — и все здесь. Кто-то с левого фланга закричал, и батальон оживился. В воздухе пролетели пули, кто-то кричал о носилках и предупреждал о стрельбе. — Встретимся с вами в аду! — закричал один из солдат. Визжала и взрывалась граната, подбрасывая снег и пыль. Рядом прогремел выстрел, и солдат почувствовал, как земля под ним содрогнулась. Он упал лицом в холодный снег, мороз мгновенно обжёг щеки. Подняв голову, он увидел товарища, лежавшего неподалёку: тело было неподвижно, руки раскинуты, спина выгибалась под неестественным углом. Ещё одна пуля пронеслась по воздуху, оставив тёмный след на шлеме рядом. В тот серый утренний час, когда его не стало — когда он сделал последний вдох, он не умер сразу: просто сердце в груди остановилось, кровь остыла, и он навсегда уснул.